Глава 10: (Правда) на Грани

***

— Тут больная проблема, — констатировал Айзава, и Изуку заметил, как его взгляд, тяжелый и лишенный всякой игры, лениво скользнул в его сторону, указывая на него самым недвусмысленным образом. — В прямом, а не в переносном смысле этого слова. Маленькая, почти миниатюрная старушка, восседающая на своем высоком, похожем на трон врачебном стуле, плавно развернулась лицом к вошедшим. Ее мудрые, всевидящие глаза, хранящие память о бесчисленных спасенных жизнях, расширились, приняв в свои глубины искалеченное, исполосованное ссадинами и синяками лицо Мидории. В них отразилась не столько паника, сколько профессиональная концентрированность, смешанная с легкой грустью. — Только начало недели, а уже первые покалеченные, — произнесла Исцеляющая Девочка, Чие Шузенджи, прищуриваясь и продолжая с пристальным вниманием разглядывать юношу, словно мысленно составляя список всех его повреждений. Она медленно, с выражением глубокой печали, покачала головой, прежде чем издать свой вердикт, обращенный в пространство, но адресованный ему: — Садись туда, мой хороший, — ее палец, худой и испещренный прожилками, указал на ближайшую койку, застеленную до болезненной белизны стерильной простыней, которая казалась ослепительным пятном в полумраке кабинета. Изуку инстинктивно повернул голову, бросив взгляд на Айзаву, ища в его лице хоть какую-то подсказку, малейший намек на то, что ему следует делать. Но тот оставался недвижим, как скала, все так же стоя в проходе, загораживая собой дверь, став живым воплощением неотвратимости происходящего. Юнец, испустив тяжелый, сдавленный вздох, полный обреченности, сделал первый неуверенный шаг навстречу этой белоснежной койке, которая слепила глаза, отражая падающие из окна лучи заходящего солнца. Он отметил про себя, что запах в кабинете остался неизменным с его прошлого визита — стерильный, холодный аромат антисептиков, смешанный с едва уловимым сладковатым духом лекарственных трав, тот самый запах, который навсегда врезался в его память еще с детских лет, когда он, будучи маленьким и беззащитным, приходил с матерью к врачу при очередной затяжной простуде или травме, полученной во время дворовых игр. Мидория, преодолевая последние сантиметры, остановился вплотную у койки и, с силой уперевшись ладонью о ее холодный металлический край, медленно, почти ритуально опустился на нее. На этот раз жесткая поверхность ощущалась по-другому — она манила к себе, обещая забытье и покой. Ему до смерти хотелось спать, силы были на исходе, а больничный матрас казался невероятно мягким, таким непохожим на продавленный, скрипучий топчан в приюте, он напоминал ему о доме, о той далекой, почти стершейся из памяти безопасности. Солнечный свет, пробивавшийся из окна позади, упал на его спину, облив ее слабым, но ощутимым теплом, которое, казалось, проникало сквозь ткань спортивной формы, достигая замерзшей кожи. Он с усилием поднял голову, оторвав взгляд от собственных потрепанных ботинок, и устремил его вперед, прямо на фигуры Сотриголовы и Исцеляющей Девочки, которые теперь составляли единый, неразрывный судебный трибунал. — ...И не на уроке, говоришь? — старушка вновь медленно, с выражением глубокого сомнения, качнула головой и, легонько оттолкнувшись от своего стола, отправилась на стуле с колесиками в сторону Мидории, ее движение было плавным и беззвучным. — И где же это ты умудрился так изувечиться, если не в стенах нашей академии? — задалась вопросом целительница, уже приближаясь к нему и не спеша, с профессиональной тщательностью, начинала визуальный осмотр ран Изуку, ее взгляд скользил от свежих ссадин на лице к неестественной бледности его кожи. Мидория внутренне напрягся, ощутив, как каждый мускул его тела сжался в ответ на прозвучавший вопрос. Он не был до конца уверен, был ли он адресован лично ему или просто брошен в воздух, но он физически чувствовал, как тяжелый, ожидающий взгляд Исцеляющей Девочки давит на него, требуя ответа. Сердце заколотилось в груди с такой силой, что ему показалось, будто оно вот-вот выпрыгнет через горло; в глазах потемнело, когда он снова посмотрел на Айзаву. Взгляд героя был все тем же — непроницаемым, оценивающим и сверлящим, а выражение его лица оставалось невозмутимо-серьезным. Изуку пронзила мысль, холодная и острая, как лезвие: сразу после этого визита к целительнице его ждет кабинет директора Незу, где его будущее будет перевешено на чаше весов. Изуку, заставив себя, перевел взгляд обратно на Исцеляющую Девочку, которая все так же смотрела на него с странной смесью искренней заинтересованности и неподдельной обеспокоенности. Он понимал, что подземный герой, ставший его немым стражем, тоже ждет объяснений, и промедление только усугубляет подозрения. Мидория не собирался, да и не мог, выложить им голую правду. Если он скажет, что на него напали, в его историю попросту не поверят. Они решат, что он сам ввязался в драку, полез на рожон и пострадал по своей же глупости. Они не дадут ему и шанса оправдаться, они не поверят линчевателю, и тогда его путь лежит прямиком в тюрьму. В ту самую тюрьму, рядом с обитателями которой он, по их мнению, и так уже находился. — С лестницы упал, — прошептал он, и слова вырвались у него на выдохе, тихие, почти беззвучные. Не от стыда или страха разоблачения, а от тотального истощения, от невозможности заставить свои голосовые связки работать громче. Это оправдание звучало до абсурда глупо, заезжено и неправдоподобно, как дешевая отмазка в плохой школьной драме. — Там было темно... Не заметил ступеньку... Споткнулся на лестнице, — он выдавливал из себя короткие, рубленые фразы, между которыми возникали мучительные паузы, будто ему не хватало воздуха, чтобы произнести их целиком. Изуку уставился в пол, чувствуя, как жгучая волна стыда заливает его изнутри. Это было так нелепо, так унизительно. Юнец резко поднял голову и мгновенно встретился взглядом с Айзавой. Тот стоял со слегка приподнятыми бровями, и на его лице читалось не столько удивление, сколько глубокая, почти уставшая уверенность в том, что он слышит ложь. Чие же, казалось, приняла его слова на веру. Старушка снова покачала головой, и в ее движении сквозила бездна сожаления. — Аккуратнее надо быть, юноша, — произнесла она, и ее теплые, несмотря на возраст, руки потянулись к его лицу, чтобы оценить масштаб повреждений. Ее прикосновения были легкими, почти невесомыми, а аккуратные нажатия на воспаленные скулы и разбитый лоб не вызывали и доли той адской боли, которую он испытывал тогда, в переулке. Возможно, он действительно ее не чувствовал, оглушенный собственным страхом и истощением, а возможно, его тело просто перестало адекватно реагировать на раздражители. Исцеляющая Девочка что-то бормотала себе под нос, тихо и неразборчиво, продолжая свой осмотр. Ее взгляд был на удивление внимательным, серьезным, всевидящим; она словно сканировала его с головы до пят, временами щурясь или хмурясь, отмечая про себя каждую царапину, каждый синяк. Затем, движением внезапным, но на удивление плавным, словно в замедленной съемке, ее ладонь оказалась у него на лбу. Ладонь целительницы показалась Изуку невероятно теплой, почти горячей, согревающей его изнутри. Он даже не осознавал, насколько ему было холодно в этом стерильном кабинете, пока ее живое тепло не коснулось его кожи. — Тебе холодно? — быстро, почти стремительно спросила целительница, ее пальцы уже перешли к его рукам, оценивая температуру и влажность его ладоней. Он смотрел на героиню, его зрение периодически затуманивалось, и окружающий мир плыл в размытых, нечетких пятнах, заставляя его щуриться, чтобы хоть как-то сфокусироваться на ее лице. Он слабо, почти незаметно кивнул в ответ на ее вопрос, чувствуя, как непослушные, волнистые пряди волос дергаются в такт этому движению. Это кивание было не просто подтверждением физического состояния — оно было знаком капитуляции, молчаливым признанием собственной уязвимости перед этим проницательным, всевидящим взглядом. С быстрым, но глубоким вдохом, полным профессиональной решимости, Шузенджи повернулась лицом к Сотриголове, который за все это время не изменил своей позы неподвижного стража, вмурованного в дверной проем. Ее голос прозвучал четко и бесстрастно, как у врача, зачитывающего диагноз: — У него наблюдается выраженная бледность кожных покровов, признаки гипотермии и голос ослаблен до шепота с элементами дисфонии. — Ее взгляд, тяжелый и полный скрытого смысла, встретился со взглядом Айзавы. — Это классические симптомы значительной кровопотери и тотального истощения ресурсов организма. Его тело работает на пределе своих компенсаторных возможностей. Если его история о падении с лестницы и правдива, — она намеренно сделала акцент на слове «если», — то это падение должно было быть чрезвычайно длинным и сопровождаться многочисленными встречными препятствиями, чтобы вызвать подобную системную реакцию. — Она сделала паузу, давая своим словам осесть в сознании героя. — Если я запущу процесс полной регенерации в его текущем состоянии, его витальные функции, его сердце и метаболизм, могут не выдержать нагрузки. Сначала — абсолютная стабилизация. Энергия, гидратация, покой. Только потом — исцеление. Ему нужны быстрые углеводы. Взгляд Айзавы, и до того угрюмый, стал еще мрачнее, словно туча, нависшая перед грозой. Он молча кивнул, демонстрируя понимание, и через мгновение, без лишних слов, развернулся и покинул медицинский кабинет, оставляя Изуку наедине с целительницей. Но прежде чем дверь захлопнулась, он бросил на юношу короткий, непростой взгляд, в котором читалось что-то среднее между подозрением, ответственностью и глухой, невысказанной досадой. Сердце Изуку, только-только начавшее успокаиваться, вновь застучало с бешеной скоростью, отдаваясь глухими ударами в висках. «Если его история правдива...» Эти слова, произнесенные с такой медицинской беспристрастностью, жужжали в его ушах, как назойливые осы. Если... Мидория отдавал себе отчет, что даже самое жестокое падение с лестницы не могло бы привести к таким системным повреждениям, которые описывала Чие. Голова снова заныла, на этот раз от осознания собственной провальной лжи. Он понял, что Чие, с ее опытом, наверняка заподозрила неладное, увидела нестыковки между его словами и картиной травм. Его мысли спутались, пошли вкривь и вкось; окружающий мир погрузился в зыбкую, ватную тишину, а его собственные глаза, как ему казалось, стали стеклянными, пустыми, не видящими и не осознающими ничего вокруг. Чувство тошноты, до этого тлеющее где-то глубоко внутри, с новой силой подкатило к самому горлу, горьким и неприятным комом. Изуку почти не ощущал и не придавал значения прикосновениям теплых, опытных рук целительницы, которая с методичной точностью управлялась с ватными тампонами и пузырьками с антисептиками перед его лицом. Похоже, она оказывала ему необходимую доврачебную помощь, тщательно очищая и дезинфицируя раны, прежде чем накладывать на них стерильные компрессы и пластыри. Ее движения были выверенными и плавными, но для его воспаленного сознания они казались резкими, неестественными. Все ее действия происходили будто в замедленной, плохо смонтированной киноленте, где кадры то растягивались до бесконечности, то проносились с головокружительной скоростью. Ожидание возвращения Айзавы ощущалось как неимоверно долгое и мучительное испытание, усугубляемое ноющей болью во всем теле и постоянными, подкатывающими к горлу рвотными позывами. Желудок, пустой и скрученный в тугой, болезненный узел, сводило от пустоты. Изуку даже не мог припомнить, когда он ел в последний раз. Слюноотделение стало настолько обильным, что ему приходилось постоянно сглатывать, а в горле стоял противный медный привкус. Ему казалось, что в любой момент его желудок, доведенный до отчаяния, начнет переваривать сам себя. И вот, сквозь пелену нарастающей слабости и помутненного сознания, он уловил звук тяжелых, но быстрых и решительных шагов, которые заставили его спящее, отрешенное сознание вздрогнуть и попытаться вернуться к реальности. Сквозь замыленные, готовые сомкнуться веки он с трудом узнал темный, знакомый силуэт в дверном проеме. Сотриголова вернулся, и, что удивительно, даже с его загипсованными руками, он с видимой легкостью держал небольшой металлический поднос. — Довольно быстро, спасибо, Айзава, — поблагодарила подпольного героя Исцеляющая Девочка, и в ее голосе прозвучала искренняя признательность. Она быстрыми, но точными и экономными движениями забрала поднос из его рук, сноровисто избегая касаться гипсовых «наручников», и поставила его на белый, начищенный до блеска прикроватный столик, стоявший рядом с койкой. Затем она развернулась к Изуку и всунула ему в неподвижные, холодные пальцы алюминиевую ложку. Прикосновение холодного металла заставило его вздрогнуть. — Ешь, юноша, — ее голос прозвучал мягко, но настойчиво. — Хорошо слышимое, прямо-таки оперное пение твоего желудка говорит само за себя. Не заставляй его ждать дальше. Мидория медленно, с трудом отвел взгляд от рук целительницы и перевел его на принесенную Айзавой еду. Он и правда не осознавал, насколько громко и требовательно урчал его желудок, оглашая стерильную тишину кабинета. На подносе стояла простая белая тарелка с горкой горячего, пропаренного риса — той самой базовой, но питательной едой, которой он часто питался в академической столовой, — и стояла кружка с дымящимся черным чаем, источавшим терпкий, согревающий аромат. Еда, такая долгожданная и желанная всего несколько минут назад, теперь, находясь в нескольких десятках сантиметров от него, вызывала лишь новый приступ тошноты. Запах свежеприготовленного риса достиг его ноздрей, и это спровоцировало резкий, спазматический позыв, горькая желчь снова подкатила к самому горлу. И все же, сквозь это физическое отвращение, он продолжал слышать настойчивое, животное урчание в глубине своего существа. Он продолжал ощущать голод — глубокий, всепоглощающий и безжалостный. Ложка едва не выскользнула из его ослабевших пальцев, когда юнец, собрав всю свою волю в кулак и пересилив подступающую тошноту, все же приступил к еде. Изуку было откровенно, до мозга костей, плохо. Внутри него бушевала гражданская война между истощенным телом, требующим топлива, и измученной нервной системой, отвергающей любую попытку чего-либо проглотить. Ему до смерти хотелось, чтобы это мучение поскорее закончилось. Хотелось, чтобы закончилось все — эта боль, эта слабость, этот страх, это давление, которые навалились на него спустя долгое относительного затишья и обрушились разом, сокрушительной лавиной. В этот момент, под пристальными взглядами героя и целительницы, Мидория, казалось, плюнул на все свои гордые принципы и самоуверенные клятвы, лишь бы получить помощь, которая избавила бы его от этого физического ада. Даже когда-то сломанные в драках конечности не приносили столько тотального, изматывающего страдания, сколько приносила эта гремучая смесь из тошноты, раздирающей головной боли и полной потери контроля над собственным телом. Время, в течение которого он механически, почти безвкусно поглощал пищу, вызывающую у него рвотные позывы, растянулось в его восприятии в вечность. Чувство глубочайшего дискомфорта, физического и морального, стало его единственным неизменным спутником. И сквозь этот туман самоощущения он непрерывно чувствовал на себе пристальный, неотрывный взгляд Сотриголовы. Этот взгляд был тяжелым, как свинец, и холодным, как сталь; он будто заковывал Изуку в невидимые, но прочные цепи, лишая его последних иллюзий о том, что происходящее останется между ним и целительницей. Но это страдание, это унизительное, но необходимое действо, предпринятое ради собственного выживания и возвращения к хоть какому-то подобию нормального самочувствия, подошло к концу — не постепенно, а словно оборвалось в считанные секунды. Изуку больше не чувствовал острого, мучительного голода, но странная, гнетущая пустота в самой сердцевине его существа, равно как и остаточные боли, не покидали его. Веки налились свинцом, становясь невыносимо тяжелыми, и настойчиво, помимо его воли, закрывались. Его неудержимо клонило в сон, тело требовало немедленного отключения для хоть какой-то перезагрузки. Все вокруг окончательно поплыло, потеряло четкие очертания; он перестал осознавать, что именно делает с ним Исцеляющая Девочка, какие еще манипуляции она производит. И когда он почувствовал, что его мягко, но настойчиво переводят в горизонтальное положение, а его голову пристраивают на невероятно мягкую, белоснежную и прохладную подушку, его глаза закрылись сами собой, без всякой команды с его стороны. Сознание отключилось, как перегоревшая лампочка, погрузив его в глубокий, бездонный и небыстрый сон, где не было ни боли, ни страха, ни лжи.

***

За окном царила глубокая, бархатистая ночь, безлунная и холодная. Блеклые, одинокие звезды, словно редкие серебряные блестки, были рассыпаны по бескрайнему темно-синему, почти черному полотну неба, когда Изуку с тихим, почти болезненным стоном, исходящим из самой глубины его существа, с неимоверным трудом разлепил свои тяжелые, словно налитые свинцом веки. Приглушенный, мягкий свет ночной лампы в медицинском кабинете на мгновение ослепил его, заставив поморгаться, и в глазах заплясали темные и светлые пятна, постепенно складываясь в очертания знакомого помещения. Голова, к его удивлению, лишь слегка и тупо ныла, напоминая об отголосках недавнего кошмара, но все остальные, еще недавно невыносимые боли — острые, пронзительные, раздирающие — куда-то исчезли, отступили, оставив после себя лишь странную, зыбкую пустоту и легкую, почти эфемерную ломоту в костях, как после долгой и изматывающей лихорадки. С ощущением, граничащим с отрешенным любопытством, Изуку медленно, чтобы не спугнуть это хрупкое состояние покоя, приподнялся на локтях, заставляя мышцы спины и плеч мягко напрячься. Никакой стреляющей, знакомой до боли реакции не последовало. Он принял сидячее положение, и его взгляд упал на непослушные, темные кудрявые пряди волос, которые, словно живые, упали ему на лицо, частично заслонив обзор. Он машинальным, почти бессознательным движением откинул их назад, и его глаза, теперь уже ясные и сфокусированные, принялись внимательно, с методичностью хирурга, осматривать его собственное тело. Его взгляд, полный немого вопроса, обратился сначала к левой руке, к тому месту на предплечье, где еще несколько часов назад красовался огромный, желто-лиловый синяк, красноречивое свидетельство сильной руки, сжавшей его с силой стального капкана. Теперь кожа там была чистой, бледной, лишь чуть более прохладной на ощупь, но абсолютно гладкой. Он коснулся этого места пальцами правой руки, и подушечки его пальцев ощутили лишь упругость здоровой кожи. Затем его пальцы, дрогнув, переместились к лицу. Ни пластырей, ни компрессов, ни следов запекшейся крови. Он провел пальцем по губе — она была целой, без знакомого шершавого разреза. Крыло носа было ровным, без ранки от удара каменными костяшками. Подбородок, который с такой силой встретился с асфальтом, был гладким. Лоб, разбитый тогда о стену, не отзывался болью при прикосновении. — "Все в порядке..." — пронеслось в его голове первой, еще сонной и не до конца осознанной мыслью, легкой, как дуновение ветерка, и от этого не менее чудесной. Это была не просто констатация факта; это было глубинное, почти физическое ощущение целостности, которого он был лишен так долго, что уже начал забывать его вкус. Юноша, подчиняясь внезапно нахлынувшему порыву, продолжил осмотр с почти детской дотошностью. Он аккуратно, почти робко, словно боясь разрушить чары, приподнял край своей спортивной куртки и футболки под ней. Его взгляд упал на бок, на то место, где должен был цвести уродливый, фиолетово-желтый синяк размером с его ладонь — немое свидетельство удара, от которого у него перехватило дыхание тогда, в переулке. Теперь там была лишь бледная, чистая кожа, проступающая ребрами. Ничего. Словно и не было ничего. Словно тот кошмар был просто дурным сном. — Как самочувствие? — рядом, из-за его спины, прозвучал нежный, бархатистый голос, исполненный искренней, почти материнской заботы. В этом голосе не было ни казенного любопытства, ни скрытого подтекста — лишь теплое, неподдельное участие. Изуку плавно, без резких движений, повернул голову в сторону голоса. Его взгляд встретился с взглядом Исцеляющей Девочки, которая сидела за своим столом, отложив в сторону какие-то бумаги. Она смотрела на него не так, как Айзава — не испытующе и не сверляще, а мягко, внимательно, с той мудрой, всепонимающей добротой, которая, казалось, способна была исцелить не только тело, но и душу. И от этого взгляда, такого знакомого и такого забытого, в его груди зародилось и стало набирать силу до боли знакомое, согревающее самое сердце чувство — чувство безопасности, покоя, того, что о тебе действительно заботятся. — Нормально, — прохрипел он в ответ, и его собственный голос, хриплый и слабый, отдался легким, саднящим першением в пересохшем горле, напоминая о недавнем истощении. Шузенджи кивнула с удовлетворением, ее глаза лучились тихой радостью. — Не морозит? Не знобит? — снова спросила она, ее взгляд скользнул по его рукам, словно проверяя, не побелели ли от холода пальцы. Мидория, все еще находясь под воздействием остаточной вялости и этого странного, мирного состояния, лишь заторможенно, почти машинально помотал головой в ответ. — Тогда поднимайся, — из самого темного, затененного угла медицинского кабинета, откуда Изуку его совсем не ожидал, донесся низкий, грубоватый, пропахший дымом и бессонными ночами мужской голос. Он прозвучал несколько тише обычного, приглушенный сумраком, но от этого его властная интонация не стала менее весомой. Взгляд Изуку мгновенно, словно на невидимой нити, дернулся в сторону того угла, и сердце его на мгновение замерло, а потом упало куда-то в пятки. Там, сливаясь с тенями, неподвижный, как изваяние, сидел в кресле Сотриголова. Юнец резко нахмурился, и по его спине пробежала холодная, неприятная мурашка. Осознание того, что все это время, пока он осматривал себя с таким наивным облегчением, мужчина наблюдал за ним, было подобно ушату ледяной воды. Он видел его, видел, как он с детским изумлением искал следы своих ран, те самые раны, которые он так тщательно скрывал и которые были расположены в таких местах, что их невозможно было получить при простом падении лицом вперед. Появилось острое, щемящее чувство, будто он, маленький мальчик, попался на воровстве конфеты, и теперь его ждет неминуемая, суровая кара от самого строгого родителя. — Мидория, — снова обратилась к нему Чие, и в ее голосе зазвучали профессиональные, предупредительные нотки. — Запомни раз и навсегда: не стоит сразу же после исцеления бросаться в омут прежних, особенно интенсивных нагрузок. Твои видимые раны затянуты, клетки восстановлены, но полное, стопроцентное восстановление энергетического баланса, нейронных связей и мышечной памяти может быть достигнуто только естественным, постепенным путем, дающим телу время на адаптацию. — Исцеляющая Девочка внимательно смотрела на него, и он чувствовал тяжесть этого взгляда, ожидающего подтверждения и понимания. — Нарушение этого правила может привести к рецидивам, куда более серьезным, чем первоначальные травмы. Изуку, все еще чувствуя на себе невидимый, но отчетливый груз взгляда из угла, нервно, почти судорожно кивнул, снова устремив глаза на Айзаву, пытаясь прочитать в его непроницаемом выражении хоть что-то. Мужчина выглядел так же, как и всегда: растрепанные черные волосы, темный, облегающий костюм героя и его фирменный белый, потертый шарф, в который он, казалось, был завернут, как во вторую кожу. И, конечно же, гипсовые «наручники», безмолвно напоминающие о его собственной уязвимости и о той цене, которую платят те, кто выходит на передовую. Сотриголова беззвучно поднялся с кресла и, не говоря ни слова, ступил в коридор, всем своим видом показывая, что ожидание закончено и промедление более недопустимо. Мидория быстрым, почти резким движением скинул с себя тонкое, но теплое больничное одеяло, которое до этого момента заботливо укрывало его, оберегая его хрупкий покой. Он опустил ноги с высокой койки, и его босые ступни коснулись холодного, гладкого пола. Внизу, аккуратно поставленные рядом, ждали его верные, красные, до невозможности потрепанные ботинки, став частью его образа, его доспехами. Парень с легким раздражением сунул правую ногу в ботинок, промахнувшись с первого раза, и с сердитым выдохом сдул с глаз очередную непослушную прядь темно-зеленых волос. Затем он вступил в привычную, почти ритуальную борьбу с черными, истрепанными шнурками, до замены которых у него, как всегда, не доходили руки. Его пальцы, несмотря на слабость, двигались умело и автоматически, затягивая петли и завязывая намертво затянутый узел. Те же самые, доведенные до автоматизма действия он проделал и с левым ботинком, затянув шнурок наспех, на «отвали». Вставать с этой невероятно мягкой, манящей койки было на удивление тяжело — не физически, а морально. Эта чистота, эта мягкость, этот покой и свет были так притягательны, так кардинально противоположны пыли, скрипу, твердости и вечному полумраку его угла в приюте. Ему отчаянно хотелось остаться здесь, пусть даже под этим стерильным, больничным запахом антисептиков и лекарственных трав, но здесь, а не там, в его холодной, безрадостной реальности. Но тянуть дальше, испытывать на прочность и без того истощенное терпение подземного героя, он не смел. Собрав всю свою волю в кулак, Изуку твердо встал на ноги, ощутив, как кровь с новой силой приливает к конечностям, и неспешным, но решительным шагом направился вслед за своим безмолвным смотрителем. Закрыв за собой с легким щелчком дверь кабинета Исцеляющей Девочки, Изуку с некоторым удивлением обнаружил, что Айзава стоит недалеко, прислонившись к противоположной стене коридора и словно растворяясь в его гнетущей, безлюдной пустоте. Не теряя ни секунды, он быстрым, семенящим шагом направился к мужчине с шарфом, попутно его обостренное восприятие скользило по мрачным, погруженным в ночной сумрак коридорам академии. Темнота, кроющаяся в зенитах высоких, устремленных ввысь потолков, казалась живой, почти осязаемой субстанцией, от которой по его спине пробегали леденящие, неприятные мурашки. Академия UA днем сияла и сверкала от помпезной, почти стерильной красоты, и могло показаться, что она сохраняет этот блеск в любое время суток, но это мнение, как он теперь понимал, было глубоко ошибочным. Ночные коридоры обладали своей собственной, особой, пугающей эстетикой. Стены, окрашенные в светлые тона, ловили и мягко отражали призрачное, бледное сияние луны и тусклый, желтоватый свет редких уличных фонарей, пробивавшийся сквозь огромные витражные окна. Предметы декора — стоящие в нишах бюсты, развешанные по стенам информационные стенды — отбрасывали длинные, искаженные, пляшущие тени, создавая иллюзию движения на периферии зрения, рождая смутное, иррациональное чувство, будто за тобой кто-то неотступно следит. Вся эта картина, при всей своей внешней, сюрреалистичной красоте, наводила на него смутный, глубоко сидящий дискомфорт, будто он по воле случая попал в декорации к изысканному, но оттого не менее жуткому фильму ужасов, где в любой момент из-за угла могло появиться нечто неведомое. — Ты поверил в то, что я упал с лестницы? — внезапный, почти неконтролируемый вопрос, прозвучавший в гробовой тишине коридора на полголоса, сорвался с его губ, нарушив тягостное молчание. Вопрос был адресован спине Сотриголовы, но он знал, что тот его слышит. Мужчина, не оборачиваясь и не замедля шага, лишь на мгновение бросил через плечо неоднозначный, быстрый, как вспышка, взгляд, в котором читалась целая гамма эмоций — от усталого раздражения до чего-то более сложного, похожего на сомнение. Но никакого вербального ответа так и не последовало. — Я провожу тебя, — спустя несколько шагов, на выдохе, произнес Айзава, наконец разворачиваясь в сторону, которая вела к главному входу в академию. — Сейчас на улице темно, а детям, особенно таким... проблемным, как ты, гулять одним в такое время строго противопоказано, — его голос звучал ровно, без насмешки, констатируя факт. — Я не сомневаюсь ни на секунду, что ты в состоянии отбиться от какого-нибудь случайного уличного насильника или грабителя, но, согласно внутреннему регламенту и моим личным обязанностям как наблюдателя, я должен лично убедиться, что ты добрался до места своего проживания в целости и сохранности. — Герой слегка подстебал его, но в его словах не было злобы, лишь сухая, казенная ответственность. Изуку, нахмурившись еще сильнее, странно, с недоумением глянул на спину подземного героя. Он ожидал чего угодно — гнева, обвинений, немедленного препровождения к Незу, — но только не этой, почти отеческой, хоть и вынужденной заботы. Он молча, покорно поплелся следом, когда Айзава вновь тронулся в путь. — Надеюсь, это первый и последний раз в моей жизни, когда меня, как какого-то несмышленыша, будут провожать до самого порога, — проговорил Мидория, и в его голосе, тихом, но отчетливом, зазвучала сдержанная, глухая злоба, больше направленная на саму ситуацию, чем на человека перед ним. — Особенно в исполнении героя. Особенно в твоем, Сотриголова. Изуку не был до конца уверен, известно ли Айзаве наверняка, где он проживает. Он смутно припоминал, что отнес заполненное заявление о согласии на обучение какому-то первому попавшемуся, равнодушному смотрителю в приюте, но не мог с точностью вспомнить, требовалось ли в тех документах указывать точный адрес. Стопроцентной уверенности у него не было, однако сама мысль о том, чтобы привести Сотриголову, Подземного Героя, прямиком к воротам своего убогого пристанища, была для него настолько немыслимой, унизительной и нелепой, что вызывала приступ почти физической тошноты. Как только они миновали массивные, кованые ворота и вышли с официальной, освещенной территории академии на пустынные, погруженные в ночной покой улицы, Айзава чуть заметно сбавил скорость, позволяя Изуку поравняться с собой. Воздух был холодным и свежим, пахнущим влажным асфальтом и далекими выхлопами машин. — Судя по тем отрывочным знаниям английского языка, что ты демонстрировал, один пропущенный урок Сущего Мика не станет для тебя фатальным провалом в академической успеваемости, — раздался спокойный голос Айзавы, нарушая тишину ночи. Голова Изуку была опущена, он смотрел под ноги, но он почувствовал, как на него снова ложится тяжелый, оценивающий взгляд. — Вместо его урока завтра, первым делом, ты зайдешь в кабинет к директору Незу. Айзава сделал намеренную, многозначительную паузу, давая этим словам прочно осесть в сознании юноши. —Он изъявил желание увидеть тебя лично сегодня же, сразу после занятий, дабы удостовериться в твоем состоянии после внезапных двухдневных... каникул. Но, по стечению обстоятельств, сегодня это не удалось. — Последнюю фразу Сотриголова произнес с каким-то странным, трудноуловимым оттенком в голосе, будто в ней скрывался второй, невысказанный смысл. Он шагнул еще раз, и его следующая фраза прозвучала уже без всяких эмоций, холодно и четко, как приговор: —Твои слова о падении с лестницы не выдерживают никакой критики и не звучат правдиво ни на ену. — Айзава остановился как вкопанный, заставляя Изуку тоже замереть рядом. Ночь вокруг внезапно показалась еще тише, еще враждебнее. — Характер и расположение твоих травм под одеждой, которые я успел заметить, выглядят более чем странно, если допустить, что ты падал именно лицом вперед. Чие, со своей стороны, добавила, что все повреждения, и поверхностные, и глубокие, были получены в один и тот же, очень узкий промежуток времени. — Сотриголова повернулся и прямо, не мигая, посмотрел в глаза Изуку, и его взгляд был подобен лезвию. — Ты ввязался в драку. Намеренно. Сердце Мидории на мгновение остановилось, а потом рванулось в бешеной, хаотичной скачке. Холодный ночной ветер, до этого едва ощутимый, вдруг обжег его кожу, проник сквозь тонкую ткань спортивной формы и закутал его ледяным саваном. — Ты решил, не долго думая, выйти в свой самовольный патруль в образе линчевателя? Ты применил свою причуду против них? — голос Айзавы был ровным, но каждый его звук обжигал, как раскаленный металл. — Ты же прекрасно осознаешь, что может последовать за этим нарушением. Ты понимаешь, на каком тонком льду ты сейчас стоишь. Стало не просто холодно, а промозгло, до костей. Стук собственного сердца оглушительно забил в ушах, заглушая все остальные звуки. Он знал, знал прекрасно, чем все это может кончиться! Он знал, что они без колебаний передадут его полиции, если... Если он прямо сейчас, сию секунду, не найдет слов, не сумеет убедить Сотриголову, что случилось на самом деле. — Нет! Я не выходил в патруль! — слова вырвались у него с такой силой, что перехватило дыхание. — Да, я использовал причуду, это правда, но... — он задыхался, сердце бешено колотилось в его груди, словно пытаясь вырваться наружу и доказать свою правоту. — Но? Какое может быть оправдание, если... — начал Айзава, но Изуку, охваченный паникой, резко, почти крикнул, перебивая его: — На меня напали! — Его собственный голос прозвучал оглушительно громко в ночной тишине. Он слишком нервничал, слишком боялся. Он чувствовал, что стоит на краю пропасти, и тонкий канат под ним вот-вот оборвется. — Два ебаных, грёбаных злодея напали на меня! Я использовал причуду, чтобы отбиться от них, исключительно для самообороны! Использование причуды для самообороны не было запрещено, сам Незу говорил, что в такой крайней ситуации это допустимо! Сотриголова пристально, не отрываясь, смотрел на него, на этого трясущегося, отчаявшегося юношу, пытающегося выкрикивать свои оправдания в холодную ночную тьму. — Я возвращался к приюту, а они набросились на меня из засады! Два злодея, один из которых — Стан, за которым ты, если не забыл, безуспешно гонялся несколько лет назад! А второй его любимый напарник — рогатый. Они избили меня, издевались, а потом бросили в том грязном переулке! Я... — Мидория захлебнулся, его мозг лихорадочно искал нужные слова, любые слова, которые могли бы хоть как-то прояснить ситуацию и снять с него тяжкие подозрения. — Я пытался ранить их своими нитями, отбросить, но у них, черт возьми, кожа была слишком толстой, бронированной! Мой квирк, моя собственная причуда, оказалась бесполезной, она мне нисколько не помогла! Юнец говорил отчаянно, искренне, стараясь не думать о самом плохом, о самом страшном исходе. Он чувствовал, как его щеки пылают огнем, но не мог понять — от всепоглощающей злости за свою беспомощность тогда и сейчас, или от слез, которые предательски подступали к глазам, рождаемых чувством полного, животного отчаяния. — Сотриголова, я не хочу в тюрьму, я не хочу, чтобы все на этом закончилось, я говорю тебе правду, ты должен мне поверить! — он почти молил, и его голос на последних словах сорвался в надрывный шепот. Он впился взглядом в неизменное, каменное лицо мужчины, пытаясь найти в нем хоть крупицу понимания. — Все было именно так, как я говорю! Я пытался не использовать причуду, я старался, но оно само, мое тело, оно среагировало инстинктивно, оно... — Хватит, — одним коротким, властным словом Айзава заставил его замолчать. Герой тяжело, устало вздохнул, и в этом вздохе звучала тяжесть всех ночей, всех ран и всех непростых решений, которые ему приходилось принимать. — Так, значит, ты утверждаешь, что просто шел к своему приюту, и на тебя, без всякой причины, напали двое злодеев, которые тебя избили, ты, в порядке самообороны, применил свою причуду, но она оказалась неэффективной, и они, избив тебя, скрылись. — Он пересказал его историю ровным, лишенным эмоций тоном, и это не было вопросом, это была констатация. Изуку, все еще дрожа, лишь энергично, с надеждой кивнул, подтверждая каждое сказанное слово. — Почему именно на тебя? Почему они выбрали тебя? — последовал следующий, логичный и смертельно опасный вопрос. — Они хотели отомстить! — выпалил Изуку, хватая ртом холодный ночной воздух. — Отомстить мне за их "братьев", за других злодеев! За то, что я многих из них покалечил, передал полиции и... — Мидория резко кашлянул в кулак, пытаясь прочистить горло и выиграть секунду на раздумье. Он отчаянно надеялся, что за то, что он утаит кое-какие, самые острые детали, его шанс не будет безвозвратно утерян. Он пытался успокоиться, зная, что Айзава — не тот человек, кто поддается на эмоции, его можно убедить только холодными, неопровержимыми фактами. — Они не стали вдаваться в подробности своих целей, возможно, просто за то, что я отбирал у них подчиненных, мешал их мелким, грязным преступлениям, сдавал их полиции. — Тогда почему они просто ушли? Почему не довели дело до конца? Не обокрали тебя, не прикончили, чтобы избавиться от свидетеля? — Айзава вгрызался в каждую нестыковку, каждую брешь в его рассказе. Мидория набрал полную грудь холодного воздуха, чувствуя, как его сердце с каждой секундой стучит все быстрее и отчаяннее. — Я... я почти потерял сознание там, в переулке, но я помню, что их кто-то позвал, — выдохнул он, пытаясь выудить из затуманенной памяти те обрывки. — Я не придал этому значения тогда, мне было не до того, но они бросили меня именно из-за этого, их кто-то торопил. Тот, рогатый, который был со Станом, он что-то говорил о том, что они наткнулись на меня случайно, что это была незапланированная встреча... — Изуку изо всех сил надеялся, что хоть какая-то часть его слов прозвучит правдоподобно для уха опытного героя. — И как они тебя узнали, если ты, по твоим же словам, не был в своем фирменном прикиде Призрака? — Айзава устраивал настоящий, беспощадный допрос с пристрастием, не оставляя камня на камне. — Стан... Стан видел меня без капюшона! Несколько раз! Он видел мое лицо! — Мидория говорил быстро, захлебываясь. — Когда мы столкнулись в последний раз, год назад, этому ублюдку удалось, в ходе драки, стащить с меня капюшон! Этот грёбаный кусок дерьма тогда сказал мне, прямо перед тем, как сбежать, что он станет сильнее и что он обязательно отомстит. — Изуку на секунду прервался, и его голос дрогнул. — И вот... отомстил же, получается... Сотриголова устало, почти безнадежно выдохнул и неловко, забыв о гипсе, стукнул себя им по лбу, желая, видимо, потереть переносицу в знакомом жесте раздражения. Он стоял молча, мысленно раскладывая его историю по полочкам, сопоставляя ее с известными ему фактами, с поведением преступного мира. — Ладно, — наконец произнес он, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала не уверенность, а тяжелое, вынужденное допущение. — Допустим, они могли отступить из-за появившихся свидетелей или по сигналу свыше. Допустим, Стан, с его опытом и связями, действительно мог тебя опознать спустя время. Он пристально, с новой силой посмотрел на Изуку, и тому снова показалось, будто этот взгляд сканирует самые потаенные уголки его сознания, выискивая малейшие признаки обмана. — Но это порождает новый, еще более важный вопрос, — продолжил Айзава, скрестив руки на груди, и его гипсовые «наручники» издали тихий стук. — Почему они напали именно сейчас? Почему так внезапно, так спонтанно, без тщательного плана? Месть, особенно такая личная, — это не то, что оставляют на волю слепого случая, это блюдо, которое подают холодным, но всегда — с точным расчетом. Твоя история, Мидория, все еще пахнет отчаянной импровизацией и нестыковками. Но... — он сделал намеренную, затяжную паузу, давая этому «но» прозвучать с максимальным весом, — ...в ней теперь появились конкретные детали, имена, приметы, которые в принципе поддаются проверке. Сотриголова тяжело, как бы нехотя, вздохнул, и в этом вздохе была усталость не от одного этого разговора, а от всей его жизни, полной подобных сложных, неоднозначных выборов. — Завтра, как я и сказал, с тобой будет разбираться лично Незу. А я, тем временем, — его взгляд стал острым, цепким, — проверю, нет ли в наших базах данных и в полицейских протоколах упоминаний о неком «рогатом» с подобным описанием, и что вообще известно о деятельности и связях Стана за последние полтора года. Если твои слова, хоть в какой-то, даже самой малой степени, сойдутся с объективными фактами, у тебя есть шанс. Не оправдания, нет. Но шанс избежать самого худшего. Если же нет... — Он не стал договаривать, позволив завершению фразы повиснуть в холодном ночном воздухе куда более весомой, многозначительной и пугающей угрозой, чем любое прямое обвинение или обещание кары. Изуку хотел сказать что-то еще, что-то, что могло бы переломить ситуацию, добавить его словам убедительности, но, кажется, он уже сделал все, что мог. Он выложил все, что было в его арсенале, смешав правду с полуправдой в отчаянной попытке спасти свое будущее. Теперь все зависело от проверки, от воли случая и от решения директора. Может, завтра, во время этой судьбоносной беседы с Незу, что-то переменится, правда каким-то чудом восторжествует и его не передадут в руки полиции. Но он знал, что этой ночью, как и многими ночами до этого, спокойного сна ему не видать. Тревога, холодная и липкая, будет его верным спутником до самого утра. Юнец, опустив голову и сжав кулаки в карманах, молча, покорно позволил Сотриголове проводить его через спящий город до самых мрачных, знакомых ворот его приюта, за которыми его ждала лишь холодная койка и гнетущее ожидание суда нового дня.

***

Монотонные, настойчивые гудки исходящего вызова нарушили гнетущую тишину кабинета, лишенного каких-либо признаков уюта. Мобильный телефон, холодный и бездушный прямоугольник из стекла и металла, лежал на столешнице, лишенной даже намека на беспорядок. Его экран, единственный источник света в погруженной в полумрак комнате, мерцал призрачным синеватым свечением, на котором горел контакт и интерфейс звонка, упрямо ожидающий ответа на том конце провода. — Спасибо, — прозвучал тихий, низкий мужской голос, в котором слышалась привычная усталость, граничащая с полным эмоциональным истощением. Слово благодарности было обращено к высокому блондинистому мужчине, стоявшему рядом. — Выйди. — Не за что, — последовал ответ, прозвучавший чуть громче и выше, с легкой, почти неуловимой ноткой беззаботности, столь несвойственной этому месту. Блондин, чьи черты терялись в сумраке, коротко и дружелюбно подмигнул своему мрачному собеседнику, словно пытаясь разрядить атмосферу, прежде чем развернуться и бесшумно выйти из комнаты, притворив за собой дверь с тихим, но отчетливым щелчком, окончательно изолировав Айзаву от внешнего мира. Вскоре навязчивые гудки прекратились, сменившись легким шипением эфира, а затем из динамика телефона донесся знакомый, немного хриплый от недосыпа и бесконечных чашек кофе голос. — Алло? — прозвучало на другом конце, и в этом одном слове угадывалась вся усталость долгой ночной смены. — Наомаса, не спишь, надеюсь? — произнес Айзава, ожидая ответа. Его вопрос прозвучал скорее как риторический, лишенный настоящего ожидания ответа. — Было бы у меня на это роскошное время, я бы уже давно отключился где-нибудь в углу на стопке папок, — последовал саркастичный, откровенно уставший ответ Цукаучи. — Так по какой, спрашивается, причине удостоил меня звонком в столь поздний, вернее, столь ранний час, Айзава? В моем опыте, твои звонки редко сулят что-то хорошее и простое. — Информацию узнать надо, — коротко отрезал Айзава, игнорируя оттенок легкой обиды в голосе детектива. — Срочно. — А я-то наивно надеялся, что ты сообщишь мне радостную весть о своем скором прибытии с дымящимся стаканчиком того ужасного, но бодрящего кофе из автомата внизу, — с наигранной, преувеличенной печалью в голосе произнес Наомаса. — Мечты, мечты... Айзава пропустил эту реплику мимо ушей, как пропускал десятки подобных за их долгое знакомство. Сейчас его мозг был занят другим, куда более важным и сложным делом. — Слушай, подними в своих архивах, а заодно и в общей базе, всю информацию по Стану — каменному злодею, — начал он, его голос стал собранным и деловым. — Временной период — примерно год назад. Мне нужен акцент, особый акцент, на его последней документально подтвержденной встрече с Призраком. Найди все, что есть. С другого конца провода немедленно донеслись быстрые, отрывистые, почти механические щелчки клавиатуры. Цукаучи уже переключился в рабочий режим. — Стана? — переспросил детектив, и в его голосе послышалось легкое удивление. — Давненько про этого товарища не было слышно ни слуху ни духу. Кажется, после того случая он в спячку впал. — Он на секунду замолчал, сконцентрировавшись на поиске информации, и щелчки стали еще более частыми и целенаправленными. — Так... Вижу. В начале апреля прошлого года наш Стан действительно светился на радарах, как новогодняя елка, устроил настоящий тур по ночным улицам. Но если сделать конкретный акцент на его столкновении с Призраком... — Голос Цукаучи стал задумчивым, он явно изучал данные на мониторе. — Вот оно. Шестого апреля, в половине второго ночи, в районе Кёбаси была зафиксирована... ну, скажем так, интенсивная словесная перепалка, перешедшая в физическое противостояние. В отчетах указано, что прибывший на место патруль визуально идентифицировал Призрака и... да, самого Стана. Столкновение было коротким, оба скрылись до задержания. Послышался долгий, усталый вздох, словно Цукаучи потер переносицу, чувствуя нарастающую головную боль. — Ну что, это все, что ты так срочно хотел узнать? Или есть продолжение этого увлекательного квеста? — спросил он, и в его тоне снова зазвучала слабая, почти призрачная надежда на то, что его ночной кошмар подошел к концу. — Есть продолжение, — безжалостно разрушил его надежды Айзава. — По той же самой канве. Есть ли у тебя какая-нибудь, даже самая бредовая, информация о неком «рогатом» злодее, который, по некоторым данным, мог ошиваться рядом со Станом в последнее время? — «Рогатый» злодей? — Цукаучи явно напрягся. — Это слишком расплывчато, Айзава. У тебя есть хоть что-то более конкретное? Приметы, примерная причуда, район активности? Айзава на мгновение замер, прикрыв глаза. В тишине кабинета был слышен лишь монотонный гул системного блока компьютера. — Нет, — честно признался он. — Но проверь, не попадался ли Стан в последние, скажем, три дня, в компании кого-либо, кто хотя бы отдаленно подходит под это описание, в протоколах патрулей. Любой инцидент. Цукаучи не ответил, но щелчки клавиатуры с другой стороны снова участились, приобрели новый, более целенаправленный ритм. Ожидание не было долгим. — Ладно, есть кое-что, — наконец проговорил детектив, и в его голосе послышалась усталая удовлетворенность сыщика, нашедшего нужную нить. — Да, ×× апреля, вечерний патруль прибыл на место по вызову с гражданского телефона. Они зафиксировали группу из пяти подозреваемых, троих из которых, самых медлительных или невезучих, благополучно препроводили в участок, а двое... двое, что характерно, ушли. Очевидец, тот самый гражданский, дал довольно смутное, но все же описание черт и примерных причуд сбежавших. По базе... да, их предварительно идентифицировали как Стана и некоего Вадзукая. И да, у одного из них, у Вадзукая, в описании значатся... рогоподобные выросты на голове. Вполне подходит под твоего «рогатого». Айзава молча кивнул в такт его словам, глядя в темное окно, прекрасно понимая, что детектив этого кивка не увидит, но делая это почти машинально, для самого себя, чтобы упорядочить информацию в голове. — Последний вопрос, Наомаса, — голос Айзавы снова стал жестким и собранным. — В том инциденте с группой злодеев. Есть точное место? Адрес, район, перекресток? — Их заметили и впоследствии зафиксировали столкновение с патрулем в районе Кудзё-Хироба, дом 17, — почти сразу ответил Цукаучи, зачитав данные с монитора. После этого он испустил долгий, тяжелый выдох, в котором читалось желание поскорее закончить этот разговор и хотя бы на пять минут прикрыть глаза. — Ну все? Теперь-то точно все? — Да, — Айзава почувствовал, как тяжесть в груди немного сдвинулась с места, уступая дорогу холодной, целенаправленной решимости. Информация, пусть и фрагментарная, но была. И она странным, тревожным образом начинала совпадать с неубедительной историей зеленоволосого юнца. — Спасибо за помощь, Наомаса. Выручил. — Всегда рад помочь, хоть и в столь неестественное для здравомыслящих людей время, — в голосе детектива снова проскользнула легкая шутка, но за ней скрывалось искреннее участие. — До встречи, Айзава. И постарайся не вляпаться во что-нибудь серьезное до рассвета. — Постараюсь, — сухо парировал Айзава, и связь прервалась. В тишине кабинета снова воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь последними, затухающими гудками в трубке, которые вскоре сменились мертвым молчанием. Айзава откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок. Теперь у него были координаты, имена и дата. Осталось самое сложное — сложить этот пазл в единую, логичную картину и решить, что делать с Мидорией Изуку, чья судьба теперь висела на этом хрупком, почти невидимом мостике между правдой и ложью.