Предыстория

Дисклеймер! Хоть в тексте и упоминаются имена Ло и Джон при повествовании, однако настоящие имена персонажей: Ло - Ложкин Алексей Джон- Ложкин Евгений Мать - Ольга Отец - Виктор Сестра - Александра

Глава 1. Первый день в школе.

Город А. Сентябрь, раннее утро. Свинцовое небо едва светлело, когда мама Оля разбудила близнецов. В комнате пахло свежевыглаженными рубашками, новыми ботинками и чем-то неуловимо тревожным — будто сама тишина перед грозой. — Вставайте, солнышки! — голос мамы звучал устало, но с натянутой бодростью. Она уже два часа как вертелась на кухне, успев поставить тесто на пироги и начистить до блеска ботинки мужа. Ло первым сорвался с кровати, как щенок, вырвавшийся на волю. — Урааа! Школа! — закричал он, тряся брата за плечо. — Женя, вставай, а то опоздаем! — Если ты не заткнешься, я засуну тебе в глотку этот дурацкий букет — проворчал Джон, зарываясь лицом в подушку. Его голос был хриплым от сна, но язвительность уже проснулась. — Женя! — мама Оля строго посмотрела на него, но в глазах читалось скорее умиление, чем упрек. — Не порть день. — Он сам начал — буркнул Джон, но все же поднялся, морщась от яркого света комнатной люстры. ___ Кухня. Запах жареных пирожков с капустой смешивался с горьковатым ароматом пережаренного масла. Отец, Виктор, уже сидел за столом, медленно потягивая чай. Его пальцы, покрытые мелкими шрамами от работы с металлом, сжимали кружку так, будто она вот-вот могла сломаться. — Ну что, герои? — хрипло усмехнулся он, окидывая сыновей оценивающим взглядом. — Теперь вас учить будут, как мозги включать. Особенно тебя — он ткнул пальцем в Ло, который уже набивал рот пирогом. — Ага! — радостно ответил тот, даже не заметив подтекста. — Идиот — шепотом процедил Джон, отодвигая свою тарелку. — Витя, не начинай — мама бросила на мужа быстрый взгляд, но тот лишь отмахнулся. — Да ладно, первый раз в первый класс — событие. Он потянулся к бутылке, но жена резко перехватила его руку. — Не сейчас. В воздухе повисло молчание. Ло, не чувствуя напряжения, продолжал жевать, а Джон уставился в окно, где за стеклом медленно падал осенний лист. ___ Дорога в школу. Улицы городка были пустынны. Редкие прохожие спешили по своим делам, не обращая внимания на маленькую процессию: мать в поношенном, но аккуратно выглаженном платье, отец, шагающий чуть позади с мутным взглядом и сигаретой во рту, а также два мальчика — один прыгающий, как заведенный, второй — с лицом, выражающим глубочайшее презрение ко всему происходящему. — Ты вообще понимаешь, куда мы идем? — спросил Джон, глядя на брата. — В школу! — А зачем? — Чтобы учиться! — Учиться можно и дома. Или в библиотеке например… — Но там же будут другие дети! — О ужас… — Джон закатил глаза. Мама улыбнулась, но в глазах читалась усталость. Она знала, что сегодня вечером ее снова ждет смена до полуночи — начальник снова привез крупный заказ, и если она не успеет, то премии не видать. ___ Школьный двор. Здание школы, некогда белое, теперь было серым от времени и копоти. Облупившаяся краска, трещины на стенах, скрипучие качели на пустынной площадке — все это казалось Ло волшебным, а Джон смотрел на это, как на тюрьму, которую тот уже видел ни раз, ведь был частым гостем местной библиотеки. — Посмотри! Вон там вороны! — Ло ткнул пальцем в старую березу, где действительно сидели две черные птицы. — Прекрасный знак. Они прилетели пожирать наши надежды. — Женя! — мама Оля снова сделала строгое лицо, но тут раздался звонок и с родителями пришлось на время попрощаться. ___ Классы. Когда школьный коридор разделил близнецов, Ло рванул вперёд, как на праздник, а Джон замедлил шаг, будто шёл на казнь. — 1 "А" — направо, 1 "Б" — налево! — объявила завуч, и потоки детей разошлись. 1 "А". Ло влетел в класс первым и сразу плюхнулся на ближайшую парту — первую, у окна. — Можно мне здесь? — спросил он, сияя. Учительница, полная женщина с тёплыми морщинками вокруг глаз, улыбнулась: — Конечно, Лёшенька. Ты ведь наш самый быстрый? — Я вообще чемпион! — заявил он, и весь класс похихикал. 1 "Б". Джон вошёл последним, оглядел комнату и без спроса направился к дальней парте у стены. — Садись вперёд — строго сказала учительница, высокая, с жёсткой от лака причёской. — Мне так удобнее — ответил он, не глядя. Она подошла, наклонилась: — Почему? — Чтобы не видеть, как вы будете врать про "дружбу народов" и "счастливое детство". Класс замер. Учительница задержала дыхание — затем неожиданно хмыкнула: — Ну что ж, Женя, сиди где хочешь. Но отвечать будешь за всех. Она поняла — этот мальчик не просто умён. И именно поэтому ей сразу захотелось сделать его своим любимчиком. ___ После уроков. Ло выскочил на улицу, размахивая поделкой из жёлудей: — Жень, смотри, что мы делали! Джон, сидевший на ступеньках с книгой, даже не поднял головы: — Идиотские поделки для идиотов. — А у тебя что? — Он весь урок решал уравнения за седьмой класс — вдруг сказала их учительница, выходя из школы. — Мой новый помощник. Ло округлил глаза: — Вау! Теперь ты как учитель? — Нет — буркнул Джон. — Я как лабораторная крыса. Только меня вместо опытов заставляют учить таких как ты олухов. Но когда он поднялся, в его глазах мелькнуло что-то вроде... гордости? ___ Вечер. Мама Оля вернулась затемно. Папа Витя, как обычно, пропал в гараже. Близнецы сидели на кухне: Ло с восторгом рассказывал о школе, а Джон молча ковырял вилкой холодную картошку. — А завтра мы снова пойдем! — Ло сиял. — Ура-а — монотонно ответил Джон. Мама Оля улыбнулась, но в глазах стояла тяжесть. Она знала: завтра все повторится. И так — каждый день. ___

Глава 2. Выходной.

Суббота. Школьная библиотека. Джон пришел рано утром, когда улицы еще окутывал холодный туман. Дверь библиотеки скрипнула, нарушая тишину, нарушаемую лишь потрескиванием старых батарей. — О-о, наш юный гений пожаловал! —раздался хрипловатый голос из-за стеллажей. Пожилая библиотекарша с седыми волосами, собранными в небрежный пучок, вышла навстречу. Ее глаза лукаво блестели. — Я не сбегаю. Я эвакуируюсь — ответил Джон, направляясь к своему привычному месту у окна. — Ага, как Наполеон из Москвы — фыркнула библиотекарша — Ну и что сегодня будем изучать? Философию? Физику? Или опять что-нибудь запрещенное? Джон потянулся к полке с научными журналами: — Если бы у вас было что-то действительно запрещенное, я бы уже это нашел. Библиотекарша притворно всплеснула руками. — Ох, дерзкий! Ну ладно, раз ты такой умный, вот тебе задачка: почему, если ты такой гений, до сих пор не научился говорить без яда? — Потому что глупость окружающих — лучший катализатор для сарказма —парировал Джон. Она рассмеялась и ушла, бормоча что-то про "невыносимых вундеркиндов". Джон погрузился в чтение, изредка делая пометки в потрепанной тетради. ___ Гараж. То же время. Ло сидел на ящике из-под инструментов, наблюдая, как отец копается в моторе старого "Москвича". Воздух был пропитан запахами машинного масла и табака. — Пап, а почему он не заводится?— спросил Ло, указывая на двигатель. — Потому что ему уже тридцать лет, как и мне, сынок — хрипло ответил Виктор — Всё, как у людей: ломается, устает... Ло помогал отцу, подавая инструменты и держа фонарик. Когда гайка упала под машину, он ловко подхватил ее. — Молодец — похвалил отец, потрепав его по волосам — Не то, что твой брат. Тот бы еще лекцию прочитал, как я всё неправильно делаю. — Женя просто умный... — пробормотал Ло. — Умный, да... — отец сделал глоток из фляги — Только ум — он разный бывает. Ты вот руками работать умеешь. Это тоже ум. ___ Вечер. Джон вернулся домой с пачкой исписанных статей. Ло, жующий холодные котлеты на кухне, спросил: — Где пропадал? — В цивилизации — бросил Джон бумаги на стол. — О-о, опять умничал? — А ты, как я вижу, опять играл в помощника механика. Ло засмеялся. — Зато папа сказал, что у меня руки золотые! — Ну да, золотые... — Джон развернул статью — Только вот если бы у тебя еще и мозги были, вообще бы цены тебе не было. — Зато у меня есть ты! — лучезарно улыбнулся Ло. Джон фыркнул — Идиот... — но в его голосе прозвучала почти теплота. Мама Оля, вернувшаяся с работы, застала эту мирную сцену: Ло жует, Джон читает, между ними - спокойствие без ссор. Она улыбнулась, постояв в дверях. Завтра снова будет трудно. Но сегодня - сегодня было хорошо.

Глава 3. Потасовка.

Школьный звонок прозвенел особенно звонко в тот сентябрьский день, когда Ло, будучи всего лишь второклассником, впервые вернулся домой с окровавленными ладонями. Мама Оля, только что пришедшая с ночной смены, уронила сумку с покупками, увидев его разодранные в кровь руки. — Что случилось?! — её голос дрожал от усталости и страха. — Ничего, мам, просто упал — Ло пытался улыбнуться, но боль заставляла его морщиться. За его спиной стоял Джон, сжимая в руках окровавленный носовой платок. Правда открылась позже, когда соседский мальчишка проболтался: Ло закрыл собой Джона, когда старшеклассники решили "проучить умника". Он стоял спиной к кирпичной стене, выставив вперёд ладони, принимая на себя удары за брата. В тот вечер Виктор пришёл особенно пьяным. Увидев перевязанные руки сына, он разразился тирадой о "сопливых тряпках". Мама впервые за всё время резко прервала его: — Хватит! Посмотри на своего сына! Тебе его совсем не жалко?! Ему всего 8! Тишина, повисшая после этих слов, была страшнее криков. Виктор молча развернулся и ушёл в гараж. Ло потом рассказывал Джону, что слышал, как отец бил кулаками по стене, но в тот момент ему было важнее другое - Джон впервые сам перевязал ему раны, его тонкие пальцы дрожали, но делали всё точно, как в медицинском справочнике, что тот одолжил из библиотеки.

Глава 4. Ясно.

Мама узнала, что беременна, в один из редких спокойных вечеров, когда отец пришел домой трезвым. Она сидела за кухонным столом, перебирая детские вещи близнецов, которые хранились в старом чемодане под кроватью. Не успев войти на порог кухни, отец услышал, как к тому обратились. — Витя… — ее голос дрожал. — Я... Я, кажется, беременна. Тишина. Потом Ло, сидевший за столом и ковырявшийся в тарелке с кашей, вдруг вскочил, опрокинув стул: — У меня будет братик?! — Или сестрёнка — поправила мама, улыбаясь сквозь слёзы. Джон, до этого молча листавший учебник по физике, резко поднял глаза. Его лицо оставалось невозмутимым, но пальцы слегка сжали страницу. — Это... хорошо? — спросил он неожиданно тихо. Виктор вдруг рассмеялся — громко, искренне, так, как не смеялся уже многие годы. Встал, обнял жену и потрепал парней по волосам: — Конечно, хорошо. — Еще один источник шума и антисанитарии — пробурчал Джон, но уголки его губ дрогнули. Следующие месяцы были… счастливыми. По настоящему… Отец почти не пил. Он приходил с работы, помогал маме по дому, иногда даже играл с близнецами. В гараже теперь пахло не водкой, а свежей краской — он переоборудовал угол в родительской комнате под будущую детскую. Мама, ушедшая в декрет, теперь возвращалась домой не затемно, а днём, с сумками, полными фруктов и новых тканей для детских вещей. Она шила распашонки сама, укутывая их в мягкие лоскуты, а Ло сидел рядом и помогал, завязывая ленточки своими неумелыми пальцами. — Смотри, Жень, это для малыша! — он тыкал в крошечный носочек. — И что? Он всё равно сразу вырастет — ворчал Джон, но вечерами, когда все спали, подходил к коробке с детскими вещами и осторожно трогал их, будто боясь испачкать. Отец... Виктор впервые за долгие годы приходил с работы вовремя, иногда даже приносил сладости, садился рядом с женой и гладил её живот, слушая, как она смеётся. — Пап, а ты будешь его любить? — как-то спросил Ло. — Кого? — Ну... малыша. Виктор замолчал. Потом потянулся и потрепал Ло по голове: — Конечно буду. Джон, наблюдавший за этим из-за книги, ничего не сказал. Но когда Ло лёг спать, он подошёл к отцу и тихо спросил: — А нас? Виктор посмотрел на него. Долго. Потом вздохнул: — Спи уже. Но в его глазах что-то дрогнуло. ___ Мама Оля, наконец-то могла проводить время с детьми. Она пекла пироги, читала им сказки, а по вечерам они все вместе смотрели старый телевизор, укутавшись в один плед. Даже Джон, обычно замкнутый, стал чаще выходить из своей «скорлупы». Он читал вслух научные статьи, объясняя Ло и маме сложные вещи простыми словами. А однажды, когда мама устала, сам помыл посуду — молча, с видом величайшего мученика науки.

Глава 5. Облачно. Начало бури.

Сашенька родилась в майскую грозу. Когда маму увезли в роддом, отец просидел всю ночь на кухне, не притронувшись к бутылке. Близнецы, прижавшись друг к другу у окна, следили за вспышками молний. — Ты думаешь, она будет на нас похожа? — Ло разглядывал своё отражение в тёмном стекле. — Надеюсь, что нет — Джон скривился, но в его голосе не было привычной язвительности. Когда через три дня маму встречали в роддоме с маленьким свёртком в руках, даже отец не смог сдержать слёз. Фото на фоне, специально украшенной искусственными цветами, стены получилось действительно по настоящему счастливым. Приехав домой, Ло тут же объявил себя главным защитником сестры, а Джон... Джон стоял в дверях, сжав в руках стопку книг по уходу за младенцами. — Ты что, всё это прочитал за три дня? — удивился Ло. — Конечно нет. Это я ещё в прошлом году изучал — буркнул Джон, но когда мама доверила ему подержать Сашеньку, его руки не дрожали, а глаза светились каким-то новым, незнакомым светом. В те несколько месяцев, пока отец держался, в доме пахло детским питанием и свежими пелёнками. Джон в тайне вёл дневник развития сестры, записывая каждый её новый звук, каждое движение. Ло строил смешные рожицы, заставляя малышку смеяться. Казалось, даже воздух в доме стал другим - лёгким и светлым.

Глава 6. Буря.

Сашенька родилась здоровой, громкой и невероятно любимой. Первые три года ее жизни казались подарком судьбы. Все было идеально и даже старые раны уже не тревожили близнецов. Но потом на заводе начались проблемы. Сокращения. Задержки зарплаты. Отец возвращался домой все позже, а в его сумке теперь всегда звенели бутылки. Первым ударом стало увольнение мамы. Ее место отдали «блатной» — дочери начальника цеха. — Ничего страшного — она улыбалась, гладя голову Ло. — Найду другую работу. Но работы не было. А потом… потом началось «оно». Первый раз отец ударил Ло за разбитую чашку. — Пап, я не специально! — Ну ка молчи! Будешь знать, как посуду бить! — удар пришелся в живот. Ло согнулся, захлебываясь воздухом. Джон, до этого игравший с Сашей, резко встал. Его глаза стали холодными, как лезвие. — Тронь его еще раз — прошипел он — и я сожгу тебя, пока ты, будучи лишь пьяным телом, будешь валяться в гараже, ублюдок. Виктор рассмеялся. Но больше в тот день не поднял руку. Но это было только начало. С каждым месяцем пьяные выходки отца становились все страшнее. Однажды он запер Джона в чулане на всю ночь — за «дерзость». Ло просидел у двери до утра, шепча брату сквозь щель: — Я здесь. Я не уйду. А потом был тот вечер, когда отец, разъяренный очередным выговором на работе, пришел домой. Начиная крушить дом, тому под руку попался его нелюбимый сын - Джон, что пытался его успокоить, явно перегнув палку со своим тоном. Ло, спавший в соседней комнате, проснулся от этого звука. Он не помнил, как оказался между отцом и братом, знал только, что должен защитить Джона любой ценой. — Ты! Ты всегда его защищаешь! А кто защитит тебя?! — отец тряс Ло за плечи, и в его глазах читалось что-то большее, чем просто злость. Может быть, отчаяние. Сжав того посильнее, отец откинул Ло в сторону стола. Удар пришелся прямо на угол. Хруст кости. Крик. Джон, как бешеный, набросился на отца, царапая, кусаясь, как дикий зверек. — Сука! Тварь! Я убью тебя! Виктор отшвырнул его в стену. Мать, вернувшаяся с собеседования, застала эту картину: - Ло на полу, с неестественно вывернутой рукой. - Джон с окровавленной губой, держащийся за ударенный бок спины, но все еще пытающийся встать. - Саша, ревущая в углу. В ее глазах что-то сломалось. — Всё. — ее голос звучал тихо, но так, что даже отец семейства отпрянул. — Если ты еще раз поднимешь на них руку… я уйду. И заберу всех. Он не ударил ее — сдержался. ___ В больнице. В отделении неотложной помощи, куда привезла детей мама, перепуганная Саша нарисовала братьям картину - три фигурки под зонтиком. Ло с перебинтованной рукой долго смотрел на этот рисунок, потом резко встал и вышел. Джон нашёл его в больничном дворе, дрожащего от холода в одном больничном халате под которым были несколько слоев бинтов: как оказалось помимо руки, удар пришелся и в живот, да так, что при осмотре оказалось, что появилась небольшая треугольная открытая рана под ребром (ведь удар пришелся прямо на угол), кровотечение из которой не прекращалось даже при попытке заклеить рану пластырем, от чего юным врачам, лишь дежурящим ночью, пришлось ее в срочном порядке зашивать. — Он больше не вернётся — сказал Джон, глядя куда-то в темноту. В его голосе не было ни радости, ни печали - только уверенность. Как предчувствуя, Джон говорил правду. Вернувшись под утро домой, семья не встретила ни пьяное тело, лежащее в углу, ни следов его зверства, ни уж тем более попыток все исправить. Вообще ничего. Отец просто ушел. Как будто его никогда и не было здесь. Все лежало на своих местах, тот не забрал с собой ни единой вещи. Ничего. Как будто это произошло так легко и просто. Через неделю, оказалось, что отец так же легко и просто умер. Алкогольная кардиомиопатия настигла того прямо во сне. ___ На похороны Ло пришел с гипсом, а швы уже начали зарастать. Джон же стоял рядом, сжав кулаки. — Ты плачешь? — спросил он, глядя на мокрое лицо брата. — Нет — Ло вытер щеку гипсом. — Это просто дождь начинается. Но дождя не было… Ясное солнце светило, а облака не подступали, ближе чем к горизонту.

Глава 7. Последствие бури.

После похорон отца в доме воцарилась странная тишина. Мать целыми днями молча сидела на кухне, перебирая старые фотографии. Думала, как себя чувствуют дети, ведь им всего 13. Саша, же была слишком маленькая, чтобы понять потерю, но достаточно чуткая, чтобы чувствовать боль вокруг, цеплялась за ее юбку и плакала без причины. Ло, с его сломанной рукой, стал тенью самого себя. Он больше не прыгал по комнатам, не смеялся громко, не приставал к Джону с глупыми вопросами. А Джон... Джон исчез. Он уходил рано утром и возвращался затемно. Иногда — с синяками. Иногда — с деньгами. — Где ты берешь деньги? — как-то спросила мама, глядя на купюры, которые он молча клал на стол. — Работаю. — Где? — В библиотеке. Но библиотеке не требовался еще один работник. Тем более ребенок. Однажды Ло проследил за ним. Джон шел быстро, совершенно не оглядываясь. Его маршрут лежал не к библиотеке, а к старому заводу, где раньше работали их родители. Там, в полуразрушенном цехе, собирались мужики с мутными глазами. Они что-то грузили в машины. — Ты! — окликнул Джона один из них, с бандитской рожей и косым взглядом. — Опоздал. — Занят был. — Ну-ка, иди сюда, умник. Ло, прячась за стеной, видел, как его брата бьют. Не сильно — просто "для порядка". А потом дают пачку бумаг и говорят: — Закончишь к утру — получишь свою долю. Джон кивнул и ушел. Ло не стал догонять его. ___ — Ты оформляешь документы для бандитов? — спросил Ло поздно вечером, когда Джон, прищурившись, корпел над бумагами. Тот даже не вздрогнул. — А что ты предлагаешь? Умирать с голоду? — Я могу работать. — С одной рукой? В 13 то лет? — Джон усмехнулся. — Иди спать, герой. Ло сжал кулаки. — Если ты еще раз полезешь туда — Я… Я расскажу все маме! Джон резко встал. Его глаза горели. — Попробуй. Они стояли так — лицом к лицу, прямо как два израненных волчонка. Потом Джон выдохнул и сел. — Хорошо. Не пойду. Но Ло знал — это ложь. ___ На следующий день Ло пошел в автосервис, где раньше отец иногда выпивал со своим другом. — Возьмешь меня? — спросил он у хозяина, дяди Коли, что приходился одним из немногих друзей отца. Когда Ло был младше, те часто наведывались вместе для помощи с починкой авто. Тот посмотрел на гипс. — А что ты делать-то будешь? — Все, что скажешь. Дядя Коля почесал затылок. — Ладно. Будешь уборщиком, а дальше посмотрим. Это была грязная, унизительная работа. Но Ло трудился как мог. Платили мало, зато платили. А вечером, когда он принес домой первые заработанные деньги, Джон впервые посмотрел на него с уважением. — Идиот — сказал он. Но в голосе не было насмешки. Мама отчаянно плакала. Саша, не понимая, почему все грустят, полезла обнимать братьев. И в этот момент, среди развалин их жизни, «что-то» начало медленно, очень медленно, заживать.

Глава 8. Новое начало.

Сашу отдали в садик в дождливый понедельник. Последние деньги, что когда-то откладывались на пуховые куртки для детей, были отданы за родительскую плату (оплата за садик, если по простому). — Не хочу! — трехлетняя девочка вцепилась в подол маминого платья, слезы катились по пухлым щекам. — Не уходи! Мама присела перед ней, смахнув капли с ее ресниц. — Я скоро вернусь. А ты поиграешь с детками, да вкусно покушаешь, хорошо? — Не-е-ет! Ло, стоявший рядом, не выдержал. Он подхватил сестренку на здоровую руку (гипс сняли, но кость еще ныла) и подбросил вверх. — Саш, смотри! — он сделал вид, что роняет ее, а потом ловко подхватил. — Вот так воспитательница тебя будет ловить, если что! Саша захлопала в ладоши, забыв о слезах. Джон, наблюдавший эту сцену, скривился: — Идиотизм. Ее же теперь каждый день придется так развлекать. Но когда воспитательница взяла Сашу за руку, именно он незаметно сунул ей в карманчик платья бумажку, в которую была обёрнута карамелька: "Если будет плакать — дайте эту конфету. Только не говорите маме." ___ Мать взяли в городское ателье. — Вы шьете быстрее машинки! — ахнула заведующая, глядя, как ее пальцы мелькают над тканью. — Привыкла — мама Оля улыбнулась устало. На самом деле, она ненавидела швейные машинки. Ненавидела бесконечные подолы, кривые строчки, вечный запах ткани. Но это была работа. Домой она возвращалась с опухшими пальцами и красными глазами. — Мама, давай я помассирую? — Ло садился рядом, бережно разминая ее ладони. Джон молча ставил перед ней чашку чая. А Саша, которую забирали из садика по очереди ребята, лепетала: — Мама, я сегодня рисовала тебя! Смотри! На листе бумаги кривыми палочками было изображено "мамочка". ___ Денег все равно не хватало. Первое время платили очень мало, от силы хватало на оплату кредита, да счетов за коммунальные услуги. Однажды вечером Джон принес странный пакет. — Что это? — нахмурилась мать. — Еда. — Откуда? — У библиотекарши день рождения. Угощала. Ложь. Он украл его, буквально выхватив пакет у случайного прохожего. Сделав мыслительные расчеты, тот понял, что самый простой и быстрый способ что-то получить не отдавая что-то взамен: украсть. Впервые Джон делал что-то подобное. На удивление редкие тренировки с братом, действительно оказались полезны. Впервые парень бежал что есть сил. Ло, видевший его дрожащие руки, ничего не сказал. Но на следующий день принес домой банку с супом и нарезанный хлеб. — Дядя Коля дал. Тоже ложь… Тот перестал есть школьные обеды, в момент когда все переставали обращать на него внимание либо уже уходили после еды, складывал еду в стеклянную банку, чтобы хоть что-то можно было положить в рот вечером, однако часто еще теплая еда не доживала до дома, Ло работая, терпел голод до изнеможения, пока не понимал, что это его предел и во время перерыва, просто закрывался в пустой мастерской. Сев на первую попавшуюся покрышку или ящик, доставал эту банку, ревел, ведь не мог сохранить еду для дома, но ел. С каждым днем, тот мог терпеть все дольше, он заметно похудел. Румяное и здоровое лицо, с абсолютно нормальным количеством жира, в одночасье осунулось и побледнело. Раны стали заживать дольше, но дома стало появляться все больше еды: пару раз в неделю, Ло мог принести за раз несколько обедов, так как выпрашивал за небольшую сумму остатки. Больше вне дома тот не ел, нёс каждую крошку, что мог родным. Эта травма на долгие годы преследовала того в будущем. ___ — Мама! Смотри! — Саша, вернувшись из садика, размахивала бумажкой. — Мне звездочку дали! Мать взяла листок: "Саша Ложкина — самая аккуратная!" — Молодец, дочка! — Я теперь буду каждый день звездочки приносить! Ло подхватил сестренку на руки, закружил: — Наша Сашка — умница! Джон стоял в стороне, но в его глазах светилось что-то теплое. Вечером, когда все уснули, тот уселся на край двухъярусной кровати, откуда сверху свисала до боли знакомая, неаккуратная, покрытая легкими ссадинами, мозолями и трещинами рука. Крутив пред собой кубик Рубика, Джон, еле слышно бормотал себе под нос: — Мне нужен план… Я не хочу больше смотреть, как мои родные страдают… Для начала…. Закончить школу как можно лучше. Помочь Лёше… — на мгновение голос юного гения дрогнул, тот сжал в руках кубик настолько сильно, что казалось, что он вот вот сломается, а у глаз появятся слезы — Не хочу его оставлять здесь. Ни за что… Поступить в престижное место… может получится пробиться за границу? Надо бы узнать у Косого, сможет ли он на крайний меня через границу перебросить… Надо накопить очень много денег… Так же вытащить семью из этого дерьма, не хочу больше видеть этот этаж… этот подъезд… этот город. Никогда не быть как он. Ни за что. Мне не нужна своя семья… Зачем разрушать чужие жизни, я справлюсь и один. — Чуть помедлив и покрутив в руках кубик, тот пробормотал — Я защищу их. Любой ценой.

Глава 9. Руки.

В мастерской дяди Коли Ло прозвали "Золотые руки". В четырнадцать лет он уже мог разобрать и собрать двигатель, заварить треснувший глушитель, выправить погнутый диск. — Парень, да ты рожден для этого! — хрипел дядя Коля, наблюдая, как Ло ловко орудует гаечным ключом. Но "золотые руки" были покрыты сильными ссадинами и ожогами. Каждый вечер мама мазала их кремом, а Саша дула на ранки, как на горячий чай. — Больно? — спрашивала она, разглядывая засохшую кровь на его пальцах. — Нет, — улыбался Ло. — Просто щекотно. Джон, видя эти сцены, молча уходил в свою комнату. Но однажды ночью Ло застал его за странным занятием — брат переводил медицинскую статью про "уход за руками после механических повреждений". ___ Пока Ло пропадал в мастерской, Джон чуть ли не жил в библиотеке. Даже когда школа закрывалась на ночь, тот пробирался через черный ход, что легко открывался простым толчком и хозяйничал в библиотеке как только хотел. Старая библиотекарша, тетя Таня, закрывала на это глаза — она знала, что дома у мальчика не лучшее место для учебы. — Опять за своим "светилом науки"? — подкалывала она, когда Джон забирался в дальний угол с очередным фолиантом. — Да. Хочу узнать, как устроить ядерный реактор в сарае. — Ага, чтобы мы все на воздух взлетели? — Только если повезет. Но однажды тетя Таня застала его за необычным занятием — Джон аккуратно вклеивал в альбом фотографии Саши, мило их подписывая, попеременно ворча на руки, что были все в клею и чернилах от ручки. — Это что за коллекция? Джон резко захлопнул альбом. — Научный эксперимент. Изучаю деградацию семейных ценностей. Тетя Таня ничего не сказала. Но с тех пор на ее столе всегда лежали шоколадные конфеты для ее милого гения. ___ Мама теперь работала в две смены — днем в ателье, вечером дома, принимая заказы на пошив. Саша засыпала под стук ручной швейной машинки, а просыпалась — от звука падающей иголки. — Мама, спи — бормотала она сквозь сон. — Сейчас, солнышко, сейчас... Иногда, когда мама засыпала за работой, Джон тихо забирал ткань и дошивал сам. Первое время было криво, коряво, но впоследствии у того стало неплохо выходить. Так он и продолжил тайно помогать ей, пряча утром израненные в кровь пальцы. А однажды Ло принес домой старый радиоприемник, что починил сам на досуге в перерывах от работы. — Чтобы тебе не так скучно было, мам… И теперь мама Оля шила под хриплые мелодии далеких станций, что иногда прерывались на рекламу, что та уже помнила наизусть. ___ В садике Сашу дразнили. — Сашка-рваная-бошка! — кричали дети, тыкая пальцами в ее поношенную одежду. Однажды она пришла домой с разодранным бантом. — Это что? — нахмурилась мама Оля. — Я... упала. Но Ло знал. На следующий день он подкараулил главного забияку — сына местного милиционера. — Эй ты, пиздёнок — Ло сжал в кулаке зеленую пивную бутылку и тут же ее разбил о стену до состояния розочки. Множественные осколки посыпались на землю. Для большего фарса, Ло специально громко шел, наступая на них, издавая сильный хруст. Подойдя вплотную к испуганному мальчику, подставил бутылку к горлу — Слушай сюда, если Сашу еще раз тронешь — эта розочка откажется у тебя под сердцем. Готов пойти на такое? Больше Сашу не трогали. А вечером Джон, узнав об этом, впервые похлопал брата по плечу. — Идиот. Но... не совсем безнадежный. И в этот момент, среди нищеты, усталости и боли, что-то в их семье начало меняться.

Глава 10. Борьба за выживание.

Гараж дяди Коли. Ло затянул гаечный ключ до хруста, чувствуя, как трещит пересушенная кожа на костяшках. Руки — в ожогах от паяльника, в шрамах от металлической стружки. Каждый палец будто обмотан проволокой — сухие, с облупленной краской ногтями, с трещинами у основания, из которых иногда сочилась кровь. — Ну и как, герой? — дядя Коля бросил ему пачку пятисотрублевых, смятых, будто их стирали в машинке. — Завтра подвезут «Жигули» шестой модели — движок стучать начал. Ло кивнул, сунул деньги в рваный карман робы (бывший комбинезон отца, перешитый мамой). В животе — пусто. С утра только чай с сахаром, да и тот выплеснулся, когда полез под машину. — Останешься? — дядя Коля достал из холодильника две банки тушенки. — Поделим. Ло покачал головой, сглотнув слюну. — Спасибо большое, но я не могу. Мне нечем вам будет отплатить за это… Он знал — если съест хоть кусок здесь, дома не сможет из-за вины. А там — мама считает ложки, Сашка оставляет ему свою порцию, Джон... Джон уже три дня не появлялся. ___ Школьная библиотека. 3:17 ночи. Джон щелкал клавишами на стареньком «Пентиуме», что вытащил из кабинета информатики. Библиотекарша давно махнула рукой — пусть сидит, лишь бы не воровал книги. На экране — строки кода. Не школьные задачки, а что-то серьезнее. В углу монитора — открытый чат: «Косой: данные проверил. Завтра деньги на том же месте.» Джон стер историю, потянулся за очередной кружкой чая. Пальцы — бледные, с синими прожилками, но чистые. В отличие от Ло. По утру дверь скрипнула. — Опять тут? — тетя Таня ворчала, но ставила перед ним бутерброд с сыром. — Ешь, скелет. Джон отодвинул тарелку. — Не голоден. — Врешь. Он вздохнул, откусил кусок, жевал медленно, без удовольствия. Где-то в городе его брат в это время коптился в гараже, а он... ___ Дом. 5 утра. Ло раздевался в ванной, стараясь не шуметь. В зеркале — ребра, выпирающие под бледной кожей. Мышцы есть — но сухие, как у бегуна на длинные дистанции. Шрам от того вечера с отцом — белой рубцовой полосой виднелся прямо под ребрами. Он набрал в ладони ледяной воды, выпил. Но тут дверь скрипнула. — Идиот. Ло вздрогнул. В дверях стоял Джон — в том же свитере, что три дня назад. — Где пропадал? — прошептал Ло. — Работал. — Джон бросил на табуретку пачку денег. — Хватит на три месяца, по этому начни есть хоть что-то… Ло развернул купюры. Чистые, хрустящие. Не то что его заработок. — Опять у бандитов? — У программистов. — Джон сел на край ванны, вдруг схватил его за запястье. — Когда ты последний раз ел? Ло выдернул руку. — Недавно… — Врешь. Сходив на кухню, Джон потянулся к шкафчику, достал банку детского питания (для Сашки). Открыл, сунул Ло. — Ешь. — Не могу. — Почему?! Ло сжал кулаки. Трещины на костяшках раскрылись, выступила кровь. — Потому что если я съем это сейчас, завтра не смогу есть дома! Потому что я ДОЛЖЕН видеть, что они не голодают! Джон замер. Потом резко встал, вышел, хлопнув дверью. Через минуту вернулся с хлебом и сгущенкой. — Тогда так. Он размазал сгущенку по хлебу, откусил сам, сунул Ло. — Едим вместе. Ло дрожал, но откусил. Сладкое. Слишком сладкое. Живот свело спазмом. А по лицу непрерывно стекали слезы и разбивались о старый кафель. — Еще. Они ели молча, кусок за куском. Пока не кончился хлеб, только утром испеченный мамой. ___ Школа. Обеденное время. Ло сидел в пустом классе, разминая в руках банку с кашей (мама положила утром). За дверью смеялись одноклассники — они шли в столовую. Он открыл банку. Холодная гречка с маслом тонким слоем посыпанная остатками сахара. — Опять один? Ло вздрогнул. В дверях стояла девчонка, что все звали Ашрой, имеющая то ли индийские, то ли арабские корни, из параллели — та самая, что всегда краснела, когда он чинил ее телефон или болтал с братом, что изредка появлялся на уроках (Ашра с Джоном сидели буквально в шаге друг от друга) — Я... принесла. — она протянула перед ним пирожок. Ло покачал головой. — Не могу. — Почему? — Аллергия. — он показал на шрамы на руках, делая страдальческое лицо, чтобы та поверила в подобный бред. Та вздохнула, развернула пирожок из целлофана. — Тогда так. Она отломила кусок, съела. Потом — еще один. — Видишь? Не отравленный, а доедать я не хочу, не выкидывать же? Ло медленно протянул свои сухие и огрубевшие руки и в итоге, отложив пирожок прямо на тетрадь, сжал руки девушки, тяжело выдохнув от своей ноши (его стыдил тот факт, что обычная девушка подкармливает его, как бродячего пса), он слегка прикоснулся холодными губами к внешней стороне ладони девушки, якобы поцеловав те. — Спасибо… — прошептал тот, отводя взгляд куда-то в пустоту. Ло, поняв, что держит столь нежные и розовые кисти своими до жути шершавыми пальцами, тут же их отпустил. — Прости, наверно тебе было дискомфортно, все таки я мог случайно поцарапать тебя…. Ничего не ответив, девушка лишь закрыла лицо рукой от смущения и тут же убежала, снова оставив того в одиночестве. ___ Гараж. Вечер. Дядя Коля тыкал пальцем в его ребра: — Ты что, совсем? Смотри, ветром сдует! Ло молча затягивал гайки. — Ладно... — дядя полез в холодильник. — Бери тушенку. Или я тебя уволю. Ло вздохнул, взял банку. ___ Дом. Ночь. Он стоял перед зеркалом, рассматривая тело: За дверью скрипнула кровать — Джон ворочался. Ло тихо открыл тумбочку, расположенную рядом со столом. Там лежали: 1. Деньги (его и Джона, что уже начал копить на учебу за границей) 2. Фото Сашки прямиком с утренника 3. Справочник абитуриента, что тот купил совсем недавно на ближайшей почте. Он взял ручку, листая страницы то и дело подчеркивая варианты, иногда даже усмехался, думая, что все не так уж и плохо. «Где-то даже общагу могут дать, думаю туда и пойду, хе-хе» Полистав еще пару страниц, тот выдохнул, а после спрятал справочник в нижний ящик прямо под старые стопки исписанных Джоном тетрадей, что тот не трогал уже долгое время, он не хотел, чтобы его брат видел, что Ло успел написать в этом справочнике. ___

Глава 11. Кости.

4:23 утра. Гараж дяди Коли.
Холодный металл капота впивался в лоб Ло, смешивая пот с масляными разводами. Пальцы, обмотанные изолентой там, где трещины на коже не заживали неделями, судорожно сжимали гаечный ключ. В кармане рваной робы — мамины пирожки, уже вторые сутки нетронутые. Вспомнил, как вчера Сашка отодвинула свою тарелку супа с театральным зевком: "Я не голодна, честно!" — и желудок сжался болезненным спазмом. Дверь скрипнула на ржавых петлях. — Сдох? В синем свете экрана телефона, лицо Джона казалось призрачным. Тени подчеркивали впалые щеки, но глаза горели привычным холодным огнем. — Не... еще — Ло попытался ухмыльнуться, но засохшие губы треснули, выступили капли крови. Соль на языке напомнила о тех днях, когда они лизали снег вместо воды. Пакет с творожными сырками и тушенкой приземлился у его ног с характерным хлюпаньем. — Ешь. Это не из дома. — Где взял? — Одолжил у подручных Косого — Джон провел ладонью по лицу, оставив грязный след на скуле. (Тронув ржавые ворота, руки того покрылись этой старой коррозией) — "Их пьяные рожи — лучшая система видеонаблюдения". Они ели молча, сидя на промасленном бетоне. Джон — методично, разминая челюстью слишком твердый пирожок, что достал из кармана Ло. А сам Ло — зажмуриваясь от каждого глотка, будто глотал битое стекло, уминал сырок, понемногу запивая водой из под крана. ___ Дом. Вечер. Ванная комната.
Зеркало, покрытое известковым налетом, дробило отражение Ло на десяток бледных осколков. Бритва скользила по резко очерченным скулам — черты лица становились все мужественнее, все страшнее, похожими на НЕГО. Рука дрогнула, оставив на шее кровавую полосу. — Я... не буду смотреть — тонкий голосок прозвучал за спиной парня. Сашка поставила на раковину тарелку с котлетой, прикрыла глаза ладошками, но сквозь растопыренные пальцы следила за каждым его движением. Он схватил сестренку в охапку, пряча лицо в ее чистых, пахнущих детским мылом волосах. Она стала такой маленькой — или это он превратился в громоздкого монстра с руками, вечно пахнущими соляркой? С каждым днем, тому становилось все страшнее от осознания. ___ Снова тот же школьный двор. Снова наступает май. Теплые лучи солнца грели спину. Однако в этот раз они почти выпускники-девятиклассники. Джон сгреб в охапку старые учебники, что не поместились в рюкзак Ло (в последнее время тот носил в нем лишь инструменты, да пирожки, что больше наполняли его душу, нежели желудок, ведь могли так лежать по несколько дней. Тот подпитывал свои действия мыслями: «Если резко закончатся средства: эти пирожки смогут съесть Саша и мама…»). А Ло переводил взгляд с его худых пальцев, что все чаще дрожат от недосыпа на свои, в вечных трещинах и ожогах. — Ну что, идем? Джон кивнул, поправляя рюкзак. Они шли через школьный двор — два скелета в старой одежде. Но когда ветер дул со стороны моря, казалось, будто за их спинами уже видны крылья. Почти ходячие мертвецы. Но живые. Очень живые.

Глава 12. Добрый.

Автосервис. Поздний вечер. Ло вылезал из-под разбитой «Тойоты», когда услышал за спиной тонкий голосок: — Дяденька, а вы правда можете починить велосипед? Он обернулся. У ворот стоял малыш лет семи — в рваных кедах и с велосипедом, у которого висел, как сломанное крыло, погнутый задний обод. — Кто тебя пустил в мастерскую? — Ло вытер руки об ветошь, оставив на тряпке черные разводы. — Бабушка сказала, что вы добрый. Добрый. Ло фыркнул. Ему шел шестнадцатый, а его уже звали дяденькой. — Оставляй тут. Он взял велосипед, поправил обод мощным рывком рук (пальцы, несмотря на шрамы, работали четко), подкрутил цепь. — Вот. Бери. Мальчишка широко улыбнулся: — Спасибо, дяденька! И убежал, даже не спросив, сколько стоит. Ло вздохнул. Добрый.

Глава 13. Разногласия.

Справочник колледжей с грохотом приземлился на кухонный стол, подпрыгнув и сдвинув тарелку с недоеденной кашей. Ло, до этого мирно ковырявшийся в телефоне, вздрогнул и поднял глаза. Джон стоял над ним, бледный, с трясущимися от ярости пальцами, впившимися в стопку бумаг. — Объясни. Ло медленно потянулся к справочнику, перевернул его. На странице с перечнем местных ПТУ и техникумов жирной ручкой были обведены три варианта: «Автослесарь» «Сварщик» «Сантехник» — Ну… — Ло почесал затылок. — Ты же сам говорил, что с моими оценками в универ не пролезть. А тут и учиться всего три года, и зарплата сразу… — Ты хочешь СГНИТЬ в этой дыре?! — голос Джона сорвался на хрип. Он швырнул на стол вторую пачку бумаг — распечатки, бирки с ценами, какие-то договоры. — Видишь это? Это стоимость одного квадратного метра в Москве. А это — средняя зарплата сварщика. Посчитай, сколько лет тебе копить на квартиру, если даже будешь жрать один хлеб! Ло нахмурился: — А тебе какая разница? Ты же и так уедешь. В свой Гарвард, в свой MIT… — ПОТОМУ ЧТО ТЫ МОЙ БРАТ! — Джон ударил кулаком по столу так, что ложки звякнули. — Потому что я не позволю тебе превратиться в очередного алкаша из гаража, который в сорок лет будет ныть, что жизнь не удалась! Тишина. Ло сжал справочник так, что обложка смялась. — А что, по-твоему, мне делать? — он встал, задев стул. — Я не ты, Жень! Я не могу вот так взять и решить любую задачку! Я не… — Ты можешь. Джон выдернул из его рук справочник и разорвал пополам. — Я научу. Ло замер. — Ч…Что? — Мы идём в 10 класс. — Джон вытащил из рюкзака свежий учебник по алгебре и шлёпнул его перед Лошкой. — Каждый вечер. Каждую ночь, если надо. До тех пор, пока ты не перестанешь быть дебилом. Ло уставился на учебник, потом на брата. — Ты серьёзно? — Нет, я ради хохмы копил на эти книги, пренебрегая мечтой! — Джон язвительно скривился. — Конечно, серьёзно! Ло медленно потянулся к учебнику, открыл его на первой странице. Там, аккуратным почерком Джона, было написано: «Глава 1. Как не облажаться на ЕГЭ и вырваться из этого ада». Он фыркнул. — Ну ладно… но если я засыпаю над задачками — это не моя вина. — Если заснёшь — разбужу. — Джон достал из кармана пульверизатор, «позаимствованный» у фиалок, что выращивала мама. — Ледяной водой. — Ты маньяк. — Зато твой маньяк.

Глава 14. Школа…школа…школа…

1 сентября. 10 класс. Школьный двор встретил их непривычной пустотой. Если раньше здесь толпились два девятых класса, то теперь — лишь горстка ребят, не больше десяти человек. — Ну и где твои одноклассники, герой? — Джон ткнул локтем в бок брату, разглядывая жалкую кучку у крыльца. Ло пожал плечами: — Кто-то — в автосервис. Кто-то — на завод. Остальные… — он махнул рукой в сторону района, где жили их бывшие одноклассники, — уже бухают за гаражами. Директор, пожилая женщина с вечно усталым лицом, построила их в шеренгу. — В этом году у нас всего один десятый класс — объявила она. — Десять человек. Вы — будущее нашей школы. Джон фыркнул: — Будущее, которое можно уместить в одну маршрутку. Но Ло стоял прямо, сжав новенький дневник. В его глазах горело что-то упрямое, почти злое. ___ Ночь перед первым сентября. Через год. Десятый класс пролетел незаметно, лишь пара фото с праздников и монотонные ночи зубрежки были их воспоминаниями. А гора исписанных сборников — их монументом. Ло, дрогнув, проснулся от резкого звука с улицы. — Жень… — Я бодрствую — голос Джона прозвучал из темноты. Он сидел у окна, освещённый голубоватым светом ноутбука. — Там идиоты болон взорвали кажись. — Опять свои чёртовы расчёты? — Лёха зевнул, повалившись на его кровать, что была под его. — Нет. Смотрю рейтинги вузов. Лошка застонал, натянув подушку на голову: — У нас ещё целый год, псих! — Год пролетит мгновенно. Ты хоть помнишь что-то с 10 класса? В комнате повисло неловкое молчание. — Не очень на самом деле… За стеной послышался шорох — мама укладывала Сашу, что тоже проснулась от этого взрыва. Завтра её первый школьный день. — Слушай… — Ло приподнялся на локте. — Ты же понимаешь, что если бы не твой истеричный срыв год назад, я бы сейчас уже вовсю работал на заводе? Экран ноутбука осветил ухмылку Джона: — И? — И… спасибо, что разорвал тот справочник. Тишина. — Иди спать, идиот. Но когда Ло отвернулся, он видел, как брат потянулся к полке и поправил рамку с фото — там они втроём, обнимают Сашу в день её рождения. ___ Июль выдался на редкость душным и тревожным. Воздух в квартире был густым, словно сваренный сахарный сироп, и трещал от невысказанного напряжения. На кухонном столе, вытеснив на край хлебницу и солонку, воцарился странный и пугающий артефакт — длинный список с заголовком «К первому сентября». Он был исписан маминым аккуратным, почерком, и с каждым днем обрастал новыми пометками, большинство из которых были помечены зловещим знаком «!». Сама Сашка, главная виновница предстоящего торжества, относилась к нему с прохладным любопытством, больше занятая своими куклами и новым велосипедом, который Ло починил и перекрасил в розовый цвет. Но для остальных обитателей квартиры подготовка к 1 сентября стала полномасштабной операцией на выживание. — Форма, — мрачно констатировал Джон, тыча пальцем в первую строчку списка. — Тёмно-синяя. Без «элементов яркости и вычурности», цитата. Где мы её возьмём? Из шкуры того единорога, что принёс тебе пятёрку по физике? — Не ной, — отрезала мама, перебирая пачку старых фотографий, словно надеясь найти среди них талон на бесплатную форму. — В ателье сказали, могут сшить за пять тысяч. Но это без ткани. Ло, только что вернувшийся из гаража, с жирными разводами на руках, замер в дверях. — Пять тысяч? За платье? Да я ей из салона машины скорее платье сошью! Будешь сидеть вся в кожзаме, Саш! Саша скривилась: — Я не хочу пахнуть бензином. Операция «Форма» легла на хрупкие плечи мамы. Она взяла сверхурочные в ателье, её пальцы, и без того вечно исколотые иголками, теперь были обмотаны лейкопластырем. По ночам, после того как Саша засыпала, слышался мерный стук швейной машинки — Ольга перешивала свою старую темно-синюю юбку, пытаясь выкроить из неё хоть что-то подходящее для дочки. Джон взял на себя интеллектуальную часть. — Ранцы, — объявил он однажды за ужином, отложив вилку. — Я провёл сравнительный анализ. Тот, что с «Холодным сердцем», — яркий, привлекательный для неразвитого детского сознания и абсолютно бесполезный. Спина сгорбится в бублик к пятому классу. Нужен ортопедический. Смотрим на характеристики. Он развернул перед изумлённой Сашей блокнот с графиками, диаграммами и распечатанными фотографиями рюкзаков. — Вот этот, — он ткнул в самую невзрачную, серо-зелёную модель. — Анатомическая спинка, ширина лямок не менее четырёх сантиметров, светоотражающие элементы. Оптимальное соотношение цены и качества. Саша посмотрела на унылый рюкзак, потом на ярко-синий с Эльзой. — Я хочу вот этот, — сказала она тихо, но твёрдо. — Он функционально несостоятелен! — взорвался Джон. — Но он красивый! Войну выиграла мама, купив на рынке подержанный, но добротный ортопедический ранец. Джон целый вечер молча чистил его влажными салфетками, снимая следы чужой жизни, а Ло тайком приклеил на передний кармашек вырезанную из журнала блестящую наклейку с единорогом. Саша, увидев это, просияла. Но главной битвой стала обувь. Сменная обувь. — Белая! — читала мама требования из памятки, и её лицо вытягивалось. — Легкая, дышащая, с белой подошвой. Где они такие находят? В раю шьют? Они обошли все магазины в городе. Белое — было. С белой подошвой — оказывалось, нет. Или подошва белая, но цена кусалась так, что мама молча пятилась к выходу, сжимая потрёпанный кошелёк. Ло не выдержал. Взял Сашу за руку и повёл в «Детский мир». Подошли к стенке с обувью. — Ну, выбирай, принцесса, какие лапти будем брать? Саша указала на самые белые, самые блестящие, с бантиками. — Эти. Ло посмотрел на ценник. Сумма была равна его заработку за три дня. Он посмотрел на сияющие глаза сестры. Вздохнул. — Обёртываем. Вечером он молча положил на стол коробку. Мама открыла её, увидела туфли, увидела ценник, который Ло забыл выбросить, и расплакалась. — Лёшенька… Мы не можем… — Можем — коротко бросил он. — Я уже купил. Смотри, мам, какая подошва. Белее не бывает. Джон, наблюдавший за сценой, молча ушёл в комнату. Через полчаса он вышел и положил рядом с коробкой пачку новых белых носочков, что купил сегодня по пути после его «подработки». — Чтобы сразу всё было — пробормотал он, глядя в стену. Наконец настал день примерки всего купленного, собранного и перешитого. Саша, важная и надутая, стояла на табуретке. На ней было перешитое мамино платье, похожее на форму, новые брючки «на случай физкультуры», те самые туфли и носки. Ло ухмыльнулся: — Ну ты и клёвая первоклашка! Прямо как я в свое время! Джон, скрестив руки на груди, сделал своё заключение: — Ансамбль выдержан в строгом цветовом решении. Функциональность на приемлемом уровне. Допущена к эксплуатации. Саша спрыгнула с табуретки и бросилась обнимать всех троих сразу. — Я буду хорошо учиться! — пообещала она, уткнувшись носом в мамину грудь. — Как Женя! — Только, ради всего святого, не как он — застонал Ло. — Одного гения в семье с избытком. В ночь перед первым сентября в квартире царила тихая, умиротворённая усталость. Все битвы были позади. На стуле у Сашиной кровати аккуратным строем висело её новое обмундирование. Рюкзак стоял наготове, а в его кармашке лежала та самая блестящая наклейка. Ло стоял в дверях детской и смотрел на спящую сестру. — Эй — раздался сзади тихий голос Джона. — Начинается самое интересное. — Ага — усмехнулся Ло. — Теперь её надо будет до одиннадцатого класса тянуть. Джон хмыкнул в темноте: — Справимся. Мы же команда. Они стояли и молча смотрели на свою маленькую надежду, которая завтра наденет банты и сделает первый шаг в большую, незнакомую и такую пугающую жизнь. Шаг, который они сделали когда-то сами. Теперь им предстояло пройти этот путь с ней. И на этот раз — не споткнуться. ___ 1 сентября. 11 класс и 1 класс. Саша вертелась перед зеркалом, разглядывая себя в новом платье с белыми воротничками. — Ну как? — она крутанулась, демонстрируя рюкзак почти такого же размера, как она сама. — Красотка! — Лёха подхватил её на руки, закружил. Джон молча поправил ей бант и сунул в карман платья конфетку: Мама смахнула слезу. — Ну, поехали. Когда они вышли во двор, Джон вдруг остановился. — Чего? — обернулся Ло. Джон смотрел на школу через дорогу — ту самую, облезлую, с треснувшими ступенями, где они когда-то сидели за одной партой. — Ничего — он догнал их, поправляя галстук. — Просто… мы всё сделали правильно. Ло хотел пошутить, но увидел выражение его лица — и просто кивнул. Впереди, размахивая портфелем, бежала Саша, а под руку с ней, их счастливое будущее и их победа.

Глава 15. Экзамены.

Воздух в их комнате стал густым от напряжения и запаха старой бумаги. Он был наполнен шелестом страниц учебников, скрипом механических карандашей и тихим бормотанием Джона, который, закрыв глаза, повторял сложные формулы квантовой физики для иностранного экзамена, что состоится уже через месяц после ЕГЭ. На столе, заваленном исписанными черновиками, стопками книг и пустыми чашками из-под чая, как главный символ агонии, лежал отрывной календарь. Цифра «7» была обведена красным и исчеркана так яростно, что бумага порвалась. До первого ЕГЭ оставалась неделя. Ло, сидя напротив, водил пальцем по строке задания, губы его шевелились беззвучно. Его некогда ловкие и сильные руки, привыкшие сжимать гаечный ключ, сейчас казались беспомощными и чужими, с белыми от напряжения костяшками. Он стирал ладонью невидимую грязь с джинсов, нервный тик, появившийся за эти месяцы изнурительной подготовки. — Не тупи, — резко прозвучал голос Джона, не открывавшего глаз. — Ты снова считаешь в уме, а не по правилу. Производная сложной функции. Сначала внешнюю, потом внутреннюю. Как тебе это вбивали? — Знаю я, — буркнул Ло, с силой нажимая на карандаш. Грифель сломался с тихим щелчком. — Просто голова уже не варит. Три часа сидим. — А на заводе по двенадцать часов «варят». Тебе туда? — Джон открыл глаза. Его взгляд был усталым и безжалостным, как скальпель. Он видел не брата, а набор ошибок, которые нужно было исправить. — Собирайся. Решаем ещё один вариант. В дверь постучали. Вошла мама с подносом, на котором дымились две тарелки картошки с котлетой. За ней робко выглядывала Саша. — Ребята, поешьте немного — голос Ольги звучал мягко и тревожно. Она видела, во что превратились её сыновья. — Спасибо, мам, — Ло потянулся к тарелке с облегчением, видя в еде передышку. — Убери, — не глядя на мать, бросил Джон, снова утыкаясь в ноутбук. — Есть будем после того, как он правильно решит тригонометрическое неравенство. В воздухе повисла тягостная пауза. Руки Ольги дрогнули, поднос задрожал. Ло увидел, как потемнели её глаза от обиды и усталости. — Женя — тихо, но твёрдо сказал Ло — Мама принесла. Прекрати. Джон медленно поднял голову. Он посмотрел то на брата, то на мать, будто оценивая приоритеты. Его взгляд смягчился на долю секунды. Он тяжко вздохнул. — Ладно. Пять минут на перерыв. Мать молча поставила еду на край стола, погладила Сашу по голове и вышла. Девочка подошла к Ло и просунула ему в руку смятый листок. — Это тебе — прошептала она. — Чтобы ты был сильным. На рисунке был изображён огромный, мускулистый Ло, одной рукой поднимающий гирю, на которой было написано «ЕГЭ», а другой он держал за руку маленького, улыбающегося Джона. Ло рассмеялся, сдавив комок в горле. Он притянул сестру и крепко обнял. — Спасибо, Саш. Теперь я точно сдам. Джон, наблюдая за этим, отвернулся и сухо сглотнул. Он отодвинул тарелку с картошкой к брату. — Ешь. И хватит развлекаться. Время пошло. ___ Экзамены прошли как один долгий, затуманенный кошмар. Русский, математика, физика… Ло выходил из кабинета с мокрой от пота спиной и пустым взглядом, каждый раз ожидая разбора полётов от брата, который поджидал его у школы с лицом ледяного статуи. — Ну? Задание с параметром? Каким методом решал? — Графическим… вроде… — «Вроде»? Или точно? Ты вообще помнишь, что там было? Джон изводил его, вытягивая по крупицам каждое решение, каждый ответ. Он уже знал наизусть все задания, сверяя их с вариантами в интернете, и мог с пугающей точностью предсказать балл. Его собственные экзамены были для него не испытанием, а формальностью, которую он прошёл за полчаса отведённого времени. В день последнего ЕГЭ они шли домой молча. Давление спало, оставив после себя странную пустоту. — Всё, — хрипло сказал Ло, останавливаясь у их подъезда. — Теперь просто ждать. — Теперь просто ждать. — безэмоционально повторил Джон. Он посмотрел на брата, и в его глазах впервые за долгие месяцы мелькнуло что-то человеческое, не связанное с учебниками. — Ты справился. Для своего уровня — более чем. Это было высшей похвалой. ___ День объявления результатов они провели в библиотеке. Тётя Таня молча смотрела им в спину, сжимая руки в кулаки от волнения. Джон сел за шатающийся стол, на котором стоял тот самый «Пентиум», его пальцы взлетели над клавиатурой. Ло стоял сзади, не дыша, смотря, как брат вводит их данные. Секунда, другая… На экране появились цифры. Сначала результаты Джона: Русский язык: 100 Математика: 100 Физика: 100 Английский: 100 — Стандартно — буркнул он, даже не моргнув, и вышел из учётной записи. Ло зажмурился. Сердце стучало где-то в горле, отдаваясь болью в висках. — Давай уже — прошипел он. Джон ввёл его данные. Загрузка шла мучительно долго. Наконец, экран мигнул. Русский язык: 94 Математика: 88 Физика: 91 Ло не поверил. Он наклонился ближе, вглядываясь в цифры, ожидая, что они вот-вот изменятся, исчезнут, окажутся миражом. — Это… это же… — он не мог вымолвить слово. — Это проходной балл в любой технический вуз страны, включая тот, что в Питере, который мы с тобой смотрели — закончил за него Джон. Его голос был ровным, но уголки губ непроизвольно задрожали. Он резко встал, отодвинув стул. — Позвони маме. Он вышел на крыльцо, оставив Ло одного перед сияющим экраном. Алексей упал на стул, уставившись в эти цифры. Он провёл пальцем по монитору, словно пытаясь ощутить их реальность. Потом из его груди вырвался звук — не крик, не смех, а нечто среднее, сдавленный, сиплый вой облегчения. Он уткнулся лицом в клавиатуру, и плечи его затряслись. Тётя Таня, наблюдающая из-за стеллажа, смахнула скупую слезу и пошла ставить чайник, дабы выпить чаю с преподавательницами, да рассказать новости. ___ Вечером дома было нечто вроде праздника. Мама плакала и смеялась одновременно, обнимая то одного, то другого сына. Она поставила на стол самое дорогое, что могла позволить — огромный магазинный торт с ванильной розой и банку варенья. Саша прыгала вокруг них, крича: «Я знала! Я знала!». — Питер… — произнесла Ольга, сжимая в руках распечатку с баллами, будто это драгоценность. — Мои мальчики в Питер… Но тут, после слов матери, на душу Джона упал тяжелый камень. Он понял — он до сих пор не рассказал матери о том, что собирается за границу. Ло смотрел на него, на маму, на смеющуюся Сашу. Он смотрел на свои руки, на старые шрамы и свежие мозоли от ручки. Эти руки таскали двигатели, зашивали раны, дрались, голодали. И теперь они, казалось, держали что-то хрупкое и невероятно ценное. Будущее. — Жень — тихо сказал он. Джон обернулся. — Спасибо. Я бы без тебя… — Заткнись. — оборвал его Джон, но в его глазах не было привычной колкости. Была лишь усталая, почти что счастливая усталость. Он кивнул на торт. — Ешь. Заработал. Поздно ночью, когда все уже спали, Ло подошёл к окну. Город спал, лишь где-то вдалеке мигал огонёк завода. Он смотрел на это знакомое, убогое небо своего детства и юности и понимал, что скоро увидит другое — Питерское. За его спиной послышался шорох. Джон встал рядом, молча глядя в ту же точку. — Жень… Ты ей… так и не рассказал… — Ничего — сказал он после долгой паузы, словно отвечая на его мысли. — Мы вернёмся. Когда-нибудь. Но уже другими.

Глава 16. Тяжелый разговор.

Торт был доеден уже следующим утром, крошки сметены со стола. Воздух ещё хранил сладкий запах ванили и ощущение победы, но в комнате уже висела невысказанная тяжесть. Джон молча мыл посуду, глядя, как талая вода смывает крем с тарелки. Каждый его мускул был напряжён, каждый нерв звенел, как струна. Он оттягивал момент, выигрывая минуты, но знал — дальше отступать некуда. Ло, уловив его состояние, под предлогом прогулки увёл Сашу на улицу, бросив брату на прощание понимающий, ободряющий взгляд. Дверь закрылась, и в квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и плеском воды в раковине. Мама Оля вытирала стол, её движения были медленными, усталыми, но на губах всё ещё играла счастливая улыбка. — Ну вот— выдохнула она с облегчением. — Самый страшный этап позади. Теперь хоть вздохнуть можно. Оформлять документы в Питер, общежитие… Джон резко выключил воду. Поставил последнюю тарелку на сушилку. Повернулся, оперевся о столешницу влажными руками. — Мам. Сядь. Надо поговорить. Его голос прозвучал неестественно глухо и ровно. Улыбка на лице Ольги замерла и медленно угасла. Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула знакомая, старая тревога — та, что бывала, когда отец приходил домой в особенно скверном настроении. — Что такое, Женя? Что-то случилось? — она медленно опустилась на стул. — Со мной всё в порядке. — Джон подошёл к столу, сел напротив. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд был устремлён куда-то в точку на скатерти. — Результаты экзаменов… они открывают не одну дорогу. Ольга молчала, не дыша. — Тот вуз в Питере… это отличный вариант. Для Лёхи. Для меня… — он запнулся, впервые подбирая слова с таким трудом. — Для меня есть вариант лучше. Он наконец поднял на неё глаза. В них не было ни высокомерия, ни привычной язвительности. Только холодная, отполированная до блеска решимость и — глубже — щемящий страх. — Я подал документы на стипендиальную программу. За границу. Прошёл первичный отбор. Мои баллы… они более чем достаточны. Через месяц у меня экзамены. В Оксфорде. Он выдохнул эти слова, и они повисли в воздухе между ними, тяжёлые, нереальные, словно пришельцы из другого мира. Лицо матери не изменилось. Она просто смотрела на него, будто не понимая смысла слов. Потом медленно, очень медленно, её глаза наполнились слезами. Не радостными, как прошлым вечером, а тихими, горькими. — Куда? — прошептала она. — В Англию, мам. В Оксфорд. Это университет. — Я знаю, что это университет! — её голос вдруг сорвался, стал высоким и дрожащим. Она вскочила, отодвинув стул с оглушительным скрежетом. — Ты… ты что, совсем? Англия? Это на другом конце света! На какие деньги? Мы еле-еле на Питер-то собираем! Мы… — Стипендия — перебил он её, всё так же глядя прямо перед собой. Его собственное спокойствие казалось ему чужым, неестественным. — Полная. Обучение, проживание. Всё оплатят. Я всё просчитал. Мне нужно только добраться туда и сдать экзамены. — Добраться? — она засмеялась, и это был страшный, надломленный звук. — На чём? На ковре-самолёте? Женя, опомнись! Это какая-то авантюра! Или… — её взгляд стал подозрительным, пронзительным. — Ты снова связался с кем-то? С этими… Косыми? Ты обещал! — (Некоторое время назад мама узнала, что Джон когда-то работал с косым, а все из-за одного случайного всплывающего сообщения на телефоне.) — Нет! — это был первый искренний, срывающийся порыв с его стороны. — Мам, нет. Это легально. Это программа для… для таких, как я. Для тех, у кого нет денег, но есть голова. Я сам всё узнал, сам подал. Деньги на билет… я накопил. Помнишь, я делал те сайты? Переводил статьи? Я всё откладывал. Просто… не говорил. Ольга замерла, смотря на него как на незнакомца. Она видела его худые, бескровные пальцы, тёмные круги под глазами, следы бессонных ночей. И она поняла. Она поняла, что это не спонтанная идея. Это — хорошо спланированная операция, которую её сын готовил месяцами, а может, и годами. Прямо у неё под носом. — Почему? — выдохнула она, и слёзы наконец покатились по её щекам. — Почему ты ничего не сказал? Мы же всё решили… Питер… мы будем рядом… Лёша… как ты его оставишь? — Лёха поступит. Он справится. А я… — он сжал кулаки на коленях. — Мама, я не могу остаться здесь. Я задохнусь. Ты же видишь, что эта страна для меня — могила. Там… там я могу что-то сделать. Стать кем-то. Помочь вам по-настоящему. Не копейками из-под полы, а… — Мы не нуждаемся в твоей помощи! — крикнула она. — Мы нуждаемся в том, чтобы ты был жив! Здоров! Чтобы ты был рядом! Ты мой сын! — Я и останусь вашим сыном! — его голос тоже сорвался, в нём впервые зазвучала отчаянная, почти детская мольба. — Я не уеду навсегда. Я буду звонить, писать. Это же не прошлый век. А там… мам, ты не представляешь, какие там возможности… — Возможности… — она бессильно опустилась на стул и закрыла лицо руками. Её плечи тряслись. — Мой мальчик… мой умный, глупый мальчик… Как же ты один? Ты же ничего не умеешь! Ты даже суп нормально сварить не можешь! Кто тебя там будет ждать? Кто подкормит, когда заболеешь? Кто… Она не договорила, разрыдавшись по-настоящему — тихо, безнадёжно, как плачут от последней, невосполнимой потери. Джон встал, подошёл к ней, опустился на колени и осторожно обнял её за талию, прижавшись лбом к её коленям. Так он не делал с раннего детства. — Я научусь, — прошептал он в складки её платья. — Я всему научусь. Я же твой сын. Я выжил здесь. Значит, выживу и там. Ты должна верить в меня. Ты же всегда верила. Ольга гладила его волосы, его тонкую, напряжённую шею. Она плакала над своей мечтой о том, что её гениальный, трудный мальчик будет рядом, что она сможет заботиться о нём, подкладывать ему пирожки, штопать носки. Она плакала от страха, что он исчезнет в том огромном, холодном мире, где о нём никто не позаботится. Но сквозь слёзы и страх она чувствовала его железную волю. И понимала — это не просьба. Это данность. Он не спрашивал разрешения. Он сообщал. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь. — Когда? — спросила она глухо. — Через три недели. Экзамен. — Билет уже куплен? — …Да. Она снова закрыла глаза. Последняя надежда, что это всего лишь идея, рухнула. — Ладно, — прошептала она, и это слово далось ей невероятной ценой. — Ладно, Женя. Поступай. Но… — она взяла его лицо в свои шершавые, трудные руки и заставила посмотреть на себя. — Ты обещаешь мне. Обещаешь, что будешь звонить каждый день. Обещаешь, что если будет трудно — сразу скажешь. Обещаешь, что… что вернёшься. Хоть на каникулы. Он смотрел на её мокрое, распухшее от слёз лицо, на седину в волосах, которую она уже не закрашивала, и в его горле встал ком. — Обещаю, — хрипло сказал он. — Я обещаю. Они сидели так в тихой кухне, в центре своего разрушенного и вновь построенного мира, пока за окном не стемнело окончательно и не зажглись уличные фонари, освещая путь для одних и отмечая конец дня для других. Теперь их пути расходились. Но они знали — это не конец. Это было начало новой, страшной и прекрасной главы для них всех.

Глава 17. Разлука.

Тот август был самым тихим и самым громким в их жизни. Воздух в квартире был наполнен звуками молчания: шелестом упаковочной ленты, глухими стуками крышки чемодана, приглушенными шагами по пустому коридору. Казалось, сама квартира затаила дыхание, ожидая неминуемого удара. Первым уезжал Джон. Его отъезд на экзамены был стремительным и острым, как скальпель. Никаких особых проводов — он ненавидел сцены. Утром он стоял в дверях с одним небольшим рюкзаком, в котором был ноутбук, смена белья и паспорт с визой. — Всё расписал, — его голос звучал чересчур отчётливо, будто он зачитывал инструкцию. — Лёха, тут расписание подготовки к дополнительным вступительным. Не расслабляйся. Мама, номера телефонов, адреса — на магните на холодильнике. Саша… — он опустился на колени перед сестрой, которая смотрела на него широкими, непонимающими глазами. — Ты главная теперь. Смотри за ними. Он обнял её так крепко, что она взвизгнула, потом резко встал, кивнул матери и брату, и вышел за дверь. Не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим щелчком. И в квартире стало на одного человека пусто. Ло уезжал через две недели. Его проводы были другими — шумными, слезливыми, пахнущими пирогами. Мама суетилась, засовывая ему в переполненный чемодан банки с соленьями и вязаные носки. Саша цеплялась за его ногу, ревя в голос. — Лёшенька, ты только позвони, как доедешь! Сразу! Слышишь? И в общежитии смотри, чтобы сквозняков не было! И ешь нормально, не экономь! — голос Ольги дрожал, руки никак не могли застегнуть молнию на перекошенном чемодане. Ло обнял её, прижал к себе, чувствуя, какая она маленькая и хрупкая. — Мам, всё будет хорошо. Я же не пропаду. Он оторвал от своей ноги Сашу, подбросил её в воздух, заставив на мгновение замолкнуть. — Ты слушайся маму, ато приеду — бантики все пообрываю! Такси уже ждало внизу. Последние объятия, последние обещания. Дверь закрылась. И в квартире стало пусто уже на двух человек. Ольга стояла посреди опустевшей прихожей, не в силах пошевелиться. Тишина обрушилась на неё всей своей физической тяжестью. Она обвела взглядом квартиру — вот тут всегда валялись кроссовки Лёхи, вот на этом стуле Джон вечно оставлял свои книги, вот на полу — следы от скотча, которым упаковывали чемоданы. Она медленно опустилась на пол, прислонилась спиной к двери и закрыла лицо руками. Она потеряла их обоих. Не навсегда, нет. Но её мальчики, её близнецы, её боль и её гордость — ушли. И осталась только эта оглушительная, всепоглощающая тишина. Саша первое время ходила по квартире, как потерянная. Она заглядывала в комнату братьев, трогала их вещи, оставшиеся на полках — старый кубик Рубика Джона, зачитанный до дыр справочник Ло по устройству автомобиля. Потом она начала спать в комнате братьев. Сначала просто на нижней кровати, на которой спал Ло. Пахло им — маслом, металлом, чем-то тёплым и родным. Но однажды ночью, когда особенно тоскливо и страшно, она забралась на верхний ярус — на кровать Джона. Там пахло иначе — пылью, старой бумагой, строгой чистотой. Она зарылась носом в его подушку и вдруг почувствовала странное успокоение. С тех пор она спала только там, наверху, будто его холодный, ясный ум оберегал её от ночных кошмаров. Она начала их изучать. Сначала просто из скуки, потом — с настоящим интересом. В ящике стола она нашла стопки исписанных тетрадей. На одних — твёрдый, уверенный почерк Джона, формулы, графики, расчёты. На других — корявые, старательные буквы Ло, пометки карандашом, чёрточки, точки. Она не всё понимала, но вчитывалась. И постепенно детали складывались в картину. Вот здесь, на полях учебника по физике, Джон мелким почерком вывел: «Ло — идиот. Объяснял 3 раза. Не понимает.» А чуть ниже, другим цветом: «Объяснил 4-й раз. Вроде понял. Молодец.» А вот в тетради Ло, между схемами двигателей, нарисован смешной человечек с надписью: «Женька, когда злится». И стрелочка к огромной взъерошенной голове. Она нашла дневник наблюдений Джона за её развитием, который он вёл, когда она была маленькой. «Саша сегодня произнесла звук „ма“. Мама плакала. Ло хвастался всем в гараже.» Или: «Саша упала. Ло перевязал коленку. Сделал неаккуратно, но она перестала плакать.» Она читала их старые записки друг другу, переданные через маму или оставленные на столе. «Жень, не злись. Я правда не специально сломал твой калькулятор. Починю. Дядя Коля научил.» — «Не починишь. Идиот. Но спасибо, что пытаешься.» Она видела их не такими, какими знала — взрослыми, сильными братьями, а мальчиками. Умным, язвительным, одиноким Джоном и добрым, неуклюжим, вечно виноватым Ло. Она начала понимать, через что они прошли, какие бури бушевали за этими стенами, пока она была маленькой. Она поняла цену этих стопроцентных баллов и этого поступления в Питер. И тогда её руки сами потянулись к старому маминому фотоаппарату, который братья когда-то починили для неё. Она начала снимать. Неумело, сначала совсем криво. Но с упорством, доставшимся ей от обоих братьев. Она снимала опустевшую комнату — верхнюю кровать, застеленную по-армейски ровно, и нижнюю, с мятым одеялом. Снимала мамины руки, сложенные на коленях в тишине вечера. Снимала вид из их окна — тот самый, на который они смотрели, строя планы. Она ловила свет, падающий на старые тетради, тень от кубика Рубика на стене, первый снег за окном, который они уже не увидят вместе. Её фотографии были не просто картинками. Они были письмами. Письмами им, далёким, занятым своим новой жизнью. Смотрите, мол, я вас помню. Я вас вижу. Я начинаю понимать. И иногда, очень редко, когда особенно тоскливо, она забиралась на верхнюю кровать, открывала тетрадь с формулами Джона и клала на чистый лист засушенный цветок, сорванный у подъезда. Или приклеивала смешную наклейку рядом с его строгими вычислениями. Она обживала их пространство, их память, их боль. И тихо, по крупицам, собирала саму себя — новую, повзрослевшую Сашу, которая хранила домашний очаг, пока её рыцари были в походе. А за стеной мама, слушая по ночам её ровное дыхание с верхней полки, медленно училась дышать снова. Сквозь тишину. Сквозь разлуку.

Глава 18. Студенчество: Ло

Питер встретил Ло серым, моросящим дождём и оглушающим гулом вокзала. Он стоял на перроне с своим огромным, перекошенным чемоданом, чувствуя себя крошечным винтиком в гигантском, незнакомом механизме. Запах выхлопов, пота и свежей выпечки смешивался в странный, тревожный коктейль. Он глубоко вдохнул этот воздух свободы и страха и тронулся с места. Общежитие оказалось не таким страшным, как ему рисовалось. Комната на троих, проходная, но чистая. Одного соседа ещё не было, а на второй кровати, уставившись в мощный игровой ноутбук, сидел парень. Из его дорогих закрытых наушников доносилась лишь приглушённая игра и чей-то разговор, а из под ноутбука щелканье клавиш и изредка — сдержанное, шипящее ругательство. Он не обернулся, когда Ло вошёл, всем видом показывая, что присутствие нового человека — не более чем досадная помеха. Ло молча, стараясь не шуметь, начал распаковывать свои нехитрые пожитки. Роба из гаража, заляпанная маслом, несколько новеньких футболок, купленных перед отъездом на рынке, мамины пирожки в целлофановом пакете. Он чувствовал на себе колючий, невысказанный взгляд. — Место там, у батареи, свободно — наконец бросил парень, не отрываясь от экрана. Голос был ровным, без эмоций, с лёгкими надменными нотками. — Только не шуми. Ло кивнул, хотя тот его не видел, и продолжил раскладывать вещи. Через полчаса раздался сдавленный стон ярости, и парень швырнул на стол мышку. — Кретины. Сплошные кретины — проворчал он себе под нос и, наконец, повернулся к Ло. Его взгляд скользнул по простой одежде, по чемодану, заклеенному скотчем, и остановился на его руках. В глазах мелькнуло лёгкое презрение. — Новенький? На каком ты? — Алексей — представился Ло. — Механика. — Дима. ИВТ — отрезал парень и, видя, что Ло не понимает аббревиатуру, снисходительно уточнил: — Факультет информатики. Вышка. Второй курс.— Он ткнул пальцем в свой ноутбук. — Ты в игры не играешь, случайно? — Некогда было — честно ответил Ло. — И слава богу. Лишний раздражитель не нужен — Дима снова надел наушники, демонстративно завершая разговор. — Правила простые: не шуметь, не трогать мои вещи, не подключаться к моему Wi-Fi. Всё ясно? Вот так и началось их соседство. Дима — он настаивал, чтобы его называли Дилан, «так меня все знают» — держался отстранённо и надменно. Он говорил мало, смотрел свысока, его присутствие в комнате обозначалось лишь мерцанием экрана ноутбука и тихим щёлканьем механической клавиатуры. Казалось, он существовал в параллельной реальности, где были только код, игровые рейтинги и собственное превосходство. Ло не лез с расспросами. Он занимался своими делами: учёбой, поиском подработки в сервисе. Иногда по вечерам он разбирал и чинил какую-нибудь мелкую технику для однокурсников — наушники, зарядки. Однажды взгляд Дилана задержался на его ловких, уверенных пальцах, копошащихся в паяльнике. — Где так научился? — спросил он нехотя, не отрываясь от экрана. — В гараже подрабатывал — коротко ответил Ло. С тех пор Дилан стал иногда, будто невзначай, наблюдать за ним. Молчаливо и критично. А однажды его собственная мышь вышла из строя. — Чёрт, — пробормотал он, безуспешно тыкая в кнопки. — Если меня на катке не будет, сожрут ведь. — Дай посмотреть — предложил Ло. Дилан с недоверием протянул ему мышь. Через пять минут, разобранная и собранная заново, она работала как новая. — Везучий ты — фыркнул Дилан, но в его голосе впервые не было надменности. Было лёгкое удивление. Лед тронулся. Дилан начал издавать короткие, лаконичные фразы. Спросил про нагрузку на мехмате. Поделился своим мнением о глупости некоторых преподавателей — мнением резким, но всегда точным. Оказалось, за маской высокомерного москвича скрывался острый, язвительный ум. ____ Университет поразил Ло своими размерами. Он шёл по длинным, похожим на ущелья коридорам, задирая голову, чтобы разглядеть высокие потолки с лепниной. Он искал свою аудиторию, сверяясь с распечаткой, чувствуя себя первоклашкой, только в сто раз более одиноким. На первой же паре по сопромату он сел на последнюю парту, стараясь быть незаметным, но ловя каждый взгляд, полный страха, что его разоблачат — деревенского простака, забредшего не в своё место. Но потом началась учёба. И его руки, его «золотые» руки, вдруг обрели голос. Пока другие мучительно чертили эскизы, пытаясь понять проекции, его пальцы сами выводили четкие, уверенные линии. Он видел механизм не на бумаге, а в пространстве, чувствовал его вес, напряжение, трение. Преподаватель, седой, суровый мужчина с пронзительными глазами, остановился у его парты, долго смотрел на чертёж, потом хмыкнул: — Опыт есть? — В гараже работал — смущённо пробормотал Ло. — Видно — кивнул преподаватель и пошёл дальше. Эта фраза стала пропуском. Он перестал бояться. Начал задавать вопросы, спорить, предлагать свои, не всегда textbook-овые, но часто гениальные в своей простоте решения. К нему потянулись другие. Сначала такие же «технари», а после и многое другие. Их компания стала его новой семьей. Они собирались в общей кухне, варили доширак, спорили до хрипоты о кинематике или новейших материалах. Ло учился у них — правильной речи, сложным терминам, манерам. Они же учились у него — простоте, практичности, умению слушать и чувствовать металл. Он стал есть. Сначала за компанию, потому что все ели. Потом — потому что захотел. Еда в столовой была не супер вкусной, но дешёвой и сытной. Он позволял себе вторую порцию каши, съедал весь хлеб, не пряча его в карман. Его организм, годами живший в режиме жёсткой экономии, с недоверием, а потом с жадностью начал принимать эти дары. Постепенно Дилан-надменный превратился просто в Дилана. Друга. Он по-прежнему орал в наушники во время игр, посылая всех в чате, но теперь между матчами он разворачивался и начинал язвительно комментировать жизнь общежития, преподавателей, политику. Он таскал Ло с собой в компьютерный клуб, где тот впервые сел за игру, и Дилан, крича «Лошка, ты куда смотришь, дай я!», с упоением начал его обучать. Все чаще «Лошка» или «Ло» звучали в их разговорах, да так, невзначай, это прозвище закрепилось за Ло по всему универу. Все преподаватели и студенты, что его знали, звали именно так. ____ Однажды его новый друг позвал его в спортзал. — Ты что, дрищ совсем — беззлобно ткнул он его в бок. — Смотри, тебя ветром сдует. У нас ведь зал бесплатный для студентов. Ло колебался. Спортзал казался ему местом для таких, как Джон и ему подобные, то есть «гении» — с их выверенной дисциплиной и холодным расчётом. Но он пошёл. Пахло потом, железом и пылью. Звук грохочущих блинов, тяжёлое дыхание. Сначала он просто стоял в стороне, чувствуя себя не в своей тарелке. Потом ему показали несколько простых упражнений. И его руки снова ожили. Штанга, гантели — это был тот же инструмент, та же работа с весом, с усилием, только здесь он делал её для себя. Он стал ходить регулярно. Сначала из упрямства, потом — потому что почувствовал, как меняется его тело. Исчезли рёбра, проступавшие под кожей, плечи стали шире, спина — прямой. Но главное — стали заживать руки. Старые шрамы побледнели, трещины и ссадины, казавшиеся вечными, наконец затянулись гладкой, розовой кожей. Он иногда смотрел на свои ладони, не веря — они всё ещё были сильными, мозолистыми, но теперь это были руки студента, а не загнанного зверя. Он стал одним из самых активных на курсе. Не самым умным — тут ему было далеко до призрачного идеала брата. Но самым упорным и самым «рукастым». К нему шли за советом, звали в проекты, просили помочь с монтажом или настройкой. Но вскоре Ло столкнулся с неожиданной проблемой. Лекции по специальности, особенно по высшей математике и теоретической механике, начали казаться ему... знакомыми. Слишком знакомыми. Суровый голос Джона звучал у него в голове, повторяя формулы и доказательства ещё до того, как преподаватель успевал их записать на доске. «Этому я тебя учил два года назад, идиот» — будто бы ворчал его внутренний Женя. Скука наваливалась тяжёлой, убаюкивающей волной. Он уже прорешал всё это. Прорешал до изнеможения в их комнате, под пристальным взглядом брата. Он начал прогуливать. Сначала изредка, потом всё чаще. Вместо лекции по термеху он как-то раз забрёл в соседний корпус, привлечённый шумом и гамом. Из аудитории доносились взрывы смеха и аплодисменты. Он заглянул внутрь. Аудитория была битком забита. На сцене немолодой, но энергичный профессор с седой бородкой размахивал скелетом птицы. —...и обратите внимание на кинематику крыла! Природа-то какой инженер! Ни один шарнир не скрипит, КПД — заоблачный! Профессор ловко дернул за ниточку, и костяное крыло расправилось с тихим шелестом. Зал ахнул. Ло замер в дверях. Его взгляд прилип к изящным костям, к идеальным сочленениям. Это же... это же готовый чертёж! Живой механизм. Это была лекция по биомеханике для биофаковцев. Ло проскользнул на заднюю парту и сел, затаив дыхание. Профессор говорил о костях как о рычагах, о суставах как о шарнирах, о сердце как о насосе. Для Ло это был родной язык, но наложенный на незнакомый, потрясающе сложный и прекрасный объект — живое тело. Он слушал, как завороженный, и в его голове сами собой складывались ответы на вопросы, которые ещё не успели задать. Его практический ум, отточенный в гараже, жадно впитывал новые данные. С тех пор он стал завсегдатаем биологического корпуса. Он узнал расписание всех интересных факультативов — по физиологии, анатомии, гистологии. Он пробирался на лекции для вторых-третьих курсов и сидел на галёрке, впитывая всё, как губка. Старый потрепанный атлас по анатомии, который он подбирал в библиотеке еще мальчишкой, и медицинские справочники, что он тайком изучал после своих травм совместно с братом, оживали в его памяти, наполняясь новым, глубоким смыслом. Он мог скучать на своей обязательной лекции по деталям машин, зевая над схемами подшипников, а через час, на занятии по цитологии, с горящими глазами вглядываться в микроскоп, пытаясь понять, как устроена «механика» клеточного деления. Дилан сначала не понимал. — Ты совсем рехнулся, Лошка? Ты ж технарь! Твое — это железо, код, схемы. А не эти твои козявки под стеклом. — Это тоже схемы — упрямо отвечал Ло. — Самые сложные. И самые надежные. Женя... — он запнулся, редко произнося имя брата вслух. — Женя бы это оценил. Там вся жизнь построена на идеальных алгоритмах. Однажды после лекции по физиологии он не удержался и подошёл к профессору с той самой птичьей костью. — Извините... а если рассмотреть крепление этого сухожилия здесь — он ткнул своим всё ещё шершавым пальцем в схему на доске, — то не будет ли перегрузки при резком торможении? По нашим расчетам... Профессор удивленно поднял брови, посмотрел на этого коренастого парня в рабочей телогрейке среди тонконогих биологов. — «Нашим»? Вы с какого факультета, молодой человек? — Мехмат — смутился Ло. — Мехмат? — профессор расхохотался. — Ну надо же! А расчеты ваши, кстати, верные. Природа это обошла за счет эластичности ткани. Подходите ко мне на кафедру как-нибудь, поговорим. Ло вышел из корпуса на заснеженную улицу. В голове гудело от переполнявших его мыслей. Он смотрел на проходящих мимо людей и видел не просто людей, а ходячие, дышащие, невероятно сложные механизмы. Он делал глубокий вдох, и ему уже не было скучно. Каждая клетка его тела, каждый сустав, каждое биение сердца было частью грандиозного проекта, изучать который оказалось куда увлекательнее, чем зубрить уже известные ему формулы. Он нашел свою территорию. На стыке железа и жизни. ____ Как-то раз, поздним вечером, он разговаривал по телефону с мамой. Рассказывал о новой лабораторной, о друзьях, о том, что съел на обед две котлеты. — Мам, ты знаешь, — сказал он, глядя на свои заживающие, без следов крови и ссадин руки — у меня тут такое чувство… будто я сбросил старую, грубую кожу. И отросла новая. Нежная пока. Но своя. Из трубки донёся тихий, счастливый вздох. — Расти, Лёшенька, расти. Ты заслужил. Он вышел из комнаты на балкон общежития. Город горел миллионами огней. Где-то там, за границей, был Джон. Где-то здесь, в этой же огромной машине под названием Питер, была его новая жизнь. Он сделал глубокий вдох холодного северного воздуха и впервые не почувствовал страха. Только лёгкость и зудящее ожидание завтрашнего дня.

Глава 19. Студенчество: Джон.

Оксфорд встретил его не готическим величием, а сырым, пронизывающим холодом и тоской, которая въедалась в кости глубже, чем туман. Он был не впечатлён. Эти стены, эти шпили, эта многовековая пыль — всё это было лишь декорациями к его одиночеству. Он был здесь не для того, чтобы восхищаться. Он был здесь, чтобы взять то, что ему причиталось. Учёба давалась пугающе легко. Лекции были на уровне его домашних занятий в шестнадцать лет. Семинары превращались в монологи, где он одним ёмким, убийственно точным замечанием разрушал многословные построения однокурсников. Его боялись. Его избегали. Его имя — Евгений (Женя) Ложкин — коверкали, запинались о него, а потом просто перестали использовать, ограничиваясь кивком в его сторону. Он жил в каменной клетке комнаты в колледже, заваленной книгами и распечатками. Его мир сузился до экрана ноутбука, библиотечного каталога и маршрута до лекционных залов. Он не пил пиво в пабах, не играл в крикет на лужайках, не флиртовал с девушками из других колледжей. Он был призраком, тенью, бесшумно скользящей по мощёным улочкам, не оставляющей следов. Единственным человеком, который регулярно удостаивал его словом, был директор его общежития — Саймон Солус. Человек-парадокс. Строгий администратор с ключами от сотен комнат, носивший идеально сшитые костюмы нежных, розовых и сиреневых оттенков. Его борода была подстрижена с математической точностью, а глаза за стёклами очков видели всё. Именно он остановил Джона как-то раз в холле. — Мистер Ложкин — его голос был бархатным, без тени снисхождения или подобострастия. — Вы напоминаете мне привидение. Из тех, что томятся в библиотеках, не находя покоя. Вы умираете от скуки или от одиночества? Джон остановился, медленно повернулся. Его взгляд был пустым. — Я учусь. Это моя единственная функция здесь. — Функция — Саймон растянул слово, с наслаждением пробуя его на вкус. — Какое ужасающе механистичное мировоззрение. Даже для нас, британцев. Ваше имя… Евгений… Женья... Простите, не могу произнести… Это невыносимо. Совершенно не сочетается с тем, кто вы есть. — Я не выбирал его — холодно парировал Джон. — Именно поэтому его следует сменить! — Саймон сделал изящный жест рукой, будто отпуская на волю несуществующую птицу. — У вас же есть среднее имя? — Нет. — Прекрасно! Значит, мы можем изобрести его с нуля. Саймон подошёл ближе, изучая его с видом искушённого критика. — Вам нужно что-то… твёрдое. Абсолютное. Без намёка на сантименты. Но так уж и быть, похожее на ваше… Женья… Женья?… Джон. Джон — это синоним обезличенной эффективности. Идеально. С ноткой власти и королевского пафоса, что может быть вам причастно. Джон молчал, смотря на него с лёгким недоумением, граничащим с раздражением. — Но одного Джона мало — продолжал Саймон, наслаждаясь процессом. — Вам нужен щит. Второе имя - посредник, чтобы ваше замечательно неблагозвучное русское имя не резало слух научному сообществу. Дейви. Джон Дейви. Звучит как имя человека, который может перевернуть мир одной статьёй в Nature. «Дейви» имя героя, что спасет этот мир… Или… Имя изобретателя? Считайте так, как сами хотите… — Это абсурдно, — фыркнул Джон. — Это необходимость, мой мальчик. Вы здесь не для того, чтобы быть Евгением из российской глубинки. Вы здесь, чтобы стать кем-то большим. А для этого нужна подходящая упаковка. — Саймон достал из внутреннего кармана пиджака визитницу и изящно выписал что-то на обороте одной из карточек. — Ваше новое имя. Пользуйтесь на здоровье. Для начала — в своих рабочих черновиках. Посмотрите, как оно приживётся. Он протянул карточку. На ней было выведено чётким почерком: John Davy. Джон взял её с неохотой. Это было глупо. Театрально. Но… в этом был свой холодный, безупречный смысл. Отделить себя от того мальчика с окровавленным носовым платком, от того, кого бил отец, от того, кто выживал в гараже. Стать чистым, острым, безжалостным интеллектом. Инструментом. Он кивнул. Без слов. Развернулся и ушёл. В тот же вечер, набирая свою первую серьёзную работу — опровержение к статье маститого профессора — он в поле «Author» вместо «Evgeny Lozhkin» вбил «John Davy». Пальцы на секунду замерли. Он посмотрел на эти буквы. Они казались чужими. Чистыми. Лёгкими. Статья вышла. За ней последовала другая. «John Davy» начал появляться в серьёзных журналах. Его стиль — язвительный, бескомпромиссный, блистательный — стал узнаваем. На конференциях к нему теперь обращались: «Мистер Дейви?». Он кивал. Откликался. Постепенно он и сам начал думать о себе в третьем лице. Джон Дейви делал то, Евгений Ложкин чувствовал это. Саймон Солус следил за его метаморфозой с прохладным удовлетворением. — Харрис — заявил он как-то у лифта, поправляя розовый платок в кармашке. Джон взглянул на него вопросительно. — Фамилия неполная. Дейви — это щит. Но щиту нужна рукоять. Что-то прочное, британское, ничем не примечательное. Харрис. Как будто вы всегда были здесь…Джон Дейви Харрис. Теперь вы полностью экипированы. Поздравляю. На этот раз Джон не спорил. Он просто принял это как данность. Как новый патч к своей операционной системе. Он всё так же оставался одиноким. Но его одиночество теперь было иного качества. Это была не изоляция неудачника, а добровольное отшельничество гения. «Джон Дейви Харрис» не нуждался в друзьях. Ему нужны были оппоненты, которых он мог разрушать, и горизонты, которые ему предстояло покорить. По ночам он выходил на крошечный балкон своей комнаты и смотрел на освещённые окна библиотеки. Где-то там, в другом крыле, спали те, чьи имена не нужно было менять. Но ему это было неважно. Он закутывался потуже в плащ, чувствуя, как холодный оксфордский камень впитывает в себя его старое, ненужное имя, чтобы взамен отлить нового человека — из стали, бесподобной и чистой, неразбавленной мысли. Джона Дейви Харриса. ____ Звонки домой были для него самым сложным экзаменом. Чётко распланированные на воскресенье, раз в две недели, ровно в 19:00 по московскому времени. Он подходил к этому с холодной методичностью учёного, готовя тезисы: три нейтральных новости об учёбе, два общих вопроса о их здоровье, один анекдот от Саймона (если тот выдавал что-то социально приемлемое). Никаких подробностей. Никаких чувств. Он включал видеосвязь, упирая телефон в стопку книг, чтобы в кадре было только его лицо на нейтральном фоне. — Женечка! — голос матери всегда звучал слишком громко, взволнованно, будто она боялась, что связь прервётся. — Как ты? Как твои дела? Не болеешь? — Всё в порядке, мам. Учёба. Всё как всегда. За его спиной мелькала тень Саймона в малиновом пиджаке, несшего куда-то вазу с гортензиями. Джон не менял угол наклона телефона. — А кто это? — сразу же спросила мама, её зрение, заточенное на сыновей, улавливало любое движение. — Директор общежития — сухо ответил Джон. — Ничего важного. Потом в кадре появлялся Ло, подключаясь с какого-нибудь раздолбанного дивана в общежитии. Он всегда казался больше, здоровее, его улыбка — шире. — Ну что, оксфордский гений, всех перешагал? — подкалывал он. — Пока держусь, — парировал Джон. — А ты свой двигатель уже починил? Завязывался привычный, почти домашний спор. Джон оттаивал на миллиметр. Слышать их голоса — и Ло, и мамы, и звонкий смех Саши где-то на заднем плане — было одновременно мукой и бальзамом. Он сжимал телефон так, что костяшки белели. Как-то раз, после особенно изматывающей недели, когда имя «John Davy» впервые упомянули в научном подкасте, он позвонить забыл. Телефон разрывался от звонков. Он смотрел на экран, на всплывающее имя «Мама», и не мог заставить себя ответить. Он был Джоном Дейви. Джон Дейви не имел мамы в провинциальном российском городке. У него были статьи, гипотезы, опровержения. У него была работа. Через час пришло сообщение от Ло: «Жень, ты жив?» Он глубоко вздохнул и перезвонил. — Извините — сказал он, и это странное, официальное слово сорвалось с его языка само собой. — Был занят. Работа. — Женя, мы волновались — голос матери дрожал. Он посмотрел на её лицо на экране — усталое, изможденное, но светящееся от радости его звонка. Он представил, как будет объяснять Саше. И как Ло посмотрит на него — с немым вопросом и упрёком, когда тот выдаст, что хочет сократить их встречи «ради работы». Слова застряли комом в горле. Он сглотнул. — Всё хорошо — повторил он глухо. — Просто устал. Скоро сессия. Он отбарабанил заготовленные тезисы, выслушал их новости и первым закончил разговор, сославшись на срочную работу. После звонка он долго сидел в тишине своей каменной комнаты, глядя на визитку Саймона с именем «John Davy». Он провёл пальцем по буквам, потом швырнул карточку в ящик стола, где она затерялась среди бумаг. Быть Джоном Дейви было легко там, за стенами колледжа. Но здесь, в четырёх стенах, перед экраном телефона, он всё ещё был Евгением Ложкиным. И разрыв между этими двумя людьми становился всё болезненнее, всё невыносимее с каждым звонком. Он чувствовал себя предателем. Но кого — старой жизни или новой? — он понять не мог.

Глава 20. Разные пути - один исход.

Годы превратили юношескую худобу Ло в могучую, кряжистую стать. Его плечи, всегда казавшиеся слишком широкими для его роста, теперь несли не только тяжесть ответственности, но и едва заметные, но гордые следы погон, которые он снял лет пять назад. Армия дала доступ к закрытым проектам. Теперь он был Алексей Ложкин, один из ведущих инженеров Роскосмоса, чьи руки, покрытые новыми, аккуратными мозолями от работы с чертежами и макетами, знали вес не только гаек, но и судьб целых миссий. Байконур встретил его привычным сухим ветром, пахнущим полынью, раскаленным металлом и далеким, сладковатым запахом ракетного топлива. Здесь он был своим. Здесь он был дома. Ло был здесь своим. Его команда готовила к запуску «Союз» с международным экипажем: российская супружеская пара, русский исследователь, девушка из NASA, японец и знаменитая певица, заплатившая за полёт баснословную сумму. Ло носился по площадке в засаленной куртке, его хриплый голос рубил: «Давайте, ребята, время!». Ло относился к этому как к необходимой формальности. Тень от козырька падала на лицо, когда он обходил комплекс, давая последние указания. И вдруг его взгляд зацепился за группу людей, выходящих из здания администрации. Американская делегация. Костюмы, темные очки, деловые лица. И среди них — одна фигура. Высокая, поджарая, с идеальной выправкой. Дорогой, но строгий костюм, который сидел на нем как униформа, торчащий из кармана пиджака, оранжевый платок в клетку. Холодное, отстраненное лицо человека, привыкшего к безупречному порядку и подчинению. Но это лицо... Оно было до боли знакомым. Ло замер. Сердце один раз, тяжело и гулко, стукнуло где-то в горле. Это не мог быть он. Это было невозможно. Их взгляды встретились через полсотни метров. Американский ученый что-то говорил своему коллеге, жестикулируя длинными, тонкими пальцами, и вдруг замер. Его рука повисла в воздухе. Его идеальная маска на мгновение дрогнула, обнажив что-то острое, удивленное, почти испуганное. Он тоже узнал. Время остановилось. Шум Байконура — гул генераторов, отдаленные команды, ветер — превратился в глухой гул в ушах. Они стояли друг напротив друга, разделенные не только метрами, но и годами, континентами, целыми жизнями. Ло сделал первый шаг. Потом второй. Его походка была тяжелой, уверенной, походкой хозяина этой земли. Незнакомец — а был ли он незнакомцем? — выпрямился, приняв его вызов. Он тоже сделал шаг навстречу. Они остановились в двух шагах друг от друга. Ло видел каждую деталь: седину у висков, новые, жесткие морщины у рта, холодный, вычислительный блеск в глазах, в котором уже не было юношеской язвительности, а была лишь непробиваемая уверенность. — Женя… нет…. Джон — произнес Ло, и его голос прозвучал хрипло, чужим басом. Человек перед ним медленно кивнул. Едва заметно. — Лёшь — ответил он. Его английский акцент, идеальный и отточенный, резал слух, но произнесенное имя было тем самым, старым. Они молча смотрели друг на друга. Ложкин и Харрис. Инженер Роскосмоса и ведущий ученый NASA. Два полюса. Две сверхдержавы. Два брата. — Смотрю, преуспел — наконец сказал Ло, кивнув в сторону американской делегации. — Констатация факта — парировал Джон. Его взгляд скользнул по форме Ло, по нашивкам Роскосмоса. — Ты тоже... пристроился. — Да уж — Ло усмехнулся. — Без твоих подзатыльников над интегралами никуда бы не устроился. Уголок рта Джона дрогнул. Почти улыбка. Почти. — Вряд ли. Твоё упрямство всегда было твоим главным активом. Наступила пауза. Глубокая, бездонная. Столько лет. Столько слов, которые нужно было сказать. Столько вопросов. Но здесь, под казахстанским солнцем, перед лицом своих команд, они были не братьями, а профессионалами. — Твой проект? — спросил Ло, чтобы прервать молчание. — Системы жизнеобеспечения для долгосрочных миссий — коротко ответил Джон. — Кооперация. Обмен данными. — Ага — кивнул Ло. — Мы тут тоже кое-что кумекаем. Они снова замолчали. Говорить о работе было безопасно. Но это было не то. — Мама... — начал Ло. — Звонил вчера — быстро перебил Джон, будто отгоняя что-то личное. — Всё хорошо. Саша... выросла. — Знаю — Ло улыбнулся по-настояшему. — Она мне каждый день фотки шлет. Нашу старую комнату под эдакую фотостудию переоборудовала. На лице Джона промелькнула тень. Что-то человеческое, теплое. Но он тут же поймал себя. — Да. Я видел. К ним приближались их коллеги, на лицах которых читалось любопытство и недоумение. — Mr. Harris? Everything alright? — Алексей Викторович, вас ждут у стенда. Джон и Ло одновременно кивнули, не отводя друг от друга глаз. — Мне пора — сказал Джон. Его голос снова стал гладким, профессиональным. — И мне, — ответил Ло. Они не обнялись. Не похлопали друг друга по плечу. Они просто стояли друг напротив друга — два богатыря у своих стальных коней. — Было... интересно тебя увидеть, Джон — сказал Ло, вкладывая в произнесенное имя весь немой вопрос, всю боль, всю тоску. Джон задержал на нем взгляд. Его глаза, такие же пронзительные, как в детстве, смягчились на долю секунды. — Взаимно, Ло — он сделал едва заметную паузу и добавил тише, так, чтобы слышал только брат: — Береги себя. Развернулся и пошел к своей группе, не оглядываясь. Его прямая спина растворялась в мареве раскаленного воздуха. Ло смотрел ему вслед. В его кулаках не было ни злости, ни обиды. Была лишь тихая, щемящая грусть и странное, горькое спокойствие. Они достигли своих вершин. Они стали теми, кем должны были стать. Их орбиты, так долго расходившиеся, на мгновение пересеклись здесь, на земле, которая была ближе к звездам, чем к дому. Он глубоко вздохнул, пахнущий пылью и будущим, и повернулся к своим людям. — Пошли, — бросил он властным, уверенным тоном. — Работа ждет. Он больше не оглядывался. Впереди был его космос. И где-то там, в другой галактике, был его брат. И этого, наверное, было достаточно. ———•———•———•——— У меня есть тг канал где будет рисунок к этой главе, а так же там выходят новости по аушке https://t.me/ewe_lution