Часть 2. Лесная Гавань

Трактир "Лесная гавань" оказался уютным двухэтажным домиком с покосившейся вывеской и дымком, струящимся из трубы. Внутри пахло хвоей, корицей и чем-то неуловимо домашним. За стойкой сидела пожилая женщина с острыми, как у сороки, глазками и невероятно пышной причёской. — О-о, гости! — воскликнула она. — И какие молодые да красивые! — Нам бы... то есть нам нужно... — начала Энн, но хозяйка перебила её: — Конечно, конечно, дорогие! У меня как раз осталась одна свободная комната — для молодожёнов идеально! — Мы не... — Она не... — Ах, невеста стесняется! — засмеялась старушка. — Ладно, не спорьте — других мест нет. Берите ключ, второй этаж, дверь направо. Энн почувствовала, как жар разливается по всему её телу. Она готова была провалиться сквозь землю. И вдруг Гилберт рассмеялся — звонко, искренне, как в те дни, когда они были просто друзьями: — Ну что, Морковка, принимаешь вызов? Старое прозвище, которое когда-то приводило её в ярость, теперь прозвучало так тепло, что Энн невольно улыбнулась в ответ. Комната в «Лесной гавани» была крошечной, но дышала теплом. Огонь в камине плясал язычками янтаря и кармина, отбрасывая трепетные тени на стены, обитые выцветшими обоями с робкими незабудками. Энн присела на край дубовой скамьи, протянув руки к живительному теплу. Её рыжие косы, растрёпанные ветром, казались медным сиянием в отсветах пламени. "Как нелепо! — металась её мысль. — Сидеть здесь с ним, когда за стенами бушует стихия... И эта хозяйка! Будто нарочно подстроила..." Гилберт стоял у двери, снежная пыль серебрилась на его плечах. — Я могу подождать внизу, если тебе... неудобно, — произнёс он, избегая её взгляда. — Не будь абсурден, — ответила Энн, и её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Метель не выбирает, где бушевать, а мы не выбирали эту комнату. Садись. Он осторожно опустился напротив, разделённый от неё лишь каминным ковриком. Молчание повисло густое, как сливки в кувшине Мэрилы. Лишь поленья потрескивали, будто шептались о чём-то сокровенном. — Помнишь... — начал он внезапно, и голос его смягчился, — как мы в школе спорили о «Грозовом перевале»? Ты называла Хитклифа трагическим героем, а я — эгоистом. Энн вздрогнула. «Он помнит такие мелочи?» — Я и сейчас так считаю! — воскликнула она, оживляясь. — Он был изломан миром, как ветка в ураган! — Но разве это оправдывает жестокость? — Гилберт наклонился вперёд, глаза его горели в отблесках огня. — Ты всегда видишь глубину... даже в колодцах. — А ты всегда ищешь диагноз, доктор Блайт, — парировала Энн, но без прежней колкости. — Даже в любви. Слова повисли в воздухе. Она потупилась, сжимая складки юбки. «Зачем я это сказала? Теперь он подумает...» Стук в дверь заставил их вздрогнуть. На пороге стояла миссис Блэквуд с подносом. — Молодость должна подкреплять силы! — провозгласила она, ставя перед ними кувшин с дымящимся сидром и две глиняные кружки. — Мой рецепт: антоновка, мёд и щепотка... приключений! Когда дверь закрылась, Гилберт налил напиток. Пар волнистыми кольцами поднимался к потолку. — За Авонлею? — предложил он. — За то, чтобы метель утихла, — вздохнула Энн, делая глоток. Напиток обжёг горло сладким жаром. — Ты всё ещё пишешь? — спросил он неожиданно. — Я читал твой рассказ в «Шарлоттаунском вестнике»... про девочку и волшебный камень. Энн аж подпрыгнула: — Ты читал? Но... это же анонимно! — Я узнал твой стиль, — он улыбнулся уголком губ. — Как ты описываешь закат... «фиалки, растёртые по небесному холсту». Никто так не видит мир .«Он заметил... Он запомнил...» Сердце бешено колотилось. — А ты? — выдохнула она. — Всё ещё мечтаешь о книге о докторе из Авонлеи? Гилберт отвёл взгляд: — Статьи в медицинских журналах — не то. Иногда... я пишу стихи. Глупости, конечно. — Покажи! — сорвалось у Энн. — Пожалуйста! Он замер, потом полез в сумку. Старый блокнот с потрёпанным корешком выскользнул, и из него выпал сложенный листок... Бумага легла прямо к ногам Энн. Она машинально наклонилась — и увидела своё имя. Её имя, выведенное его твёрдым почерком. — Не трогай! — резко сказал Гилберт, бледнея. — Это... старое. Но она уже подняла листок. Конверта не было, письмо явно перечитывали много раз. — Отдай, Энн, — голос его дрогнул. — Это ошибка. Она развернула бумагу. Первая строка ударила в сердце: «Дорогая Энн...» Бумага дрожала в руках Энн. Тихие чернильные строки жгли её душу ярче каминного пламени: «Дорогая Энн... Я знаю, ты ненавидишь это обращение. Но если бы ты видела себя моими глазами — когда ты споришь с ветром, или когда солнце ловит медные искры в твоих волосах, или когда ты читает стихи так, будто они написаны лишь для тебя... Ты называешь меня зазнайкой, но именно я — ничтожен рядом с твоим сияющим умом. Я боюсь, что эти слова разрушат хрупкий мост между нами. Но молчание разрушает меня. Твой Гилберт». — Почему? — прошептала она, поднимая глаза, полные слёз. — Почему ты лишил меня этих слов? Гилберт стоял у окна, его профиль был резок на фоне белой мглы метели. — Потому что в тот день ты уезжала в Куинс. Потому что ты назвала стихи Остин «сантиментальной чепухой». Потому что... я боялся стать для тебя лишь «этим самонадеянным мальчишкой Блайтом» навсегда. Тишина повисла густая, звонкая. Внезапно Энн вытерла щёку и решительно протянула письмо обратно. — Сыграем? — Что? — он растерянно моргнул. — «Правда или Действие». Как в старые времена у Дианы. Начнём с малого... чтобы стены не рухнули. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. Это было бегство? Или мост? Она сама не знала. Они сели на шерстяной ковёр у камина. Первый раунд: — Правда, — сказал Гилберт. — Что ты почувствовал, когда я разбила грифельную доску о твою голову? — выпалила Энн. Он рассмеялся: — Гордость. Никто до тебя не осмеливался. Второй раунд: — Действие! — выбрала Энн. — Изобрази мисс Стаси! — приказал Гилберт. Она встала, изогнула спину, как старая ива, и прошагала по комнате, ворча: «Дисциплина, молодые люди! Воображение — враг порядка!». Они хохотали до слёз. Третий раунд. Глубже: — Правда, — Гилберт притих. — Была ли... ещё кто-то в Торонто? Кто тебе нравился? — голос Энн едва слышен. Он смотрел прямо в её глаза: — Была. Девушка с огненными волосами и умом острее скальпеля. Она живёт в Авонлие и не отвечает на письма. Яблочный сидр оказался крепче ожидаемого. После третьей кружки мир приобрел золотистую размытость, а стены "Лесной Гавани" будто поплыли. Энн смеялась звонче обычного, когда Гилберт изображал директора Филлипса. — Твой ход! Правда или Действие? — её глаза блестели в свете камина. — Действие! — бросил он вызов. — ...Поцелуй меня. — вырвалось у Энн прежде, чем разум успел вмешаться. Тишина повисла густая. Сидерный хмель смешался с электричеством внезапной правды.Гилберт медленно приблизился. Его рука коснулась её щеки, пальцы запутались в медных прядях. Первое прикосновение губ было робким, вопрошающим — пробой давно сдерживаемых чувств. Энн ответила вздохом-согласием, её руки сами нашли его шею. Поцелуй углубился, становясь жаждой, а не вопросом. Мир сузился до треска поленьев, стука сердец и горячего пространства между ними. Его пальцы дрожали, расстегивая верхнюю пуговицу её блузы. Она ответила, стеснительно скользнув рукой под его жилет, ощущая жар кожи сквозь тонкую ткань рубашки. Дыхание сплелось, учащенное и прерывистое. Каждое прикосновение было новым открытием, каждое снятие слоя одежды — шагом через запретную грань. Когда её корсетная лента ослабла под его неумелыми пальцами, Энн на миг отстранилась, глаза широкие, почти испуганные. — Мы... мы должны остановиться? — прошептала она, стыд и желание борясь в её голосе Гилберт прижал лоб к её лбу, дыхание обжигающе горячее: — Скажи "нет"... и я отступлю. Скажи "да"... и я покажу тебе, как давно мечтал об этом Её ответом был новый поцелуй — глубокий, влажный, безоговорочный. Они двинулись к ближайшей кровати, сплетаясь в танце взаимного открытия. Одежда падала на пол безмолвными свидетелями. Его ладони исследовали изгибы её талии, мягкость бедер, её пальцы впивались в мускулы его спины, ощущая силу, сдерживаемую годами учтивости. Шепотки смешивались со стонами — имена, обрывки фраз, клятвы, рожденные восторгом и хмелем. Он вошел в нее медленно, преодолевая сопротивление и страх, она вскрикнула — не от боли, а от полноты ощущения, от разрушения последней преграды. Их движения стали ритмом древнего танца — неистовыми, влажными, не знающими стыда. Камин освещал мерцающую кожу, запрокинутые головы, тела, слившиеся в едином порыве к вершине, которая накрыла их взрывом молчания, содроганием и долгим, сладким падением.