Часть 3. Утро после

Серый рассвет пробивался сквозь ставни. Энн проснулась первой, её голова лежала на его груди, рука покоилась на теплой коже его живота. Память вернулась волной — жаркие прикосновения, стыдливые взгляды на обнаженные тела при свете догорающих углей, шепот обещаний в темноте. Стыд и восторг боролись в ней. Она осторожно приподнялась, глядя на спящего Гилберта. Его лицо в покое было удивительно молодым и беззащитным. Внезапно он открыл глаза. Их взгляды встретились — море неловкости, вопросов и тихой благодарности. — Доброе утро, Морковка, — его голос был хриплым от сна. — Доброе... — она потупилась, рука инстинктивно потянулась к расстегнутой блузе. Стук в дверь был как гром среди ясного неба: — Дорога свободна, пташки мои! Поезд ждет через полчаса! — голос миссис Блэквуд звучал слишком бодро. Они вскочили, суетливо собирая разбросанную одежду, избегая прямых взглядов. Каждая деталь — его рубашка на её стуле, её чулки у его кровати — кричала о случившемся. На пороге, с чемоданами в руках, Гилберт остановил её: — Энн... Это... — Не говори ничего, — она положила пальцы ему на губы. Её глаза были серьезны. — Пока. Просто... пиши. Как обещал. Он поймал её руку, прижал к губам. Поцелуй был клятвой. — Каждую неделю, Морковка. Клянусь. На крыльце хозяйка одарила их проницательным взглядом и таинственной улыбкой: — Метель — она не только дороги заметает. Иногда она сдувает и ненужные преграды. Счастливого пути, мои дорогие. Поезд тронулся. Они сидели рядом, пальцы сплетены под пледом. За окном мир сиял чистым, новым снегом, отражая невысказанную надежду в их сердцах. Произошедшее висело между ними тяжелым, сладким секретом. Молчание было громче слов, но в нем звучало обещание продолжения. Поезд катил по дороге, расчищенной от снега, оставляя за собой колеи, напоминавшие глубокие шрамы на белоснежном теле зимы. Снаружи мир сиял ослепительной, почти болезненной чистотой – солнечные лучи играли на сугробах, превращая их в груды алмазной крошки. Но внутри Энн Ширли бушевала метель куда более страшная, чем та, что заперла их в "Лесной Гавани". Каждый монотонный стук колес о мерзлую землю отдавался в ее висках тяжелым, назойливым молотом, неумолимо выбивая воспоминания, от которых кровь приливала к щекам, а в груди сжимался ледяной ком: ...Горячая шершавость его ладонь, скользящих по ее бокам, цепляющихся за тонкую ткань сорочки, прежде чем обнажить кожу, дрожавшую не от холода... ...Его шепот, влажный и прерывистый, прямо в самое ухо: "Ты... ты прекрасна, Энн Ширли. Совершенна..." – слова, которые тогда воспламенили ее изнутри, а теперь жгли стыдом. ...Ее собственный голос, хриплый, незнакомый, почти безумный в темноте: "Да... Не останавливайся... Пожалуйста..." – мольба, вырвавшаяся из самых потаенных глубин ее существа, сокрушившая все барьеры стыдливости и условностей. Этот голос преследовал ее, как призрак. Она резко отвернулась к запотевшему стеклу, делая вид, что разглядывает мелькающие ели. Но в тусклом отражении видела его – Гилберта Блайта. Он сидел напротив, упрямо глядя в свое окно, профиль резкий и неподвижный, как изваяние. Лишь мелкий, почти невидимый нервный тик у левого глаза выдавал бурю, бушующую под этой маской ледяного спокойствия. Его руки, обычно такие уверенные – будь то держащие скальпель или открывающие книгу, – лежали на коленях. Пальцы его, длинные и сильные, беспокойно двигались: то яростно сплетались в белый от напряжения узел, то расплетались, чтобы нервно постучать по колену, то снова начинали свою немую, отчаянную пляску переплетений и расплетений. Это был единственный язык его тела, кричащий о смятении, страхе и грузе невысказанного. В душной тишине кареты, нарушаемой лишь скрипом рессор и стуком копыт, его голос прозвучал негромко, но с силой разорвавшейся бомбы: — Энн... — Он все еще не смотрел на нее, слово повисло в воздухе – тяжелое, неоконченное, полное мучительной неопределенности. Сердце Энн бешено колотилось, точно пытаясь вырваться из клетки груди. Она впилась ногтями в ладони, ощущая боль как якорь реальности, и сжала руки в замок на коленях, изо всех сил стараясь подавить предательскую дрожь. — Не надо, — выдохнула она, и голос ее прозвучал хрипло, чужим эхом в собственных ушах. Она заставила себя добавить, глядя на свои побелевшие костяшки: — Пожалуйста. Не сейчас.Любое слово сейчас... оно как осколки битого стекла. Я... мы... порежемся. Порежемся насмерть. Не сейчас. Он медленно, словно преодолевая невероятное сопротивление, повернул голову. Их взгляды встретились – лишь на миг, но этого мига хватило. В его карих глазах, обычно таких ясных и уверенных, Энн увидела целую вселенную муки. Там была глубокая, животная тревога, почти страх – не за себя, а за нее. Была тяжелая, давящая ответственность за содеянное. Была бездонная, невыносимая нежность, от которой у Энн перехватило дыхание. И сквозь все это – немой, отчаянный вопрос: "Что теперь? Что я наделал? Что мы наделали?" Он лишь коротко, резко кивнул, словно соглашаясь с ее немым приговором. Потом так же медленно отвернулся обратно к окну. Но этот взгляд навсегда запечатлелся в ее душе. Молчание снова сомкнулось вокруг них, густое, липкое, словно смола. Оно давило на уши, на грудь, на сознание. Оно было наполнено не отсутствием звуков, а их грохочущим эхом: эхом вчерашних сдавленных стонов, прерывистых вздохов, шепота кожи о кожу, скрипа кровати. И эхом сегодняшнего всепоглощающего стыда, который обволакивал их обоих, тяжелым, непроглядным саваном, отделяя от сияющего зимнего мира за стеклом. Каждый вдох казался усилием, каждый выдох – признанием. Они были рядом, разделенные лишь узким проходом кареты, но пропасть между ними была шире, чем залив в бурю. И единственным мостом через эту пропасть пока оставалось лишь это гнетущее, говорящее молчание.