Часть 4. Шарлоттаун: Маски и Пергамент

Серый рассвет над Шарлоттауном разливался по небу, как чернильное пятно на промокашке. Город встретил их гулким эхом копыт по мостовой, криками разносчиков газет и пронзительным свистом паровоза с вокзала. Воздух пах угольной гарью, соленым ветром с залива и чем-то чуждым, городским – совсем не так, как пахли сосны и мокрый снег в Авонлее. Энн крепче сжала ручку чемодана, когда дилижанс остановился перед массивным зданием педагогического колледжа. Его готические шпили казались ей сейчас зубьями гигантской ловушки. "Здесь мы расстаемся," – сказала она, намеренно глядя куда-то в район его галстука, где темно-синяя ткань складывалась в строгий узел. Собственный голос прозвучал в ее ушах неестественно звонко, как треснувший колокольчик – фальшиво и болезненно. -Энн...- Гилберт сделал шаг вперед, и она увидела, как его рука непроизвольно дернулась, словно желая коснуться ее плеча, но замерла в воздухе. В его глазах стояла целая буря – тревога, сожаление, нежность, которые он больше не мог скрывать за маской спокойствия. - Нет. Документы. Конференция, - она отступила на шаг, чувствуя, как горит лицо под любопытными взглядами прохожих. -Мы... опоздаем, - голос ее предательски дрогнул на последнем слове. - Пиши. Как обещал. Не дожидаясь ответа, Энн развернулась и почти побежала по широким каменным ступеням, не оглядываясь, но кожей спины ощущая его взгляд – жаркий, как прикосновение голой кожи в темноте, как память тех рук, что всего сутки назад так смело исследовали ее тело.

***

Вечер в пансионе для девушек-студенток был настоящим адом. Узкая железная кровать скрипела при каждом движении, и каждый этот скрип болезненно напоминал вчерашнее ложе в "Лесной Гавани". Грубые простыни казались чужими, невыносимо шершавыми после тех шелковистых прикосновений. Даже шепот соседки по комнате, Сюзанны, рассказывающей о письме от своего жениха, превращался в ее воображении в навязчивый шепот Гилберта: "Ты дрожишь... Это от холода?" Энн вскочила с кровати, с трудом переводя дыхание. Дрожащими руками она схватила перо и бумагу – письмо должно было стать спасательным кругом, единственным способом не утонуть в этом море смятения. "Дорогой Гилберт..." – перо замерло, оставляя кляксу на чистом листе. Что писать? Правду? "Я помню запах твоей кожи, смесь мыла и чего-то неуловимо мужского, я помню, как твои губы..." Немыслимо! Ложь? "Надеюсь, конференция прошла успешно, погода здесь..." Это звучало бы как издевательство. Листок смялся в ее кулаке и полетел в корзину. Слезы – горячие, обжигающие – жгли глаза. Слезы стыда за свою слабость, тоски по его присутствию, страха перед той бездной, которую они вместе переступили. Энн уткнулась лицом в подушку, заглушая рыдания, чтобы не разбудить Сюзанну.

***

Три дня спустя, когда раннее мартовское солнце только начинало золотить крыши Шарлоттауна, горничная пансиона подала Энн небольшой конверт с хорошо знакомым почерком. Сердце ее забилось так сильно, что на мгновение перехватило дыхание – точь-в-точь как тогда, в ту ночь, когда его руки впервые... Энн поспешно ретировалась в уборную, единственное место, где могла уединиться. Дрожащими пальцами она разорвала конверт, почти не обращая внимания на то, как повреждает бумагу. "Дорогая Энн (прости, если это обращение тебя ранит теперь)..." Она зажмурилась, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы. Голос Гилберта вставал перед ней так ясно, словно он стоял рядом, шепча эти слова прямо на ухо, как делал тогда... "Конференция была насыщенной, но мысли мои были далеко – в маленькой комнате с трескучим камином, где мир сузился до твоего дыхания, до биения твоего сердца под моей ладонью..." Энн прикусила губу, чувствуя, как жар разливается по всему телу при этих словах. Она машинально провела ладонью по животу – там, где всего несколько дней назад лежала его рука. "Я не прошу прощения за то, что случилось. Просить прощения – значило бы сожалеть. А я не сожалею. Ни секунды. Но я прошу прощения за боль, которую вижу в твоих глазах, за тяжесть, что легла на твои плечи. Я возьму на себя всю тяжесть мира, если ты позволишь." Перо дрогнуло на этих словах, оставив небольшую кляксу – след его собственного волнения. Энн прижала письмо к груди, чувствуя, как бумага шелестит в такт ее учащенному дыханию. "Ты права – слова режут. Но молчание убивает. Пиши мне, Кэррот. Хоть одно слово. Любое. Твое молчание – это метель, в которой я теряюсь." "Твой Гилберт." "P.S. Загляни в карман своего синего плаща." Энн бросилась к шкафу, почти падая в спешке. Ее пальцы нащупали в глубине кармана что-то маленькое и твердое. Камешек с Зеленых Крыш – гладкий, отполированный водой, цвета морской волны в солнечный день. Она сжала его в ладони, прижала ко лбу, вдыхая его едва уловимый запах – запах дома, Авонлеи, того места, где все началось. Камень был теплым, будто впитавшим в себя солнечное тепло ее родных мест, будто хранившим частичку того самого летнего дня, когда он впервые назвал ее "Кэррот". Ответ она писала той же ночью, при свете украденной свечи, прячась под одеялом, чтобы не привлечь внимание Сюзанны. "Дорогой Гилберт..." "Камень... он как якорь. Спасибо." "Конференция звучит впечатляюще. Мои занятия... они существуют. Я читаю Остин. Теперь она не кажется мне сантиментальной. Она кажется... понятной." Перо замерло. Энн солгала – она перечитывала Остин именно из-за сантиментов, ища в страницах "Чувства и чувствительности" отражение собственной смятенной души, надеясь найти там ответы на вопросы, которые не смела задать вслух. "Я не знаю, что чувствую. Стыд? Да. Страх? Огромный. Но есть и что-то еще. Что-то огромное и тихое, как снег за окном "Лесной Гавани". Оно пугает больше всего." "Пиши. Про конференции. Про больных. Про погоду. Пиши о чем угодно. Пиши." "Твоя Энн." "P.S. Не называй меня Кэррот. Пока. Не сейчас." Она сложила письмо, запечатала его и спрятала под подушку, чтобы отправить утром. Свеча догорела, и в темноте Энн снова сжала в руке теплый камешек, словно это был единственный якорь в бурном море ее чувств.