Часть 5. Зелёные Крыши

Энн стояла у знакомой калитки Зеленых Крыш, пальцы судорожно сжимали ручку чемодана. Весенний ветер играл ее распущенными волосами — она специально не стала заплетать их в косы, надеясь, что рыжие волны хоть немного скроют выражение ее лица. Дверь распахнулась прежде, чем она успела постучать. — Наконец-то! — Марилла вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. Но радостная улыбка медленно таяла, уступая место настороженности. — Дитя мое, что случилось? Энн почувствовала, как подкашиваются ноги. Губы задрожали, а в глазах заструились предательские слезы. — Марилла, я... — голос сорвался на шепот. Теплые, шершавые от работы руки вдруг обняли ее. Запах свежего хлеба, мыла и мяты — родной, утешительный. — Войди в дом, — просто сказала Марилла, забирая чемодан. — Чай уже заварен.

***

Стол был накрыт с особой тщательностью: любимая чашка Энн с незабудками, свежий хлеб, малиновое варенье — то самое, что они заготавливали вместе прошлым летом. — Рассказывай, — Марилла поставила между ними чайник, словно создавая защитный барьер. Ее глаза — обычно строгие, сейчас были мягкими, но непроницаемыми. — Письма твои последние... что-то в них было не так. Энн обвела взглядом кухню — здесь каждая щель в полу была ей знакома, каждая трещинка на потолке. Как она могла осквернить это святое место своей исповедью? — Я... мы с Гилбертом... — перочинный нож в ее руках (тот самый, что резал хлеб в детстве) вдруг выскользнул и упал со звоном. Марилла резко подняла голову. В ее глазах мелькнуло понимание, затем боль, и наконец — непоколебимая решимость. — Я вижу, — она медленно выдохнула. — Доктора Спенсера в городе нет, он уехал к сестре. Но миссис Линд знает... одну женщину в Кармоди. Она помогает в таких... ситуациях. Энн вскочила, опрокинув стул. — Нет! То есть... я уже ходила к врачу в Шарлоттауне. Я не... — лицо горело, в ушах стучало. — Все в порядке. Физически. Тишина повисла густая, как сливки в кувшине. Марилла вдруг выглядела на десять лет старше. — Садись, дитя, — голос ее дрогнул. — Расскажи мне все. От начала до конца.

***

Поздний вечер. В доме уже зажгли лампы. Энн сидела на любимом месте у камина — том самом, где когда-то грела замерзшие ноги маленькой сиротой. — Мы застряли в метель... одна комната... — слова давились комом в горле. — Сначала играли в "Правду или действие", потом... — она замолчала, глядя на языки пламени. Марилла не перебивала. Ее руки спокойно лежали на коленях, но Энн видела, как белеют костяшки. — Я не пьяная была. Нет. Это... само получилось. — слеза упала прямо на сложенные руки. — О, Марилла, простите! Я опозорила вас, Зеленые Крыши... Вдруг перед ней опустились на колени. Твердые, теплые ладони взяли ее лицо в руки. — Ты слушаешь меня, Энн Ширли? — голос Марилы звучал хрипло. — Никто не смеет называть тебя опозоренной. Никто. Поняла? Энн кивнула, не в силах вымолвить слово. — Завтра утром, — Марилла встала, поправляя фартук деловым жестом, — мы идем к миссис Линд. А потом — к Гилберту. — Но... — Никаких "но". Он сделает предложение должным образом. В гостиной. При свидетелях. — в глазах Мариллы горел тот самый огонь, что когда-то заставил миссис Линд замолчать на целых три дня. — А если Джон Блайт посмеет что-то сказать... Энн впервые за две недели рассмеялась сквозь слезы.

***

Кабинет доктора Элис располагался на втором этаже небольшого кирпичного здания на углу Мейпл-стрит. Поднимаясь по узкой деревянной лестнице, Энн отмечала, как скрипят ступени под ее ногами – каждый звук казался ей невероятно громким, будто объявляющим всему Шарлоттауну цель ее визита. Дверь в кабинет была выкрашена в мягкий голубой цвет. Медная табличка гласила: "Доктор Элис Монро. Женские недомогания и акушерство". Энн задержала дыхание, прежде чем постучать – ее ладони были влажными, а сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди. Кабинет встретил ее удивительным спокойствием. Воздух был наполнен ароматами лаванды, мяты и чего-то медицинского, но не отталкивающего. На стенах – акварели с полевыми цветами, на подоконнике – ряд аккуратных горшков с травами. Доктор Элис оказалась женщиной лет сорока с мягкими седыми прядями в каштановых волосах и удивительными глазами цвета вереска – одновременно проницательными и добрыми. – Мисс Ширли? – ее голос звучал спокойно, без тени осуждения. – Проходите, садитесь. Энн опустилась на край стула, сжимая в руках ридикюль так крепко, что костяшки побелели. Она приготовилась к допросу, к порицанию, но... – Я понимаю, вы переживаете стресс, – доктор Элис налила в фарфоровую чашку ароматный чай. – Пейте. Это ромашка с мятой – успокаивает нервы. Теплая чашка в руках стала неожиданной опорой. Энн сделала глоток, ощущая, как горячая жидкость разливается по телу, слегка снимая напряжение. – Теперь расскажите мне, что вас беспокоит, – доктор села напротив, положив на колени блокнот. – В своих словах можете не стесняться. За эти стены ничего не выйдет. Энн опустила глаза. Губы ее дрожали, когда она начала свой сбивчивый рассказ о "нерегулярном цикле", "стрессе от учебы" и "возможных последствиях одной... ошибки". Голос предательски срывался на последних словах. Доктор Элис слушала молча, лишь иногда кивая. Когда Энн закончила, в кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. – Вам нужно пройти осмотр, – наконец сказала врач, поднимаясь. – Разденьтесь до пояса, пожалуйста, и лягте на кушетку. Занавеска обеспечит вам уединение. Холодные пальцы доктора были удивительно нежны, когда они осторожно прощупывали живот Энн. Каждое прикосновение казалось девушке огненным – она сжимала веки, пытаясь не думать о том, что эти же руки, вероятно, принимали сотни младенцев, помогали десяткам женщин в таких же сложных ситуациях. Минуты тянулись мучительно долго. Где-то за окном кричали чайки, доносился гул городской жизни, но здесь, за голубой дверью, время будто застыло. – На данный момент я не вижу признаков беременности, – наконец произнесла доктор Элис, снимая перчатки. – Ваш цикл мог сбиться из-за стресса, перемены климата, эмоционального потрясения... Энн резко выдохнула, словно ее легкие наконец-то вспомнили, как дышать. Но врач продолжала: – Но... – она села рядом, ее глаза цвета вереска стали серьезными. – Ваше тело и душа еще очень молоды, мисс Ширли. Одна метель – это приключение, которое можно пережить. Две – уже безрассудство. Вы понимаете, о чем я? Энн кивнула, чувствуя, как жар разливается по щекам. Доктор неожиданно улыбнулась и положила теплую руку на ее плечо. – Любовь – прекрасная вещь, дитя мое. Но она требует не только страсти, но и ответственности. И мудрости. Дайте себе время вырасти. Когда Энн вышла на улицу, весенний ветер с залива обжег ее мокрые от слез щеки. Она купила у уличного торговца самый дешевый лист бумаги и, присев на скамейку в сквере, вывела дрожащей рукой: "Дорогой Гилберт. Не беременна. Дыши. Твоя Энн."

***

Гостиная Зеленых Крыш сияла чистотой. Марилла потратила весь предыдущий день, вымывая каждую щель в полу, натирая мебель воском до зеркального блеска, расставляя вазы с первыми весенними цветами – скромными фиалками и веточками вербы. Даже занавески, обычно скромно свисающие с окон, были заменены на праздничные – кружевные, сохранявшиеся годами "для особого случая". Сама Марилла облачилась в свое лучшее синее шерстяное платье – то самое, что надевала лишь на похороны и свадьбы. Ее седые волосы были убраны в особенно строгую прическу, а на шее поблескивала единственная драгоценность – брошь с аметистом, доставшаяся от матери. Мэтью, обычно равнодушный к своему внешнему виду, неожиданно попросил Диану помочь ему расчесать и подстричь бороду. Теперь он сидел в углу гостиной, нервно теребя воротник крахмальной рубашки, изредка бросая взгляды на часы с маятником. Энн стояла у окна, сжимая в руках платок – тот самый, что вышивала прошлым летом. Ее новое платье бледно-зеленого цвета (подарок Дианы) подчеркивало рыжие волосы, собранные в сложную прическу. Каждые несколько минут она машинально поправляла складки юбки, будто пытаясь отвлечься от бешеного стука сердца. Ровно в три, как и было договорено, у калитки появился Гилберт. Он был одет в строгий черный костюм, в руках держал скромный, но изящный букет – подснежники, перевязанные голубой лентой. Его обычно уверенная походка сегодня казалась немного неуверенной, а когда он поднял глаза на окно и увидел Энн, его пальцы сжали стебли цветов так крепко, что несколько лепестков осыпалось. Марилла открыла дверь прежде, чем он успел постучать. Ее взгляд скользнул от его лица к букету, затем к осыпавшимся лепесткам у порога. – Входите, мистер Блайт, – сказала она с неожиданной мягкостью. – Чай уже заварен. Гостиная показалась Гилберту невероятно тесной, когда он вошел и увидел Энн, стоящую у камина. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь занавески, играл в ее волосах, создавая иллюзию огненного ореола. На мгновение он забыл все приготовленные слова. – Мисс Ширли... Энн... – его голос сорвался, когда он сделал шаг вперед и взял ее руку. – Я пришел... То есть, я хотел бы... Если вы можете простить мне ту ночь... Марилла громко хмыкнула, заставляя Гилберта вздрогнуть. Мэтью смущенно закашлял в кулак, его уши покраснели, как маковы цвет. – Я должна напомнить, – неожиданно строго сказала Марилла, поправляя свою брошь, – что официально мисс Энн все еще находится под моей опекой. До ее восемнадцатилетия остается три месяца. В комнате повисла звенящая тишина. Энн видела, как капля пота медленно скатывается по виску Гилберта, как его пальцы слегка дрожат, все еще сжимая ее руку. Затем произошло нечто неожиданное. Гилберт медленно, с достоинством опустился на одно колено прямо на выскобленный до блеска пол Зеленых Крыш. – Мисс Кутберт... Мэтью... – его голос звучал твердо, хотя глаза выдавали волнение. – Я прошу у вас разрешения жениться на вашей... на нашей Энн. Когда она будет готова. Я обещаю... Энн увидела, как по щеке Мариллы скатывается единственная слеза, оставляя блестящий след на обычно суровом лице. – Поднимитесь, молодой человек, – сказала Марилла, и ее голос дрогнул. – Чай готов. И пирог с ревенем тоже. – Она повернулась к буфету, чтобы скрыть эмоции. – Мэтью, достань, пожалуйста, лучшую посуду. Сегодня особый день. И когда Гилберт снова взял Энн за руку – теперь уже перед всеми, на виду, при свете дня – она не отдернула ладони. Его пальцы были теплыми и твердыми, а в карих глазах читалось столько любви и обещаний, что впервые за долгие недели смятения ее сердце наконец обрело покой.