...

Моя куртка теперь пахнет тяжелыми духами, а ты — сигаретами и потом. Не уверен, что обмен получился равнозначным, но ты, в любом случае, не возражаешь. Подстерегла момент, когда я начал подмерзать без куртки на плечах и как бы невзначай бросила: "мне пора. Спасибо". Я снова довел тебя до ворот, напомнил про единственно верное прощание. Ты улыбнулась мне и сказала: — Прощайте. Я киваю вслед. Вижу, как ты тормозишь на полпути и хочешь обернуться. Останавливаю тебя громким "нельзя!" и ты замираешь. — Не многовато ли запретов? — интересуется у меня твоя спина. — Не я придумываю правила! — кричу ей в ответ. — Разве такой, как ЕНТП не создан, чтобы их нарушать? — Создан! Для этого не придуманы вы, Посредники. Ты так и не оборачиваешься, значит, веришь в то, что я говорю. И впредь будешь следить за тем, чтобы не ронять вещи на кладбище. Будешь правильно прощаться. И не оборачиваться. За две ночи я успел тебя хорошо выдрессировать. Провожаю тебя взглядом до поворота и ухожу в сторожку. Запинаюсь об оставленный ранее молоток и матерюсь, на чем свет стоит. Отпинываю его в сторону и замираю, когда хочу бросить куртку на спинку дивана. Касаюсь носом воротника и делаю вдох. Ты готовишься к зиме и выбираешь ароматы более стойкие, которые точно не выветрятся в непогоду. Он приятно щекочет нос, мне даже нравится. Что-то новенькое в доме, пропахшем запаривающимся пюре с лапшой да пельменями. Гашу свет и плюхаюсь на диван. Никаких тебе фонарных столбов, светящих прямо в окна, скрипящих трамваев и сигналящих машин — благодать. Не скажу, что не скучаю по шуму. В нем я чувствовал себя на своем месте, частичкой общего неумолкаемого организма. Моя квартира тоже светила, я тоже скрипел и орал. Теперь я привыкаю жить по-другому. Тебе сказал — ради классных историй под пиво, себе — до сих пор не могу объяснить, почему. Может быть, я и правда болван, который из всех низкооплачиваемых профессий банально выбрал самую дурацкую. Могильщик в двадцать три, кто поверит? Впечатлить родителей не удалось, зато удалось впечатлить тебя. Устало закрываю лицо руками. Тоже мне, достижение — впечатлить Посредника. Я с тем же успехом мог фокус с пальцем показать — она бы в обморок свалилась. Как всегда — ближе ко сну меня начинают терзать идиотские мысли и отбиваться от них получается с трудом, запас шуток-то я почти истратил. Зеваю и стараюсь поскорее заснуть. Вместе со мной засыпает тысяча мертвецов.

***

К ночи я жду тебя у сторожки. Не у ворот, потому что догадываюсь, тебе сначала хочется вдоволь находиться здесь одной, повитать в облаках. Я тебе нужен как социальный контакт — сомневаюсь, что ты много с кем общаешься в жизни — и как архив, в который ты заглядываешь, чтобы написать очередное стихотворение. Курю. За мою недолгосрочную карьеру у меня было не так много ночных гостей, приятных — по пальцам одной руки пересчитать. Один раз приходилось даже морду бить мудаку, залезшему с ногами на крест. Ни о чем не жалею. Оба покричали что-то друг другу про статьи "побои" и "вандализм", и больше я его не видел. Помню, как приятно тогда болели кулаки. Сейчас боль не приносит мне никакого удовольствия — едва ли могу разогнуться в спине и пошевелить руками — весь день выкапывал три могилы для одной семьи, отравившейся газом во сне. Мне, конечно, грех жаловаться — родственникам сейчас куда труднее. Но тебе я об этом все равно расскажу и ты непременно меня пожалеешь. Мне нравится, что в твоем сердце есть место как для мертвых, так и для живых. Для меня. Ты выплываешь из темноты, как призрак; но походка твоя не такая уж и бесшумная — ботинки, сумка, серьги — все снова звенит на тебе. Ты встаешь напротив меня, уже в другом платье и колготках с пентаграммами. На тебе все еще тот же кардиган и никакой куртки, что меня раздражает. Необязательно быть одной температуры с мертвецами, чтобы устанавливать с ними связь, но ты, видимо, не в курсе. Я осматриваю тебя с ног до головы, так и оставаясь сидеть на ступеньке крыльца. То, что я не встаю, тебя смущает. — Устал. — жму плечами, отчего они снова начинают болеть. Морщусь. — Три ямы. Ты охаешь и присаживаешься рядом. Чувствую, как твое плечо касается моего. Ты спрашиваешь, что случилось. Конечно, тебе в первую очередь интересно, кто пополнит ряды местных тихонь. Рассказываю про несчастную семью, и ты тревожно глядишь вдаль, в направлении — как тебе кажется — тех самых ям. От меня несет табаком, потому что на перекуры я уходил сегодня чаще обычного, от тебя — духами, будто ты пытаешься впечатлить местных своим запахом. Из реагирующих на него тут — только я, чешу нос, когда его снова щекочет. — Наверняка, Вам было тяжело их выкапывать. — с сочувствием говоришь ты. — Пустяки. — отмахиваюсь. Не хочу тебе показывать, что ощущаю на самом деле. Еще я в глазах Посредника слабаком не был. Ты осторожно дотрагиваешься до моей руки своими пальцами. Неприятно. Я поворачиваю голову и ты кладешь ладонь обратно на бедро. Зачем ты это сделала? — Пиво будешь? — предлагаю, чтобы было не так неловко. Ты соглашаешься очень уж быстро, как приятель-собутыльник. Кряхтя, поднимаюсь на ноги и ухожу в сторожку. Достаю из небольшого холодильника две бутылки пива, темное и ягодное. В магазине рассудил, что ты, скорее всего, фанатка всяких вкусовых извращений (а еще ты девчонка) и вряд ли пьешь нормальное пиво. Выхожу, а ты как раз заканчиваешь писать что-то в своей тетради — не смогла не воспользоваться светом лампы над крыльцом. Я протягиваю тебе темное, свое, пиво, а сам беру черничное. Вижу, в каком замешательстве это тебя оставляет, когда ты смотришь на бутылки в наших руках. Глядишь так, будто я принес нам святой воды, освежиться. Я же вида не подаю, только жду, когда тебе хватит смелости спросить, все ли верно. — За что пьем? — спрашиваю. Ты задумчиво отворачиваешься к кладбищу и шепчешь, указывая бутылкой вперед: — За то, что мы еще не там... — Хороший тост. Я подношу бутылку к твоей, мы чокаемся и я медлю, прежде чем отпить. Медлишь и ты. И все-таки делаешь глоток. Мое пиво чуть крепче и точно горьче, и ты все равно его отпиваешь, а меня оставляешь с этим, блин, ягодным. Делаю глоток и только после этого ты спрашиваешь, не должны ли мы поменяться. — Я уже начал переживать, что ты не спросишь. Меняю наши бутылки и пригубливаю свое пиво. Краем глаза вижу, как ты языком проводишь по горлышку и только потом отпиваешь. Будто пробуешь на вкус не только пиво, но и... У меня в груди что-то происходит. Но я спираю это на алкоголь, который начинаю в себя постепенно вливать. Ночь сегодня безоблачная, видно звезды. Мы оба задираем головы к небу и смотрим на них, хотим удивить друг друга познаниями, но единственное знакомое созвездие Большой Медведицы сейчас в другой стороне. Я этой несправедливости даже немного улыбаюсь, как и той мысли, что я снова пытаюсь тебя чем-то впечатлить. Если б знал, что не увижу Ковш, открыл бы пиво глазом — чтобы хоть какой-то фокус скрасил наш вечер. Впрочем, мне с тобой интересно даже помолчать. Но не долго. Любопытство все равно берет свое и я не унимаюсь: — Ты не сказала, почему ты так выглядишь. — напоминаю я тебе. Ты молчишь, предпочитая вместо ответа сделать несколько глотков пивка. — Потому что... мне плохо. — впервые признаешься ты и отворачиваешься. — Проблемы с семьей? — все так же пытаюсь угадать. — Проблемы с жизнью. — категорично отвечаешь ты. Это так... по-готски, вау, я даже не нахожу, что ответить. Я стараюсь конкретнее смотреть на жизненные трудности: когда туго с деньгами, когда траблы с хавчиком, когда проблемы с надоевшими родственниками. У меня проблемы по жизни, но не с ней. — Может, не все так плохо! Они заставляют тебя отпадно краситься. — пытаюсь я найти плюсы. — Спасибо, — ты снова делаешь глоток (пьешь куда быстрее меня). — Поэтому Вы в первый раз назвали мое лицо "рожей". Закатываю глаза и улыбаюсь. — Это был восторг! Ты первый настоящий гот в моей жизни. Ты странно на меня смотришь, будто то, что я сказал — наивысший комплимент. Смущенная, хочешь приложить к щеке пальцы, но в этой идее быстро себе отказываешь, чтобы не смазать мэйк. Твое пиво стоит рядом с моим и я без разрешения отпиваю из твоей бутылки; не хочу показаться мерзавцем без манер, хочу только убедиться, что ягодное пиво мне не нравится. Ошибаюсь — все-таки вкусное. Предлагаю тебе периодически меняться и ты соглашаешься. Удивительно легко пьешь с незнакомцем, еще и на кладбище. Это наталкивает меня на довольно бестактный (что ж делать) вопрос: — Если у тебя проблемы с жизнью... ты бы хотела с ней расстаться? — Вы хотите меня убить? — спокойно спрашиваешь ты. Улыбаюсь. Так и подмывает ответить "да", но я боюсь, что тогда ты убежишь и не придешь завтра. — Нет. Я хочу узнать ответ. Ты размышляешь и негромко чмокаешь губами, смакуя хмельной напиток. Поворачиваешь голову ко мне, но смотришь куда-то сквозь. Кажется, я задал тот самый вопрос, который ты задаешь себе постоянно. Задаешь постоянно, но так и не знаешь на него ответа. — Я бы хотела, чтобы мне не было так больно, — уклончиво отвечаешь ты и отворачиваешься. — Здесь умиротворение. Здесь тихо. Догадываюсь, что в твоей семье часто слышны крики, раз ты так грезишь покоем. Поэтому ты приходишь сюда — насладиться тишиной, отдохнуть от людских голосов и визгов. Я вспоминаю твои слова о том, что прошлый сторож прогонял тебя отсюда, и мне становится жаль. Жаль, что твоим пристанищем стало такое место, как кладбище. Мое молчание провоцирует тебя продолжить: — Когда я умру, мои проблемы исчезнут вместе со мной. Мне наконец-то станет спокойно. Смерть принесет облегчение. — ты продолжаешь, но тише: — И не только мне... — Поосторожнее с романтизацией смерти. — говорю я так, будто боюсь что-то сглазить. — О чем Вы? — Ты говоришь, что здесь тихо. Это только потому, что мертвые не расскажут, в каких муках умерли. Как их родных обобрали на похоронах. Как их семьи плакали не от горя, а от счетов. Как их имя выгравировали с ошибкой, и всем насрать. Я понимаю, что мне стоит заткнуться, но продолжаю: — Многие похоронки имеют связи с полицией и скорой. Когда человек умирает, они могут приехать на место смерти первыми. Каково должно быть семьям, которые только что потеряли родного человека, когда им втюхивают гробы разной обшивки и симпатичные места на кладбище? — Выходит, смерть — это не убежище? — разочарованно лепечешь ты. Отрицательно мотаю головой и делаю глоток пива, смотрю в одну точку — на сколотое надгробие, которое до сих пор не починил. Уберечь себя и родных от жуликов в похоронных бюро — это надо как следует постараться. — Единственный способ не проиграть, — продолжаешь ты негромко, — это... Киваю. — Жить. — одновременно заканчиваем мы и смотрим друг на друга. Вижу, как тебе на лицо медленно наползает осознание. Под его весом хмурятся твои брови, его вкус заставляет тебя поджимать губы. Оно как мерзкое лекарство, которое заставляет тебя сомневаться во всем хорошем. Осознание тебе не к лицу, заключаю я. Тебе больше идет легкий тон неведения, припудренный романтизмом. Но я не жалею, что рассказал об этом. Может быть, в твоей голове что-то прояснится и ты точно сможешь ответить на вопрос, насколько дорога тебе жизнь. Пиво заканчивается, а моя голова едва ли от него гудит. Ты тоже выглядишь так, будто смогла бы выпить по второй. Денег мне, однако, хватило только на это. Я смотрю на твою грудь, а если точнее — на болтающийся чуть ниже нее большой крест на подвеске. — Ты веришь в Бога? — спрашиваю тебя. Ты киваешь, что меня не удивляет: вера в Бога, Рай и Ад — идеальная выдумка для Посредника с его черно-белым мышлением. Хорошие люди попадают в одно место, плохие — в другое. Одни не знают бед и забот, а вторые — страдают за принесенные в мир подлость и жестокость. Для тебя это справедливо, правильно. Кивнула ты, правда, неохотно — видимо, догадываясь, что я атеист и непременно заставлю тебя выгораживать Бога перед детьми, больными раком, и прочими несчастными. Я мог бы это сделать, но "пути Господни неисповедимы", да и я сомневаюсь, что ты сможешь ответить мне что-то логичное. А слушать лепет, чудом не напоминающий "пук-пук-среньк" я не в настроении. Может, дело все-таки в пиве, пьяный я — мирный я. Даже не спрашиваю, могут ли готы по своей сути верить в Господа и не фанатеют ли они от Сатаны? В колготках с пентаграммами сидишь все-таки ты, а не я. Ты — странная сборная солянка. — Куда бы ты попала? — интересуюсь. — В Рай или Ад? Ты вновь смотришь сквозь меня. Даже оборачиваюсь — любопытно, что там такого интересного за моей спиной? Пейзаж бессменный — все те же надгробья да кресты. Я снова задал тебе неудобный вопрос и ты почему-то не считаешь нужным по-быстрому соврать. Тебе хочется быть со мной искренней. Я этого не требую, но ценю; пускай твоя истина и прибывает на станцию озвучки с некоторым запозданием. — В Ад. — отвечаешь ты. Я присвистываю. — Готы-готы... — сетую. — Успела устроить жертвоприношение? Убила щенка? Ты медленно мотаешь головой, не находя мою шутку даже отчасти смешной. — Такие, как я, попадают в Ад. И их не отпевают. Догадываюсь, о чем ты. Становится неловко за свою вчерашнюю шутку про живого Посредника на кладбище. В психологи я все-таки не нанимался да и мало смыслю в разговорах с суицидниками. Мне дай Бог (ха, ну и ну) понять, что творится на душе у обычного человека, что уж говорить о том, кто депрессует. Достаю проверенное средство, чтобы разгрузить голову — сиги и зажигалку. Предлагаю тебе. — Я бросила. — отказываешься. — Бросишь еще раз, — настаиваю и протягиваю тебе сигарету. — Мне кажется... тебе это сейчас нужно. В этот раз ты смотришь прямо на меня, своими огромными глазами. В них я — чертенок с твоего левого плеча, змей-искуситель. Вопрос не в том, поддашься ли ты, а в том, как долго будешь ломаться. — Не хочу целую. — Я докурю. То ли я удивительный кукловод, то ли ты слишком податливая марионетка. Сама протягиваешь мне вагу, распутываешь собственные ниточки, чтобы мне было удобно. Берешь сигарету из моих рук, зажимаешь ее губами и наклоняешься ко мне, чтобы я её поджег. Затягиваешься. Ты отворачиваешься от меня, чтобы выдохнуть дым, а потом передаешь мне сигарету. — Это все? — Нет. Мы будем меняться. Сигарета — не пиво, вкус у нее не меняется, поэтому твое желание курить её поочереди мне не ясно. Но я не возражаю, делаю затяжку и только потом замечаю на сигарете следы твоей черной помады. Ты кладешь голову на колени и уставляешься перед собой. — А Вы во что верите? — Ни во что. Со смертью наступает конец нашему существу. Финита ля комедия. — Пессимистично. — Реалистично. Ты соглашаешься — киваешь. Не стремишься заставить меня уверовать, не настаиваешь прочесть Библию да покаяться. Я понимаю, что ты не фанатик. — Иногда... когда я смотрю на тех воронов, — ты говоришь о вчерашних птицах на могильной плите, — мне кажется, что существует реинкарнация. — я ничего в ответ на это не говорю, и повисает молчание. — В кого бы Вы хотели переродиться? Ты робко берешь сигарету из моей руки, не догадываясь, что я как раз собирался затянуться. Ну и ладно. Чешу в затылке и пытаюсь придумать что-нибудь вразумительное, но шестеренки в мозгу, облитые пивом, наотрез отказываются работать как слаженный механизм. А я не люблю оставлять вопросы без ответов, поэтому напрягаюсь. — Наверное... я стал бы собакой. — в своем ответе я не особо уверен, но мне кажется, что на ходу я смогу развить эту мысль в нечто большее. — Был бы лучшим другом человека. Меня бы хвалили за всякие глупости, типа похода в туалет не на чьем-то газоне. Если бы меня что-то не устроило, оттяпал бы пару пальцев. Сбежал бы. Жил бы на свободе, как гордая дворняга. — Это если Ваши хозяева не решили бы Вас усыпить, — подмечаешь ты. — Тоже верно. Тогда я бы умер. А все псы, как известно, попадают в Рай. Вот я бы и рассказал тебе как-нибудь, существует ли он на самом деле. — мягко отбираю у тебя сигарету, делаю глубокую затяжку и возвращаю её тебе. — А ты бы кем стала? Ты тоже отвечаешь не сразу — знаю, в голове от такого вопроса настоящий ворох из идей, из "за" и "против", тяжело сконцентрироваться и еще труднее — выбрать. — Я переродилась бы в дерево. — В дерево? — переспрашиваю, приподнимая бровь. — Да. — твои глаза блестят под светом крылечной лампочки. — В дерево на кладбище. — Чтобы пугать посетителей скрипом веток? — Чтобы... наблюдать — поправляешь ты меня. Задумчивость тебе тоже к лицу, заключаю я. Мне впервые хочется посмотреть на тебя без макияжа. На твои настоящие ресницы, на твою переносицу, которую ты не заузила бы своими мэйк-примочками; на твои губы (какого они цвета?), даже на твой натуральный цвет волос, который видно только у самых корней. Я рассматриваю тебя, пока ты смотришь на ближайшее к нам кривое дерево. Ты представляешь себя гибкой ивой, тонким ясенем и могучим дубом одновременно. Думаешь о том, как медленно росла бы, год за годом, пока твои ветки не коснулись бы самих звезд. Заставляю глаза отлипнуть от тебя и тоже смотрю на голое дерево. Как давно оно здесь удастся понять только по спилу. — А если тебя срубят, чтобы освободить место для пары новых могил? — Тогда я умру. — признаешь ты поражение так уверенно, будто готова сделать это прямо здесь и сейчас. — Но может быть из меня получится красивый стол или расписная ложка. — Или ты пойдешь на опилки в кошачий лоток. — Может и так... — слышу, как ты недовольна моим предложением. Ай, стоило прикусить язык и не мешать тебе романтизировать собственную кончину. Решаю исправиться: — И все-таки, останься я живым псом, забредшим на кладбище, ты бы меня узнала? — Если бы Вы обоссали мне корни, непременно. Мы оба смеемся, но твой смех вскоре перерастает в недолгий кашель. Кажется, кто-то все-таки простудился, а другой кто-то этому поспособствовал, напоив холодным пивом. Пальцем тыкать не буду. Сигарета догорает у тебя между пальцев. Ты успеваешь сделать малюсенькую затяжку и передаешь бычок мне, я тушу его о крыльцо. Без пива и сигарет, с головами, в которых нет ничего, кроме повизгивающего пса и молчаливого дерева, мы еще немного фантазируем о нашей будущей встрече. Мне хочется, чтобы ты росла в лесу и социализировалась с другими деревьями, они умеют общаться с помощью своих корневых систем. Ты же, напротив, ищешь уединения даже в следующей жизни и хочешь быть там, где нет опушек и даже валежников. Мертвые деревья, говоришь, вгоняют тебя в тоску. А люди? А люди тебе всегда были интересны. В гораздо большей мере, чем ты им. Ты хотела бы слушать их истории, наблюдать за тем, как они проживают свои жизни и стареют, как становятся частью кладбища, завсегдатаями твоего дома. Я лежал бы в тени твоей листвы, осенью прыгал бы в кучи желтых листьев, а зимой ночевал бы в приземленном дупле. Выпрашивал бы у людей еду, притворялся бы родственником, пришедшим с того света, и сытый возвращался бы к тебе. Выл бы на луну и наблюдал бы за тем, как ты растешь. Ты бы смотрела, как из активного пса я превращаюсь в косматую рухлядь с отмороженными ушами и больными лапами. Я бы умер в твоих корнях. Мое тело выкинули бы на свалку. А ты была бы единственной кто обо мне помнил бы. Ты продолжишь расти и крепчать, если верх не возьмут паразиты, морозы или вдруг молния. Пока мест на кладбище не станет слишком мало. Тогда ты перейдешь в следующую жизнь, но её образ тебе еще неизвестен. Я сижу на крыльце полулежа, локтями опираясь на ступеньку выше. Ты сидишь, положив руки на колени и подперев ладонями лицо. Наша бессмысленная болтовня, а точнее ее конец, вгоняет тебя в тоску. Мне даже кажется, что ты вот-вот заплачешь. Ты признаешься, что хотела бы умереть вместе со мной, чтобы не проживать еще невесть, сколько лет без моей компании. Я нахожу эти слова, точно взявшиеся под влиянием пива, милыми. Осторожно касаюсь рукой твоей спины и ободряюще глажу ладонью по холодному черному кардигану. Если хорошенько надавить пальцами, то я смогу прощупать твой позвоночник. — У Вас есть... туалет? — немного неловко спрашиваешь ты. — Да, есть ямка. — серьезно отвечаю я и улыбаюсь только тогда, когда ты на меня оборачиваешься. Киваю в сторону сторожки. — В конце комнаты, слева. Ты поднимаешься со ступенек, чуть покачиваясь, и скромно отлучаешься по нужде. Свою сумку ты оставляешь на месте. Я совсем недолго борюсь со своим любопытством, проигрываю в этой нечестной схватке и осторожно расстегиваю молнию на сумке. Достаю твою потрепанную тетрадочку и листаю исписанные страницы. Времени у меня немного. Не могу определиться, что мне интереснее — начало или конец, решаю начать читать с момента нашего знакомства, благо ты датируешь свою писанину. Нахожу уже знакомые мне стихи про рак и кочку-одиночку. Смотрю дальше: пара пометок про одногруппников (их ты недолюбливаешь), несколько слов о твоей матери (которая недолюбливает тебя), ниже — зарисовки самых красивых местных могил, со статуями, вперемешку с черными каплями, ножами и человечками с глазами-крестиками. Не могу сдержать улыбки, когда представляю, что ты скорее всего рисуешь все это на полном серьезе. Читаю новое твое стихотворение, рядом с которым нет следов от влаги: "Его голос встревожит мною излюбленных птиц, Ненарочно, случайно, я даже не разозлюсь. Жду момента: ни миллиметра меж наших лиц... Я клялась себе, что больше никогда не влюблюсь. Его руки коснутся уверенно плеч моих, И в глазах я увижу немой вопрос: "Рухнет ноша ли эта на нас двоих Или все этой ночью пойдет под ужасный откос?" Щеки краснеют еще раньше, чем я успеваю это почувствовать. Сердцу так любопытно самому поглядеть на написанное, что оно поднимается вверх, и я чувствую, как оно громко стучит в горле. Мне... неловко. А сердце своим стуком не дает выбраться наружу тихому смешку. Даже посмеяться у меня не получается и я вынужден реагировать иначе, всерьез. Я слышу шум позади, и последнее, за что успевает зацепиться мой взгляд — надпись большими буквами: "Я СДЕЛАЮ ЭТО В СРЕДУ!". Спешно прячу тетрадь обратно в сумку, застегиваю молнию и снова облокачиваюсь на ступеньку. Ты появляешься на крыльце через секунду, но не присаживаешься. Я понимаю — тебе пора уходить. Кроме шагов нашей обуви, топчущей заиндевевшие травинки, ничего не слышно. Я иду впереди, подсвечиваю путь фонариком, но за дорогой особо не слежу. Перед глазами — твои строчки, в ушах — собственный голос, их читающий. На лицо наползает теплый румянец и я спешу его прогнать, несмотря на то, что замерз. Я и не думал, что окажусь так восприимчив к поэзии. Сколько я не пытаюсь, не могу сложить улыбку из своих непослушных губ. Мое существо решило, что я должен принять это без ноток юмора: я стал чьей-то музой. Чьей-то, черт возьми, влюбленностью. Прошло всего два дня, а мне уже посвящают стихи. Оборачиваюсь на тебя ненадолго и ты не успеваешь разглядеть в моем взгляде вопрос: "Серьезно?". Ты лишь вопросительно улыбаешься, и я отворачиваюсь. То, что ты в меня втюрилась, мне льстит. Я бы даже не сказал, что очень удивлен — любая вторая тебе подобная мечтает найти себе парня-могильщика. Мне интересно, окажись я кем-то другим, будь я, скажем, работником ПВЗ, который пикнул бы тебе твои новенькие колготки, обратила бы ты на меня внимание? Обратил бы на тебя внимание я, без твоего загадочного образа и стихов? Без ночи, без холода, пронизывающего до костей, без тысяч молчаливых тел вокруг? Я не верю в судьбу, но знаю, какую власть она имеет над твоим сердцем. Тебе наверняка кажется, что твое падение в ту могилу было пророческим, неслучайным. Ты смотришь на свой синяк на ноге с любовью и не желаешь, чтобы он уходил. Тебе хочется, чтобы напоминание о нашей первой встрече осталось с тобой навсегда. Тебе необязательно говорить мне об этом, чтобы я догадался. Такой уж я, ЕНТП. Такая уж ты, ИНФП. "Я СДЕЛАЮ ЭТО В СРЕДУ". Не знаю, о чем речь. Надеюсь, не о суициде. Рассчитываю, что наша сегодняшняя беседа заставит тебя если не передумать, то отсрочить планируемое хотя бы лет на десять. Минимум. Мы доходим до ворот и ты встаешь передо мной. Знаешь, что потом — не обернуться, поэтому смотришь на меня, пока есть возможность. Не прочитай я стихотворение, не разглядел бы того, как ты смотришь на меня. Как ты мне улыбаешься. Я хочу взять тебя за плечи и как следует встряхнуть, сказать: "брось, прошло всего два дня, ты меня не знаешь!". Но вместо этого я сонно улыбаюсь в ответ. Я хочу, чтобы ты меня узнала, получше, попозже. Чтобы ты пришла сюда завтра и послезавтра, чтобы ты пришла сюда на следующей неделе и особенно в загадочную среду. — Прощайте, — выводит меня из мыслей твой тихий голос. — Прощай. "До встречи" — думаю я про себя, провожая тебя глазами до угла ограждения.