привкус металла

4:23 утра. Я проснулась от того, что не могла дышать. Не приступ — просто привычное чувство, будто грудь сдавили железными обручами. Врачи называли это "ощущением приближающейся смерти". Я называла это "утренним приветом". Пальцы нащупали на тумбочке парик — шелковистый, дорогой, чужой. Натянула его механически, как броню перед выходом в мир. Море. Оно манило меня с первых дней в Коктебеле. Особенно сейчас, в этот предрассветный час, когда ничто не напоминало, что я больна. Скала была холодной и шершавой под ладонями. Ветер трепал подол куртки, принося с собой запах водорослей и чего-то металлического. Крови. Я уже заметила их внизу — Егор, Ваня, Боря и двое незнакомцев. Обычная мальчишеская туса, если бы не... Выстрел. Резкий, сухой, как хлопок пробки от шампанского. Тело мужчины дернулось и рухнуло на камни. Алая лужа поползла по серому камню, смешиваясь с морской водой. Я замерла. Во рту вдруг стало тепло и медленно — собственная кровь поднялась по горлу. Сплюнула в сторону, не отводя глаз от разворачивающейся внизу драмы. Безэмоциональность — мой дар и проклятие. Меленина рвало за камнем. Кислов и Хэнкин волокли тело к лодке. Старший — тот, что в кожанке — помогал им. Еще один стоял в стороне, его штормило и вряд ли от содеянного. Через пятнадцать минут от человека осталось только пятно. Еще через десять — и его смыло приливом. Я сидела, пока солнце не поднялось выше туч, задаваясь одним вопросом: Это побочка от лекарств или я только что стала свидетельницей убийства? Море не ответило. Оно лишь безразлично лизало камни, смывая следы преступления. Как когда-нибудь смоет и меня. Я встала, чувствуя, как колени подкашиваются. Домой. Кухня, обычно наполненная мамиными ароматными пирогами, сегодня пахла мужским одеколоном и чем-то более резким - возможно, скрытым напряжением. Я замерла на пороге, взглядом отмечая детали: - Отец Ильи, Стас, нервно постукивал пальцами по столу - Боря Хэнкин - тот самый, что несколько часов назад помогал сбрасывать тело в море - сейчас беззаботно жевал бутерброд - Двое незнакомцев оценивающе смотрели на меня "Здравствуйте," - мой голос прозвучал неестественно громко в внезапно наступившей тишине. Отец поднялся, его движения были слишком резкими, как у человека, пытающегося сохранить видимость контроля: "Кира, ты вовремя. Это мои старые друзья - Тема Бабич и Костя Хэнкин." "Мама уехала, а тебя одну оставлять..." - отец запнулся. "Все ок, пап," - я улыбнулась, прекрасно понимая, что он не может сказать друзьям "моя дочь может умереть в любой момент без присмотра". Я позвала Борю и Илью к себе в комнату, чтоб родители поговорили о своих делах, а мы не путались у них под ногами. Когда мы поднимались по лестнице, снизу донеслось громкое "пиздец". Видимо, отец наконец рассказал им о моем диагнозе. Комната, обычно моя крепость, сегодня казалась полем боя. Я металась между кроватью и тумбочкой, сгребая окровавленные салфетки в ладони. Каждая - как свидетельство проигранного сражения. "Выбирайте фильм," - бросила я через плечо, наблюдая, как Боря достает сигареты. Его пальцы, те самые, что утром держали мертвое тело, теперь небрежно стучали по пачке "Мальборо". "Стой!" - мой голос прозвучал резче, чем я планировала. Он замер, и в его глазах мелькнуло что-то... опасное. То самое, что я видела на пляже. "Не кури здесь, у меня аллергия," - добавила я мягче, делая вид, что не замечаю, как Илья напрягся. Боря медленно убрал сигареты, но не перестал изучать меня. Его взгляд скользнул по: - неестественно бледным губам - тонким, как паутина, венам на запястьях - едва заметному дрожанию рук "Аллергия?" - он сделал ударение на слове, будто знал, что это ложь. "Ага," - я улыбнулась, чувствуя, как уголки губ предательски дрожат. Илья нервно закашлял - обычный, здоровый кашель. Мне вдруг дико захотелось ударить его за эту нормальность. Когда через два часа Стас позвал Илью забрать шашлык, воздух в комнате стал густым от невысказанного. Я повернулась к Боре, ловя его взгляд на своем парике. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь шторы, разрезал комнату пополам, оставляя Борю в тени, а меня — в ослепительном свете. Я прищурилась, наблюдая, как его скулы напряглись, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Я что-то знаю, — прошептала я, намеренно растягивая слова. Он наклонился ближе, и я почувствовала запах табака и чего-то металлического — крови? Или просто игра воображения? — Я люблю рано утром сидеть на берегу... — продолжила я, замечая, как его зрачки резко сузились. Его реакция была мгновенной — он вцепился в мое запястье, но тут же отпустил, увидев синяки от капельниц. — Следующей будешь ты, — прошипел он, но в его голосе уже не было уверенности. Я рассмеялась — хрипло, с надрывом: — Убивать меня? Да я и так на пороге смерти. — Откинулась на подушки, демонстративно показав бледные руки с фиолетовыми прожилками вен. Боря отпрянул, будто обжегся. Его злость сменилась на что-то более сложное — возможно, ужас перед тем, с чем я жила каждый день. Шаги Ильи прервали наш странный дуэт. Он вошел с шашлыками, и я с жадностью набросилась на еду, вдруг осознав, как сильно хочу жить — несмотря ни на что. Когда гости ушли, а я взяла номер Бори, в воздухе повисло негласное соглашение. Ванна не принесла облегчения. Вода быстро окрасилась в розовый, когда начался приступ. Я смотрела, как капли крови растворяются в воде, словно утреннее преступление в морских волнах. Два секрета. Две смерти. Одна — быстрая от пули. Другая — медленная, от невидимой болезни. Я легла в постель, прислушиваясь к хрипам в собственной груди. Завтра снова будет день. И, возможно, прогулка с убийцей.