Зажги свой свет

Когда он появился в моей жизни, я сразу поняла, что он будет особенным. Не таким, какими были другие мои птенцы. Не таким, как мой Михаил - с его первых дней жизни поразительной, недетской серьёзностью и стремлением к изумительному порядку. Ни как его другие братья — терпеливые и упорные, и ни как его сёстры, привыкшие купаться в божественной благодати. Нет. С самого первого вздоха я поняла, что его ангельский свет горел иначе. Он переливался разными оттенками золота, всеми цветами небесных рассветов и закатов. Его свет был похож на мой. И с первого луча его отныне нарекли Люцифером… Люцифер Морнингстар… Утренняя звезда… «Свет приносящий…» В то время, как другие плакали, он мог смеяться, он искал радость во всех прелестях жизни. Его детское любопытство никогда не унималось и и било все рекорды. Люцифер мог часами наблюдать за одной-единственной каплей росы на лепестке цветка, а потом разразиться таким вихрем смеха, который сметал всё на своём пути. А сколько вопросов он задавал… Ему было интересно знать всё на свете. Я помню момент, как однажды на уроке он рассказывал о своих безумных идеях на весь класс, предлагая добавить фиолетово цвета в рассвет или перекрасить птиц в зелёный, аргументируя это тем, что так будет чуточку интереснее. Но профессор не оценил буйного стремления Люцифера изменить уже существующий мир, поэтому после всех оставшихся занятий он вызвал меня к себе, чтобы провести многочасовую лекцию о его воспитании. Я мужественно выстояла перед лицом опасности и, кивнув в знак уважения, вышла из кабинета и тихо хихикнула, отмечая спектр эмоций, прошедших на лице преподавателя. Видимо, мой мальчик унаследовал не только мой свет, но и пылкий нрав. Единственное, что отличало нас, так это то, что я умела скрыть его в нужный момент, а вот Люцифер действовал наоборот, всегда выставляя свои настоящие мысли на публику. Я любила его за это, за его характер, за его умение не бояться и смотреть своим страхам в лицо, но я также волновалась за него больше всех, понимая, что однажды его дерзость может привести к необратимым последствиям. Я пыталась с ним завести диалог, всегда начиная издалека, чтобы он тут же не сбежал, пыталась объяснить и поддержать, но Люцифер оставался верен себе и своим принципам, хотя всегда обещал подумать и иногда, возможно, сдерживаться. Иногда мои слова работали на пользу, но два-три раза, и тут же его «хорошее поведение» сменялось прежним бунтарством и непоседливостью. И прокручивая всё это у себя в голове, я невольно вспомнила один момент. *** Я как Высший Ангел Зари со времён своего собственного творения должна была каждый день встречать и провожать солнце, улетая ближе к горизонту, где и происходили встречи с небесным божеством. Каждое новое утро я расправляла свои мощные и огромные крылья, которые начинали переливаться огненным сиянием, чтобы направить лучи солнца течь по правильному направлению, минуя ветер и пушистые облака. И когда лучи проходили сквозь пелену моих перьев, они тут же воспламенялись и разлетались по воздуху как стаи ночных светлячков, но стоило солнцу окончательно покинуть свой шатёр и осветить собою всё вокруг, мои крылья тут же возрождались за моей спиной, снова излучающие безграничный свет. Когда я только очнулась из вечного сна, я услышала Его, некий зов вселенной… Я услышала Солнце. Само Солнце звало меня, просило и умоляло обо мне. Его голос был чистым пением, как будто он прошёл через зеркальный коридор. Оно было теплом на моей коже и проблеском надежды в моих глазах ещё до того, как я осознала, что у меня есть кожа и глаза. Я полетела навстречу, не потому что должна, а потому что я хотела этого. Это был зов домой, к истоку, к самому сердцу мироздания. Моё существо, только что рождённое, уже знало эту песню наизусть, а крылья, едва окрепшие, рассекали воздушные полотна. Я летела навстречу, с каждым взмахам мой собственный свет становился ярче, откликаясь на зов. Мы говорили на одном языке — на языке света… И в тот миг, когда я впервые коснулась раскалённой короны, я не обожглась, а слилась воедино со своим нутром, и услышала последнее слово, сказанное шёпотом в том момент, когда мир на мгновение замер… Ашера. Отныне так нарекло меня само Солнце. Время шло, Вселенная крепла и расширялась, а из света стали рождаться и другие ангелы, они как посланники солнца, творили чудеса от его лица. Но главное отличие их от меня заключалось в том, что лишь я могла понимать язык солнца напрямую, играя роль некого проводника обоих миров. И сейчас, стоя на балконе дворца Эмпирей, я продолжила наблюдать, как первый луч солнца пробивается сквозь хрустальные грани оконного витража и касается башенок Эмпирея, загораясь розовым золотом. Тем светом, что горел и во мне, и в Люцифере. Лёгкая дремота окутала меня, и на душе было хорошо, словно само солнце укутало меня в тёплое одеяло, необъяснимое чувство. Я прикрыла глаза, слушая, что же сегодня оно поведает мне, но как ни странно, оно молчало, и моя голова блаженно расслабилась от мимолётного спокойствия. Сегодня утро выдалось немного прохладным, так что я поёжилась, когда порыв ветра пронёсся мимо меня, принося за собой узорчатые лепестки, прилетевшие ко мне в гости прямо из дворцового сада. Я слышала их детский звонкий смех, напоминающий чем-то звон колокольчиков. Приятное ощущение в ушах. В последний раз кинув взгляд в сторону рассвета, я громко выдохнула, успокаиваясь, и двинулась обратно в свои покои, чтобы как следует отдохнуть перед началом буйного рабочего дня. Мраморные залы встретили свою хозяйку глубокой тишиной, привычным для меня молчанием, где в пустоте всегда царило такое эхо, что было слышно шарканье босых ног. Стены, впитавшие сияние бесчисленных рассветов, мягко светились изнутри, отражаясь в отполированном до блеска полу. В обители царил нерушимой за многие прошедшие века порядок, почти ни одной пылинки на старинных полочках, полные всякого антиквариата. Я обожаю искусство, поэтому храню в комнате полноценную галерею с картинами, скульптурами и прочими произведениями, а для особенных вещей я даже выделила отдельную комнату. По сути на моих картинах в основном можно увидеть древние сюжеты расширения Вселенной, как былые ангелы трудились во благо будущего, создавали удивительные творения, как свет в их умелых руках превращался в нечто прекрасное и воистину волшебное, но во главе всей картинной армии на центральной стене висел мой портрет, точно передающий всю яркость и значительность моей сути. Я невольно задержала взгляд на картине и, стоя почти на носочках, дотянулась к ней, проведя кончиками пальцев по шершавей поверхности, ностальгируя по тому времени, как сама же позировала для Рафаэля (архангела искусства), который писал её несколько недель. Но портрет мой был не только творением красоты, но и личным секретом, открывающий свою тайну только мне. Я произнесла заклинание на древнем языке, который практически не используется в обыденной жизни сейчас, и картина в мгновение ока испарилась, а на её месте оказался потаённый отдел, моя небольшая, но сокровищница, где хранилась самая драгоценная вещь всего мироздания. Передо мной, в мерцающем полумраке тайника, покоилась не просто корона, а Венец Эоса — Корона Рассвета. Материал никому не известен — она была сделана ни из золота, ни из серебра, ни из какого-либо другого драгоценного металла. Основу короны составляли семь главных лучей-зубцов, каждый из которых хранил в себе одну из первостихий мироздания: сияние первого утра, тишину первой ночи, мощь первозданного огня, глубину первоначальных вод, прочность первого камня, дыхание первого ветра и тайну первой мысли. На их вершинах мерцали, пульсируя в такт моему собственному сердцебиению, самоцветы, которые были не камнями, а каплями застывшего времени, сгустками чистой, необузданной магии Солнца. Корона была не символом власти над другими, а ключом. Ключом к пониманию самой сути света, к той чистой, неомрачённой энергии, из которой когда-то возникло всё сущее. Она напоминала мне, своей хранительнице, об источнике нашей силы, о той искре, что горела в Люцифере и во мне, и в каждом ангеле, трудившегося во благо мира. Осторожно, с благоговением подняв Венец Эоса из ниши, я почувствовала, как его свет проникает в меня, наполняя каждую клеточку моего существа необъятным теплом. С дрожью в сердце я прислушивалась к ней, почти не дыша, словно боялась даже малейшим вздохом осквернить её святость, и ни в коем случае не пыталась надеть её, дабы не потревожить вечный сон. Я знала, что обладание такой силой — это огромная ответственность, но я была готова нести ее во благо мироздания, защищать свет и хранить тайны, сокрытые в этом волшебном украшении. Корона Рассвета — мой долг, мой секрет и моя сила. Образумившись от того, как долго я держала Венец в своих руках, быстро поставила его обратно в тайник и, произнеся ещё раз заклинание, мой портрет вновь украшал стены моей обители. Быстро зашагав обратно, я занавесила плотно шторы и скрылась за углом белокаменной арки. *** Дни слились в одно бездушное, унылое полотно. Для такого свободолюбителя, коим был Люцифер, домашний арест был изощрённой пыткой. Его безграничный мир сузился до размеров четырёх стен и прилегающего коридора, где дежурили безмолвные стражи. Даже огромное окно, запечатанное магией старейшин, оставалось всего лишь напоминаем о безысходности. За его пределами плавали облака, танцевали лучи, но он не мог к ним прикоснуться. Наказание было не только физическим, но и духовным. Работа, которую ему поручали, была унизительно простой и монотонной: переписывание древних свитков, сортировка архивных бумаг, проверка на точность карт созвездий. Работа, не требующая ни малейшей доли творчества, ни искры вдохновения. Работа для послушного, бездумного исполнителя. Именно таким они и хотели его видеть. Михаил приходил каждый день ровно в полдень. Его визиты были краткими и деловыми. Он проверял выполнение заданий, давал новые, отвечал на вопросы односложно и никогда не задерживался дольше необходимого. Его некогда тёплые, хоть и строгие, братские чувства сменились ледяной вежливостью, но всё же Люцифер не привык сдаваться, поэтому как и посоветовала ему Ашера, он решил проявить терпение и смирение. Его дни проходили в молчании, иногда у него заканчивались силы, и он засыпал прямо за рабочим столом под светом горящей свечи, либо падая головой вниз, либо подпирая ладонью щёки, а на утро его вид был вялым из-за неудобного положения. — Люцифер! Ты выполнил проверку координат?! — спрашивал Михаи, даже не глядя в глаза брата, его взгляд скользил по исписанным листам пергамента. — Да. — односложно бросил Люцифер, стараясь не зевать. — Но я увидел там одну несостыковку. В южном секторе есть некоторое смещение, возможно, там формируется новая звезда. — Это уже не входит в твои задачи, — холодно отрезал Михаил, забирая свитки. — Твоя задача — сверить, и точка. Завтра займись разбором архива пророчеств VII эпохи. И он уходил, оставляя за собой лёгкий запах озона и горечь бесполезности. По ночам Люцифер подходил к окну и прижимался лбом к прохладному стеклу. Он искал глазами знакомые созвездия, мысленно прокладывая маршруты между ними, представляя, как рассекает воздух своими мощными крыльями. Его собственный свет, обычно такой яркий и живой, сейчас мерцал тускло и бледно, словно его пытались погасить изнутри. Иногда ему казалось, что стены его комнаты медленно, но верно сдвигаются, сжимаясь в тисках. На часах пробило полночь. Люцифер съёжился на кровати, прячась в слои одеяла. — Милый, ты здесь? — дверь заскрипела и на пороге появилась Ашера, тут же поворачивая ручку для чувства комфорта. — Как дела? — она опустилась на край его кровати, и матрас слегка прогнулся под её весом. Сначала ответом была лишь тишина. Затем из-под горы тканей донёсся глухой, подавленный звук, больше похожий на стон. Ашера не стала настаивать. Прошло несколько минут, прежде чем одеяло сдвинулось, и на свет появилась макушка его золотистых растрёпанных волос. — Ужасно. Я похож на книжного червя. Я не могу так больше. — нахмурился Морнингстар. — Я вижу, что дело не только в этом. — Ты права… Проблема в Михаиле. Точнее не в самом нём, а в самой ситуации. Он чересчур холоден ко мне. Он и правду больше меня не любит?! — в глазах заблестели влажные крупицы. — Ты что, конечно нет! — Ашера тут же обняла Люцифера, прижимая ближе к себе. — Даже думать об этом не смей, он любил, любит и будет любить тебя. Ты же его младший брат. Он просто… Ему тоже больно, внутри ему тоже больно. Он просто не знает, что делать и как поступить. Ему больно видеть, как ты страдаешь. — Он мог бы не разбалтывать Старейшинам обо мне. — недовольно и обидчиво съязвил юный Серафим. — Да, он мог промолчать, но понимаешь… Если бы правда вскрылась позже, то наказание было бы гораздо суровее. Его поступок — это не предательство, а попытка спасти тебя от худшего. Поверь мне, я знаю Михаила как никто другой. Он всегда поступает по совести, даже если это причиняет боль ему самому. Он же несёт ответственность не только за тебя, но и за небесное воинство, за порядок в мироздании. Люцифер уткнулся лицом в её плечо, вдыхая знакомый аромат лаванды и лунного камня. Ашера всегла умела находить нужные слова. — Я знаю… Но всё равно… — прошептал он, чувствуя, как напряжение постепенно покидает его тело. — Потерпи, милый. Всё наладится. Просто дай себе и ему время. А я всегда буду рядом, чтобы поддержать тебя. И даже когда тебе будет казаться, что ты остался один, помни, что мой свет никогда не покинет тебя. Ашера нежно погладила его по голове, и Люцифер почувствовал, как веки становятся тяжелыми. Уют и душевное спокойствие обвалакивали его. Он постепенно погружался в сон, зная, что рядом есть тот, кто его понимает и любит, несмотря ни на что. Завтра снова наступит полдень, вновь придёт Михаил, но сейчас, в объятиях Ашеры, ему было спокойно и тепло. И этого было достаточно, чтобы прожить ещё один день. *** Чарли застыла на краю пропасти. Не адской, нет — эта бездна была соткана из молчания и холода, пронизанного ледяными иглами страха. Под ногами не было тверди, лишь зыбкая, колышущаяся пелена тумана, скрывающая нечто бездонное. Со дна её, медленно, словно клубы чёрного дыма, поднимались тени. Они не имели четких форм, лишь вытянутые, искажённые силуэты с пустыми глазницами и пустыми лицами. Это были души, окончательно и бесповоротно потерянные, их отчаяние было осязаемым, оно давило на виски, звенело в ушах пронзительным, неслышимым визгом. Она пыталась отступить, но ноги не слушались, прирастая к зыбкой поверхности. Тени тянулись к ней, их холодные пальцы-щупальца уже почти касались её пиджака. Она открыла рот, чтобы закричать, позвать на помощь, но из горла вырывался лишь беззвучный стон, поглощаемый всепоглощающей тишиной кошмара. «Твоя вина…» — прошептал ветер, и это был голос её собственных сомнений. «Ты не справилась. Ты обманула их. Ты обманула себя. Все они падут в эту бездну из-за тебя». Одна из теней, самая большая, с очертаниями, напоминающими искажённую версию её отца, но лишённую его света, протянула к ней руку. Холодная пустота коснулась её щеки. Чарли зажмурилась, ожидая конца. Но конца не последовало. Вместо этого в кромешной тьме вдруг вспыхнула крошечная точка. Она была не яркой, не ослепительной, а тёплым лучом спасения. Тени зашипели и отпрянули, их формы заколебались, стали прозрачными. Свет рос, принимая овальные очертания. Это было зеркало, висящее в пустоте. В его глубине клубился золотистый туман, и сквозь него проступали черты — нежные и печальные. Женские черты. Глаза, полные безмерной любви и такой же безмерной грусти, смотрели прямо на Чарли. Из зеркала протянулась рука — не тень, а световая дымка, сотканная из солнечных зайчиков и воспоминаний. Она коснулась лба Чарли, и ледяной ужас мгновенно отступил, сменившись всеобъемлющим спокойствием, обволакивающее всё тело. «Спи, дитя моё. Это всего лишь сон. Тень боится света, а не наоборот», — прозвучал голос. Он был тихим, как шелест шёлка, и звонким, как хрустальный колокольчик. Она никогда не слышала этот голос, но он напоминал что-то родное. Кошмар развеялся, как дым. Пропасть исчезла, сменившись бескрайним полем, усыпанным серебристыми маками, качающимися под невесомым ветерком. В центре поля, в рамке из переплетённых виноградных лоз, висело то самое зеркало. Женщина в зеркале улыбнулась. Её улыбка была подобна рассвету. »…И падет светоносец в объятия тьмы, но не угаснет его пламя. И из семени скорби, посеянного в сердце бездны, взойдет новая заря — не для небес, но для забытых и падших. Его наследие не увенчает главу королей, но станет ключом в руках дитя рассвета, что возвестит конец вечной ночи». Чарли судорожно обняла себя, пытаясь осмыслить услышанное. «Дитя рассвета…» — прошептала она, и слова показались ей одновременно чужими и до боли знакомыми. Это было послание, будто адресованное вовсе не ей, но достигшее её сквозь время и сны. Искра, долетевшая из другого измерения. И хотя Чарли не понимала до конца, чьи это были слова, но она попытается разгадать эту тайну. Зеркало начало тускнеть, образ женщины растворялся в сиянии. «Проснись, Чарли. Тебя зовут». - прозвучал уже внутренний голос, никак не относящийся к образу женщины. Чарли вздрогнула и открыла глаза. Она была в своей комнате. Сердце колотилось, но уже не от страха. На щеке всё ещё ощущалось прикосновение — не ледяное, а тёплое, как поцелуй. Из-за двери послышался настойчивый голос Вагги: — Чарли? Милая? Ты в порядке? Ты кричала во сне… Чарли глубоко вздохнула, пытаясь поймать ускользающие обрывки сна. — Я… я уже проснулась, — отозвалась она, и её собственный голос показался ей странно твёрдым. — Просто приснился кошмар. Не стоит волноваться. Вэгги без лишних слов уселась рядом со своей девушкой, обернув руку вокруг её плеч, почти невесомо поглаживая бледную колу, где ещё местами проступали мурашки от кошмара. Чарли невольно улеглась на её колени, устало вздыхая: хотя утро только наступило, а оно уде кажется каторжным. *** Весь тот день Чарли чувствовала себя призраком в собственном отеле. Слова, посланные ей во сне, горели в её сознании раскалёнными углями, но она тщательно скрывала этот жар под маской привычной озабоченности — менеджера, принцессы, мечтательницы. Она улыбалась Вэгги, кивала отцу, делала заметки на совете по закупкам полотенец для новых постояльцев, а сама мысленно повторяла, как мантру: «…но станет ключом в руках дитя рассвета, что возвестит конец вечной ночи…» Фразы всплывали произвольно, как обрывки песни, услышанной мимоходом. Они не складывались в картину, не несли для неё никакого смысла. Это было послание в бутылке, выброшенное на берег её сознания, но написанное на языке, которого она не знала. И адресовано оно было кому-то другому — таинственному адресату. Что это было? Чей голос говорил с ней? И почему ей довелось это услышать? Мысль о том, что она стала случайным свидетелем чего-то совершенно её не касающегося, была одновременно пугающей и… облегчающей. Это снимало с неё груз ответственности за расшифровку. Но при этом оставляло жуткое ощущение — будто она подслушала чужой разговор, в котором решалась чья-то судьба. Она механически выполняла рутину, её тело было в Аду, а ум блуждал где-то в межмировом пространстве, пытаясь найти источник этого сигнала. Она смотрела на адское небо, и её взгляд инстинктивно искал не багровые сполохи, а проблеск иного света. Того, что являлся ей во сне. К вечеру она устала от этого внутреннего шума. Она сидела на подоконнике в своей комнате, смотря в вечную ночь за стеклом, и пыталась просто… отпустить. Выкинуть эти слова из головы. Забыть. Может, это и правда был просто странный сон. Но стоило ей закрыть глаза, как Чарли снова видела то зеркало в поле серебристых маков и чувствовала то самое, всеобъемлющее спокойствие. Может это галлюцинации? Вэгги, укладываясь спать, обняла её сзади, вдыхая аромат яблочного шампуня, и в этот раз быстро засыпая, только напоследок промямлила что-то вроде слов «Я люблю тебя». Чарли же удалось заснуть только после полуночи из-за пребывания в тяжких раздумьях. *** …Её темница, Башня Вечного Молчания, была высечена из древнего, чёрного камня, поглощающего любой свет и любую магию. Тысячелетия Ашера была лишь пленницей в этой безвоздушной, беззвучной могиле из толщи камня. Её собственная сила, её связь с солнцем были полностью заблокированы непроницаемой скалой. Она могла лишь существовать в немом отчаянии. Но недавно произошло немыслимое. В стене её камеры, той самой, что считалась нерушимой, появилась трещина. Узкая, тонкая, как паутинка. Она возникла не от удара, а от чего-то иного — возможно, от колоссального напряжения в самой ткани мироздания, от неустанной борьбы воспоминаний. Сквозь эту трещину, такую маленькую, что в неё не просунуть было и палец, просочилась крошечная, почти неощутимая струйка энергии. Не свет, не тьма — а нечто первозданное, вытекающая из ослабевших стен темницы. Для Ашеры, которая столетия была лишена даже намёка на силу, это было подобно глотку воды в пустыне. Это был шанс. Слабый, отчаянный, но единственный. Именно эту каплю свободы, этот намёк на связь с внешним миром она и использовала… Собрав остатки силы, она сконцентрировалась. В её руках, больше похожих на тени, зародилась крошечная искра. Она росла, питаясь её воспоминаниями о солнце, о рассветах, которые она когда-то направляла, о свете Люцифера, таким похожим на её собственный. — Пусть найдёт тебя, мой свет, — прошептала она, и её голос, некогда звонкий, как хрусталь, теперь был лишь шелестом угасающего сознания. — Пусть мой зов пройдёт сквозь толщу миров и достигнет тебя… Утренней Звезды. Она произнесла это прозвище — древнее, данное ему при рождении, наполненное любовью и надеждой. Утренняя Звезда — Люцифер. Тот, кто предвещает рассвет, чей свет самый яркий в предрассветной тьме. Именно так она называла его в самые сокровенные моменты, когда он был ещё птенцом, а не мятежником Небес. Это имя было ключом, меткой, по которой её послание должно было найти именно его душу, его сущность, отличную от всех других. Её заклинание было не просто магией; это была молитва, крик души, запечатанный в частице её собственного существа, нацеленный на одну-единственную цель во всей бескрайней вселенной. Она выпустила луч. Он рванулся вперёд, ослепительный, как копьё, в кромешной тьме. Он должен был пронзить слои реальности, найти родственную душу, того, чей свет был созвучен её собственному, и донести её предостережение, её надежду. Но темница была нестабильна. Её магия искажалась, барьеры трещали по швам. Луч, такой точный в своём намерении, на мгновение дрогнул, свернул с пути, поддавшись хаотичным вихрям магии заточения. Он искал Утреннюю Звезду. И нашёл её. Но не ту, что имела в виду Ашера. Не Люцифера Морнингстара в его гордом одиночестве и ярости. Он нашёл другую — юную, полную сомнений, но не менее яркую в своей надежде. Принцессу Ада, чьё сердце, вопреки всему, билось в ритме рассвета, о котором она даже не подозревала. Дитя, носившее в себе наследие Падшей Утренней Звезды и лелеявшее свою собственную, новую надежду. Её душа, сама того не ведая, откликнулась на этот древний титул, на зов, предназначенный другому. Луч, ослабевший после своего путешествия сквозь миры, нырнул в багровые туманы Ада и достиг спящей Чарли, коснувшись её виска в тот самый миг, когда её собственный кошмар достиг апогея. Он принёс с собой не только слова предостережения, но и свет Ашеры — её нежность, её грусть, её безмерную любовь. Ашера, истратив последние крохи силы, не почувствовала отклонения. Её сознание погрузилось в глубь темницы, в забытьё, граничащее с небытием. Она была уверена, что её крик достигнет её сына. Она не узнала, что её послание, её последняя надежда, найдя Утреннюю Звезду, ошиблось адресом. Она не могла знать, что, выпуская его, она не только истощила тот жалкий источник силы, но и ослабила структуру башни ещё больше. Камень вокруг трещины с глухим скрежетом продолжил крошиться, и трещина поползла дальше, становясь чуть шире, чуть глубже. Башня молчания больше не была цельной. Но для Ашеры, погрузившейся в сон после невероятного усилия, это уже не имело значения. Её послание было отправлено. Осталось только ждать.