Единство Вселенной

А вы помните, как там всё начиналось… Что именно? Ну, Вселенная. Сколько безумных теорий было выдвинуто о её создании. Но с человеческой точки зрения люди очень долгое время строили догадки, откуда взялась Земля, ведь считали центром Вселенной именно её и даже не предполагали, насколько огромны просторы космоса. Всё-таки человечество оказалось довольно умно, чтобы учёные высказали теорию Большого взрыва. Если не опираться на научные слова, которые кому-то будут столь непонятны, то суть его такова: в начале не было ничего, кроме маленькой точки во тьме, которая в прямом смысле взорвалась и превратилась в то, что мы можем наблюдать в сегодняшние дни. Всё казалось быть просто. И к чему я веду, спросите вы? Да к тому, что, на удивление, учёные оказались практически правы. Опять же с их научной точки зрения. Но вот как всё было на самом деле… В самом начале была Тьма. И нет, она не была злой или даже доброй, ничего из этого. Она просто существовала в привычной своей пустоте, во времени и пространстве. Хотя об этих понятиях тогда даже и не слышали. С течением вечности Тьма впервые почувствовала одиночество. С этим чувством и возникла первая в мире Мысль, из которой пробилась маленькая, почти невидимая искра надежды, такая, что поначалу тьма её просто не заметила. Но с ростом мысли разгоралась и искра, в ней уже была заложена собственная природа — сиять. И с каждым мигом она становилась всё ярче, теплее и настойчивее. Тьма не пыталась прогнать Свет, уж слишком долго она нуждалась в ком-то, чтобы вот так просто попрощаться. И она, словно любящая мать, обнимала и лелеяла своё дитя, защищая от прочего сглаза и опасностей. Свет продолжал разгораться, вбирая в себя силу своего существования. Так Тьма и Свет стали лучшими друзьями, партнёрами, но самое главное… Творцами. На первом выдохе появилось пространство, в пределах которого они могли сосуществовать и создавать. На втором вдохе появилось время — не привычные нам минуты или часы, а свойство появляться, действовать и исчезать, когда «подходило его время». Свет породил цвет — множество отражений своей природы, а Тьма — тень, контрастирующую на фоне цвета своей невзрачностью. Впервые промелькнула совсем другой вид мысли, то, что бы сегодня мы назвали бы завистью. Свет дарил и озарял, а тьма забирала и отнимала. Тьма негодовала, её не устраивал такой расклад. Она появилась первой, она существовала дольше, значит, она была мудрее и опытнее, а значит, и достойнее той силы, коей обладал свет. Она должна быть впереди, а не оставаться вечно позади. Так тьма возгордилась, и возникла ещё одна мысль — Гордость, что поглотила тьму. Началось первое противостояние света и тьмы. К тому моменту уже появилось время, и если мерить ход этой битвы — длилась она целую вечность, срок, который нельзя уместить в жалкие цифры смертного счёта. Юный и неопытный свет не мог устоять перед коварной, всепоглощающей мощью тьмы. В самый роковой миг, когда тьма готовилась нанести последний удар, не желая терять частичку сотворённого им мира, он совершил последнее деяние. Собрав в себе последние угасающие остатки силы, свет испустил ослепительный луч, что одним взмахом рассёк ткань реальности и врезался в тьму, отрезая порождённую гордостью и завистью часть мироздания от себя. Удар пришёлся резким, и после столкновения двух противоположных стихий на поле боя образовался оглушительный взрыв, порождающий и разрушающий всё на своём пути. Из сплетения пылающих огней и клубящихся теней родилось живое воплощение мысли, облечённое в физическую форму. То была Ашера. Она стала настоящим продолжением Света, носителем его силы и воли, возможностей и желаний. Вместе с дарованной силой Ашера окончательно одолела Тьму, заточив её дух в первой звезде, дабы отныне тьма не проникла в чертоги света. Для великой миссии Солнце создало и первых разумных существ по подобию Ашеры, назвав их ангелами, которым было велено оберегать звезду и не давать Тьме вырваться наружу. Её гнев слишком долго копился внутри собственной сущности. С тех пор ангелы являлись вечными стражами покоя. С течением времени Ашера помогала Свету творить чудеса: так появилось небо, потом облака, а на облаках поселились сами ангелы, чтобы быть ближе к своему творцу. Солнце светило ярче всех над горизонтом, и в бесконечный день Ашера беседовала с Вестником. Тьма не угасала, её пылкий нрав бился внутри звезды, выискивая путь на свободу. И, видя мучения своего старого друга, Свет решил сжалиться над ней, вспоминая о том, что с глубокой древности они были неразрывными сторонами одной монеты. По воле Солнца Ашера перенесла звезду в сотворённый ангелами сад, где из её плача выросло могучее древо с раскидистыми ветвями, уходившими корнями глубоко в землю, и молодыми плодами, тянувшимися прямо к небу. Солнце благословило тьму на творение тени и ночи, чтобы звёзды сияли ярче, а у ангелов появилось время на сон. Древо стало символом древнего противостояния, но плоды, казавшиеся такими спелыми и привлекательными, были навсегда отравлены горечью и злом, поэтому о его существовании знали только самые приближённые к Солнцу и Ашере ангелы, дабы молодые умы не вкусили сего яда и не впустили в себя того зла, что таилось внутри древа. Та часть сада, где скрывалось древо, опустела, будто замерла во времени, и природа тоже быстро увяла на глазах, а единственным напоминанием о былой живучести оставались только багрово-красные плоды яблони. И вход к нему был строго охраняем чем-то, где можно легко затеряться. Древо не обозначалось на картах, о нём не упоминали в книгах или священных писаниях, не осталось ничего, что бы напоминало о нём… Ничего, за исключением моего личного дневника, в котором я и веду записи почти с самого сотворения мира и который я тщательно скрываю даже от Высших Старейшин. Моя малюсенькая тайна, которая живёт только со мной. Конец записи… *** Казалось, только распахнула глаза и не могла достаточно насладиться утренними лучами на своём балконе, как уже весь конференц-зал кипел и закипал говором Старейшин, каждый из которых пытался яростно вразумить кого-то другого, и мне же выпала удача наблюдать за сими спорами, даже не понимая сути самой назначенной встречи. Я стояла и с презрением наблюдала за тремя ангелами, скрестив руки на груди и недовольно теребя пальцами ткань утреннего платья, будто пыталась разнять двух хулиганов из драки, попутно выслушивая их жалобы друг на друга. Больше не выдержав, я решила заявить и о себе, правда, немного сдерживаясь: — Господа, я, конечно, безумно радуюсь вашему утреннему настрою, но не могли бы в более спокойной манере вразумить меня в курс дела. Трое резко замерли, переглядываясь меж собой, наконец-то осознавая, что в их диалоге участвовала и четвёртая персона. Ксавиэль хрипло прокашлялся в кулак, прежде чем начать говорить первым: — Да, хм… Просим прощения. Мы начали обсуждение грандиозного проекта. — Что это за проект, который поднял такую суматоху? — немного саркастично спросила я, но собеседники, видимо, не уловили моей иронии. Ксавиэль с торжественной интонацией продолжил: — Проекта, который может перевернуть наше представление о мироздании. Мы думаем о создании новой формы жизни. Лиор кивнул, его глаза горели холодным энтузиазмом: — Миры, которые мы создаём, прекрасны, но… пусты. В них нет мыслящих существ, способных оценить эту красоту, развиваться, строить. Мы будто лишь украшаем эту пустоту. Афоредон шагнул вперёд, его мощная фигура казалась ещё больше от возбуждения: — Мы хотим создать наследников. Существ, которые будут после нас. Они будут способны думать, учиться, чувствовать. Они будут слабее нас физически, но их разум сможет развиваться. Ашера смотрела на них, и в её душе росла тревога. Звучало это благородно, но что-то было не так. — Для чего? — спросила она просто. — Зачем создавать тех, кто будет после нас? Наша задача — хранить мироздание. — Именно для этого! — горячо воскликнул Ксавиэль. — Чтобы было кому хранить его, когда… Он запнулся, но Афоредон продолжил за него, его голос стал твёрдым: — Чтобы порядок и гармония продолжались вечно. Они будут созданы по нашему подобию, но более… адаптивными. Они будут населять специально созданный для них мир. Идеальное место, где они смогут расти и развиваться в безопасности, под нашим руководством. Лиор добавил, словно рассказывая научный доклад: — Их основа будет — чистейший свет. Но для поддержания их небесной сущности им нужна живая душа, а для этого понадобится твоя помощь, Ашера. Только твоя связь с Источником может дать нужную чистоту. Они смотрели на неё давящим, испепеляющим взглядом, от которого сразу же хотелось отвернуться. Согласие или отказ теперь значили слишком много. Создание подобной жизни было не просто новым проектом. Это был шаг в неизвестность, и Ашера чувствовала, что этот шаг может изменить всё. Создать существ, «высших» по своей сути? Взять на себя роль творца такой сложности? Ксавиэль важно жестикулировал, добавляя: — Только представь, что они смогут творить, если будут созданы по нашему подобию. Это незримый скачок в нашем мироздании. — Это… беспрецедентно, — осторожно сказала она. — Вы уверены, что мы можем контролировать то, что будет способно мыслить и развиваться независимо? Афоредон улыбнулся, и улыбка словно достигла его глаз, уж слишком она была неестественной. — Мы думали об этом, — продолжил Афоредон, и его улыбка стала ещё шире, ещё более неестественной. — Именно для контроля и нужна наша мудрость и твоя помощь. Чтобы их развитие шло в правильном, гармоничном русле, конечно же, нужен кто-то, кто будет наблюдать за всем процессом. Кто поймёт, какая это ответственность — следить за ростом новой жизни. Мы считаем, это станет отличной возможностью для Люцифера. Ашера почувствовала, как у неё похолодели крылья. Ксавиэль тут же подхватил, кивая с нарочитой серьёзностью: — Именно! Доверить ему такое — значит показать, что мы верим в его потенциал. Он будет под присмотром Михаила, безусловно. Но сам факт, что ему поручат столь важную задачу… это может помочь ему, наконец, осознать свою роль. Понять, что творение — это не полёт фантазии, но и ежедневный, кропотливый труд, от которого зависит чьё-то существование. — Это шанс для него, Ашера, — заключил Лиор. — Шанс проявить зрелость. В любом случае, это будет ценный урок. И для проекта, и для него самого. Ашера медленно выдохнула, понимая, что напрямую отказываться сейчас — значит сразу стать их противницей, что может навредить и Люциферу. — Мне нужно время, чтобы обдумать это. Отвечать сейчас — слишком рискованный поступок, поэтому она решила промолчать и дать всему этому время, придумать объяснение ситуации. С одной стороны, данный проект звучал как великое дело, совсем новый шаг в эволюции, подарить и вдохнуть жизнь в того, кто так будет похож на тебя, но также резко контрастировать, а с другой… Ох, даже невозможно представить. Но с другой стороны, это был реальный благой шанс для Люцифера выйти из тени по их словам, хотя для Ашеры показалось, что они странно быстро переобулись, и это звучало как ультиматум в её сторону. Всё равно нужно время. *** Весь оставшийся рабочий день Старейшины выстраивали образ глубоко занятых своим делом ангелов, не обременённых никаким судьбоносным планом, дабы не вызывать подозрений. Каждый занимался исключительно своей зоной ответственности: например, Ксавиэль регулировал с Азраилом и Уриилом уровень падающих звёзд в небесной галактике, в последнее время их количество значительно увеличилось. А вот Афоредон провёл остаток дня в офисе, на закрытом для других лиц этаже, где изучал накопившиеся отчёты и бумаги. Мельком они ловили и фигуру Люцифера, свободно летающим и парящим рядом с Эмили, что-то охотно и эмоционально рассказывающим ей, при этом внутренне чуть ли не проклиная само его существование, хотя в реальности не показывали своего отвращения. Афоредон, молчаливо наблюдавший за ним из тёмного окна своего кабинета, сжал губы в тонкую ниточку, горделиво, словно довольствуясь собой, хмыкнул: — Радуйся, птенец, пока можешь, — холодно отрезал он вслух, сохраняя нейтральное выражение лица. — Скоро настанет и твоё время. А затем он вернулся к своей, только начатой книге, чтобы продолжить читать, одновременно делая мыслительные заметки по поводу сюжета, которые также переплетались с размышлениями о вечерней аудиенции. Смеркалось сегодня рано. Ариэль с подопечными ангелами уже расчищала небо от облаков, подготавливая его к ночи, пока Солнце окончательно не скрылось за горизонтом. Ночи ожидались довольно продолжительными, поэтому всю оставшуюся работу нужно было успеть доделать до заката и вернуться во дворец к тому моменту, пока Ашера должным образом не проводила Солнце на заслуженный покой. И после этого, в последний раз за сегодня пересёкшись с Афоредоном, выглядевшим чем-то озадаченным, что ни с первой попытки заметил Ашеру в коридоре, но вскоре исправив ситуацию, проводив её кротким кивком головы, она продолжила свой путь по лестнице, направляясь в личные покои в самой верхней башне Эмпирея. А вот Афоредон, напротив, кажется, не спешил отходить ко сну. Ещё раз оглянувшись назад, чтобы удостовериться в отсутствии Ашеры и ненужной ему слежки от посторонних, он накинул капюшон своей мантии, максимально стараясь скрыть лицо в ткани. Ещё одна встреча была назначена после полуночи за пределами обычных стен, а именно на цокольном этаже замка, где все трое собирались обсудить нечто очень важное, требующее подобной скрытности. Дойдя до закоулка второй башни, где бы его точно не заметили, Афоредон взмахом руки открыл золотой портал и прошёл сквозь него, оказавшись в подземельях Эмпирея. Пространство выглядело почти забытым, как будто сюда не заходили тысячелетиями, хотя это было частичной правдой, ведь ангелы не видели какой-либо необходимости использовать этот огромный на первый взгляд зал, куда проникал свет только из небольших щёлок в стене, а для более существенного освещения требовался источник магии, и поддерживать его, к сожалению, было тоже энергозатратно. Так что это место так и осталось гробницей тишины и пыли. Единственным наполнением зала служили три колонны в его центре, переходившие в потолочные арки, и очерченный символ вокруг их границы. А, ну и конечно же, в данный момент там стояли два засекреченных силуэта в мантиях, точно так же прячущих лица в капюшонах. Услышав звук приближающихся шагов, один из них, не поднимая головы, сказал: — Мы уже подумывали, что ты предал нас и не придёшь, — подал голос Лиор, скидывая капюшон, а двое других повторили за ним. — Как неожиданно слышать подобное из твоих уст. Но я пришёл, так что возрадуйтесь. — Да-да, как замечательно, — аплодируя стоя развивающейся драме, вступил Ксавиэль, — но давайте не будем забывать о цели нашей встречи. — Конечно, — перед продолжением Афоредон прокашлялся в кулак. — Итак, на данный момент Ашера не дала точного ответа по поводу проекта, и она явно ставит его под сомнение. — Да, но я не думаю, что она откажется. Уж слишком велики её переживания по поводу любимого чада. — Именно. Она никогда не допустит, чтобы её сын понёс полную меру наказания. Особенно если будет считать, что он стал пешкой в чужой игре. А он ей станет, и мы позаботимся, чтобы она это увидела. Лиор кивнул, его глазницы в полумраке отсвечивали, как у хищной птицы: — Когда «инцидент» произойдёт, и Люцифер окажется на скамье подсудимых за то, что выпустил силу из Древа, Ашера окажется перед выбором. Она может попытаться обвинить нас в провокации, но у неё не будет доказательств. Будет только её слово против формальных улик и «чистосердечного» замешательства самого Люцифера, который будет искренне верить, что действовал по собственной воле, желая помочь. — Тогда мы и предъявим наш козырь, — сказал Афоредон, и его голос приобрёл скользкие, почти сладкие нотки. — Мы проявим «великодушие». Скажем, что понимаем её боль как мать. Что готовы смягчить приговор её сыну… в обмен на гарантию, что подобное больше не повторится и… на передачу некоторых, чисто символических, полномочий. — Каких полномочий? — прошептал Ксавиэль, уже догадываясь. — Венец Рассвета, — чётко произнёс Афоредон. — Источник её связи с Солнцем. Ключ к той силе, что делает её больше, чем просто Высший Ангел. Единственное, что передача такого рода мощного артефакта, которая будет учитывать тяжесть проступка её сына, может затянуться… на неопределённый срок. — Подавив смех, продолжил Афоредон, намекая на нечто большее, чем просто обменять корону на безнаказанность Люцифера. В подземелье воцарилась тяжёлая тишина. Даже Ксавиэль замер, осознав всю циничную гениальность плана. Они не просто избавятся от Люцифера и Ашеры, но и заберут силу самой Ашеры. С Венцом в руках их власть станет абсолютной. — Она никогда не отдаст его, — наконец выдохнул Лиор. — Это её суть. — Она отдаст, — уверенно парировал Афоредон. — Чтобы спасти Люцифера от полного уничтожения или вечных мук, она отдаст всё. Мы дадим ей выбор: Венец — или судьба её сына. И мы сделаем так, чтобы «судьба сына» выглядела настолько ужасающе, что Венец покажется ей мелкой платой. Мы сыграем на её любви и чувстве вины. Она ведь будет винить себя — за то, что не уберегла его. — Но тогда она раскусит нас и огласит всему Совету. Афоредон добавил, завершая мысль: — Послушайте… Получив Венец, мы не только обретём силу. Мы нейтрализуем её как главного свидетеля и потенциальную угрозу. Без Венца её голос потеряет вес. Её связь с Солнцем ослабнет. А мы, напротив, упрочим свою. С такой силой мы сотрём её имя из истории мироздания! И тогда уже никто и ничто не сможет оспорить нашу версию событий. Они стояли в кольце слабого света, три зловещих архитектора нового мира. Их план был чудовищен в своей полноте. Они играли не на страхе или жадности, а на самой светлой и сильной из человеческих (и ангельских) эмоций — на любви. И в этой игре они были готовы раздавить всё и всех ради достижения цели. *** И слышен крик. Как будто все те человеческие души, что были убиты в день истребления, восставали из двойного Ада и закричали в унисон, вновь и вновь переживая не забытые никем мучения тех лет, трепеща от ужаса яркой вспышки ангельского клинка во тьме. Крик, который эхом отражается об острые скалы и возвращается, словно вой стаи голодных волков. Крик о помощи, молении, когда от изнурительной боли не помнишь, как говорить, думать и дышать, кроме как продолжать кричать и задыхаться от пролитых и ещё надвигающихся слёз, которые буквально захлёстывают твоё сознание, целиком и полностью, поглощая и раздавливая его, и ты теряешь всякую последнюю надежду на спасение, ту тонкую и хрупкую ниточку на грани, за которую ты так усердно стараешься удержаться. И всё тщетно. В конце концов, крик не прекращается, а лишь усиливается, подобно нарастающему шторму — волна за волной, пока не ударит молния. И самую большую боль причиняют глаза, которые с презрением и с таким холодным безразличием наблюдают за твоими жалкими попытками пропустить маленький вдох через лёгкие, чтобы окончательно не сойти с ума от происходящего ужаса. И все эти глаза будут принадлежать не просто кому-то, а кому-то столь родному, которому ты так беспечно доверял, которого любил до глубины души и лелеял теплоту в своём сердце, что никогда и не мог удосужиться мыслью о подобном предательстве. Их молчание было громче любых проклятий. Они не обвиняли, не кричали. Они просто наблюдали со стороны, как их младший брат постепенно и мучительно разваливался на части, как его былой пылкий свет тлел, увядал, а вместе с ним угасало и последнее борющееся живое существо Эмпирея, оставляя за собой лишь полупрозрачный шлейф дыма и невыносимого запаха гари. Его конечности горели, словно их поливали расплавленной сталью, и боль вступала в реакцию с чем-то чуждым и ядовитым, бурлила, разъедала кожу и тело до самих костей. И усиливавшийся крик смешивался с жуткими ожогами, смесь чёрного раскалённого угля и струящегося золота, множество отметин и шрамов, бесчисленное количество кровоточащих ран, ледяной холод по спине, пробивающий до внутренней ткани мышц, и приливающие потоками конвульсии, которые уже просто были независимо от причины. По всему залу валяются переломанные копья, некоторые уже окрашенные в золотой цвет и торчащие из оснований некогда белоснежных пуховых крыльев, превратившихся в грязное месиво чего-то липкого, ободранного и травмированного. Перья летели из всех приходившихся углов и щелей, устилая пол цветным покрывалом. И среди всего этого хаоса, среди водоворота знакомых глаз, проливался один чужой, но одновременно узнаваемый взгляд, который, казалось, просто на секунду вылетел из памяти. И хоть чётких очертаний не было видно из-за пелены и расплывчатого состояния, в нём не было ни холодности, ни презрения, лишь бесконечная скорбь и тихий, беззвучный вопрос: «Почему?». Вопрос не «почему ты это сделал?», а «почему не получилось уберечь?». И после всего пережитого этот взгляд приносил некоторое облегчение, то самое чувство потерянной надежды, что, несмотря на всё плохое, в конце тебя будет ждать свет и Я. Но картинка менялась, и этот взгляд, итак еле различимый в толпе, будто призрак, исчезал, унося с собой часть обретённого на секунду спокойствия, и весь круг порочного ада начинался заново. И дальше слышался крик. Кошмар повторялся. И в этот момент Люцифер проснулся. Не с криком, не со вздохом облегчения, что это всего сон, а на последнем издыхании, как выныривает на поверхность утопающий, но вместе свежего воздуха глотает густую тьму своей спальни. Он лежал, не двигаясь, боялся, что если шевельнётся, то боль из кошмара достигнет его. В горле невыносимо першило и жгло от сухости, но даже дотянуться до графина с водой и стакана оставалось нереальным испытанием для него. Только тиканье настольных часов затмевало гнетущую пустоту. В конце концов, мышцы затекли из-за продолжительного лежания в одной позе, и Люцифер попробовал зашевелить нижними конечностями, протяжно простонав от непривычности. Точно так же неуклюже король приподнялся на локтях и утянул за собой одеяло, которое оказалось мокрым от холодного пота. Он сидел на кровати, сгорбившись, и слушал своё прерывистое дыхание. Пентаграмма отсвечивала алым, и при её свете руки казались совсем чужими, когтистые и гадкие, — никогда не ангела. Он ожидал увидеть чёрные ожоги и золотистые потёки, но руки оказались чистыми за исключением былых шрамов, оставшихся напоминанием о тех днях. Он медленно встал, почувствовав, как пол под босыми ногами прогнулся под его весом. Сделал шаг к окну. Багровый свет Пентаграмма-Сити врезался в глаза, проникая в забытую часть души. Он оглянулся назад, заприметив свои театральные декорации, нелепые и смешные для короля Ада утиные тапочки, фото недовольной, но одновременно милой Чарли в её эмо-фазе, когда она только училась самовыражаться, и все те остальные декорации, за пределами которых скрывалась одна и та же неизменная истина: он был навечно падшим. И кошмар вновь напомнил ему о его участи. Он глубоко, с усилием вдохнул, пытаясь наполнить лёгкие чем-то, кроме тяжёлого воздуха воспоминаний. Но воздух пах гарью. Всегда гарью. Опять, как из сна. И всегда одно и то же лицо, что всегда утопало в клубящемся мраке воспоминаний, что всегда оставалось позади всех, но так высоко. И помимо Люцифера его никто не замечал. Это лицо постоянно искало момента соприкосновения взгляда только с ним. Оно напоминало, что не всё было холодностью и предательством. Но и напоминало о том, что даже это — самое светлое, что у него осталось от прошлого — было потеряно. Украдено вместе с его крыльями, его именем, его местом под солнцем. А затем оно исчезало, не оставляя ни следа. Кто ты? Что это за тайный незнакомец или тайная незнакомка? Воплощение моих тайных мечтаний или завсегдатай-каратель судьбы? Ангел-хранитель, таящийся под покровом ночи и невидимый средь бела дня? Почему она(?) молчит и ничего не говорит? Почему мне так хочется потянуться к ней, спрятаться в надёжных объятьях и насладиться излучающей от неё любовью? Я умоляю, не уходи! Мне так одиноко без тебя. Останься со мной. Люцифер не плакал. Слёзы — удел слабых. Он для этого слишком горд. Он лёг обратно, уставившись в потолок. Тиканье часов отсчитывало секунды до утра. До нового дня в Аду, где придётся снова надевать маску улыбки и играть роль ненастоящего себя. Кошмар кончился. Но пробуждение не принесло облегчения. Оно просто вернуло его в другую версию того же ада. И так будет всегда. Кошмар за кошмаром. Пока не придёт рассвет.