Chapter 5. Seven Blessings

Элла дёрнула подол своих шорт, которые были ей явно коротки. Она вздохнула. — Выше, Элла, — устало сказал её преподаватель по фехтованию, но при этом улыбаясь. — Извините, профессор, — сказала Элла, выпрямив спину и подняв меч повыше. Профессора Доуса наняли её родители, когда ей было двенадцать, после того как им окончательно надоели её бесконечные причитания о том, что она хочет стать рыцарем. «Если мы не найдем ей учителя, она пронзит себя этим проклятым мечом», — наконец сказал ее отец, наблюдая, как она хаотично взмахнула мечом, поднеся его в опасной близости от одного из его любимых артефактов. — Твои штаны тебя оскорбляют? — спросил профессор Доус с улыбкой. Он был мягким человеком, высоким и неприметным, с очень благородным южным акцентом. Элла его обожала. — Меня обижает мой целлюлит, — драматично заявила Элла. Он рассмеялся, и она уже знала, что он скажет дальше. — Целлюлит не может тебя обидеть, — сказал он. — Это просто маленькие ямочки на коже. Желание избавиться от целлюлита — вот источник страдания. В желании. В… — …привязанности, — закончила Элла, и он кивнул. — А что ты можешь с этим сделать? — Заниматься садоводством, — наизусть повторила она. — Поливать семена принятия. Я не хочу иметь целлюлит, мне неприятно, что он есть — это и есть привязанность. Но я могу просто принять своё разочарование. И это нормально — быть разочарованной. Как по волшебству, само признание этой привязанности немного облегчило её. — Очень хорошо, — одобрил профессор Доус, чуть склонив голову. — Продолжай в том же духе. И подними меч, ради всего святого!

***

Через час у Эллы было всего несколько минут, чтобы принять быструю ванну, прежде чем отправиться в библиотеку: семестр только начался, а она уже чувствовала возросшую нагрузку в год СОВов. К тому же у неё была и другая причина заглянуть в библиотеку сегодня вечером, так что она перекинулась парой слов с портретом вычурно одетой баронессы, прежде чем войти. — Можно к тебе присоединиться? — спросила Элла у Тома несколькими минутами позже. Он окинул её взглядом. Он предпочитал учиться в одиночестве, и именно поэтому выбрал безлюдный уголок библиотеки в такое время, когда сюда почти никто не заглядывал. Как она нашла его здесь, оставалось только гадать, и он смутно задавался вопросом, действительно ли она попытается следовать за ним повсюду, как она угрожала накануне днем. Несмотря на склонность к уединению, он решил, что это неплохая возможность узнать о ней побольше. Да и притворяться не нужно — она уже видела за кулисы, хоть немного. — Как хочешь. Она просияла. — Спасибо. Я не буду мешать. Он в этом сомневался. Она разложила свои вещи и сразу же погрузилась в работу, не оставив места ни неловкой тишине, ни натянутой беседе — и это он, по крайней мере, оценил. Затем он заметил, что она изучает что-то похожее на карту с какой-то схемой поиска, нацарапанной по ней. Это не было похоже ни на одну курсовую работу, которую ему задали. — Над чем ты работаешь? — спросил он, нахмурившись. — Это моя поисковая сетка по единорогам! — с энтузиазмом сказала она. Он мгновенно пожалел, что спросил. — Я как раз проверяла маршрут с последнего обхода, — она указала на карту, — пока ты так грубо меня не прервал. Но она улыбалась, словно они друзья, делящиеся личной шуткой, а не почти незнакомые «соперники». Она умеет располагать к себе людей, понял он. Полезный навык. — Не думаю, что ты что-то найдёшь так, — сказал он. — Почему это? — Потому что поисковую сетку так не рисуют. Её удивление сменилось весельем. — И с чего бы тебе знать такие вещи? — Некоторые из нас читают. — Я тоже читаю! — возмутилась она. — Прости, — сказал Том, — некоторые из нас читают нехудожественную литературу. Как рыба, открыла Элла рот, чтобы ответить, но тут же закрыла. — Так я и думал, — сказал он с усмешкой. — Ты не прав! Я читаю нехудожественное. Я, между прочим, обожаю философию. Том фыркнул. — Ты считаешь это нехудожественной литературой? — Конечно! — немедленно ответила она, сбитая с толку. — Философия — такая же выдумка, как любой дамский роман. Элла театрально приложила руку к сердцу, изображая ужас, но тут же задумалась. — Впрочем, да, большинство философов обсуждают этику, а это, полагаю, не совсем твоя сильная сторона, — сказала она, ее улыбка сияла от веселья. Он пожал плечами. — Добро и зло — банальная сказка для простаков. Элла засмеялась. — Как скромно с твоей стороны. — Мне незачем быть скромным. — Ну да, ты же и так всё знаешь, — сказала она искренне. — Не знаю, зайду ли я так далеко, — сухо ответил он. — Клянусь честно, — вздохнула она. — На уроках ты всегда… — «Клянусь честью»? — перебил он. — Ты хоть представляешь вообще, в каком веке живёшь? — Я думаю, это звучит романтично! — Это уж точно. — Ты как будто необъяснимо неодобрительно относишься к этому факту, — сказала она, с улыбкой на лице. — Я не романтик. — Шок. Том закатил глаза. — Романтика — для дураков. — Я не уверена, что мы можем быть друзьями. — Значит, так можно от тебя избавиться? — сказал он беспечно, еще раз перечитывая свое эссе. — Если бы я только знал раньше. — Это ты ко мне за стол сел, между прочим, — сказала Элла, возвращая свое внимание к сетке поиска и плохо сдерживая свое веселье.  Он поднял голову с недоверием, пока не понял, что она шутит. — Вот как ты это запомнила? — Да, именно так. Сидела себе спокойно, никого не трогала, и тут ты пришёл со своими глупостями. Он покачал головой, подавляя улыбку. Она была непринужденной, но это было не то, чего он хотел. Они работали молча некоторое время, пока он размышлял, как лучше подойти к теме. В конце-концов он решил, что если она может быть прямой, то и он может. — Эти твои дары, — рискнул спросить Том, продолжая проверять свою работу, и спросил с показным безразличием. — Общеизвестно, что тебе подарили меч и щит, выкованные феями, и... красоту, но говорят, что всего благословений было семь? От его внимания не ускользнуло выражение неловкости, промелькнувшее на ее лице при упоминании о красоте. — Да, семь. Меч и щит, красота и пение птиц, напёрсток и волшебная палочка, и, конечно, изменение исходного проклятия. Увидев непонимающий взгляд Тома, Элла объяснила, что изначально она была смертельно проклята, но даровавшая ей дар фея использовала свое последнее благословение, чтобы заменить его на сто лет зачарованного сна. — Я полагаю, пение птиц подразумевает красивый певческий голос — Да, — ответила она. Но видно было, что этот дар радует её меньше остальных. Странно. — Ты не любишь петь? — спросил он. Он полагал, что это не имеет значения, на самом деле — ни красивый голос, ни красивое лицо не приносили ему никакой пользы, но он находил это любопытным. — Не то чтобы… я имею в виду... ну, я ценю красоту, конечно, — сказала она, торопливо, словно боялась показаться неблагодарной. — Приятно знать, что ты красива, да, я бы не променяла это, хотя, должна сказать, иногда интересно – относились бы ко мне по-другому, не будь я такой, и я уверена, ты это знаешь, — добавила она, не смущаясь намека на его собственную красоту. — Но песня и красота для меня были, ну, дарами . Я ничего не сделала, чтобы заслужить их, они просто были даны мне, как и многое другое в моей жизни. В то время как я очень много работала над мастерством владения мечом и щитом, и это для меня более значимо. Том удивился: насколько же надо быть привилегированной, чтобы желать меньше благословений. — И потом, пение… оно не совсем то, чем кажется. — Что ты имеешь в виду? — Я пою голосом Иного мира. — Просто сказала она. — Ты знаешь песни Народа? Он покачал головой, и Элла грустно улыбалась. — Это голос сирены, пока корабль идёт ко дну. Голос вейлы, когда муж забывает жену. Если я спою тебе колыбельную — ты уснёшь. Если балладу — ты будешь рыдать. Ты бы слушал, пока не умер с голоду, если бы я того захотела. — сказала она с ноткой озорства в улыбке. — Полезный дар, — сказал он, скрывая тревогу. Это была великая сила, если ее правильно использовать, и это увеличило как его интерес, так и его настороженность по отношению к ней. — Да, вот только, в типичной прихоти Народа, они не учли, что такой дар несовместим со смертными. — Что ты имеешь в виду? — Потому что на меня он действует так же. Я бы пела тебе, пока ты не умер от голода — и сама бы умерла от голода, продолжая петь. Том нахмурился и задумался на мгновение; это, несомненно, было осложнением. — Надеюсь, хоть что-то из этого пригодится, когда я их найду. — Найдёшь их? — спросил Том, выглядя сбитым с толку. — Обычно они не пользуются спросом... ну, за исключением тех, кто достаточно глуп, чтобы торговаться с ними. — Считай меня одной из глупых, — весело сказала она. Том моргнул. — Значит, ты готова заключить с ними сделку? Ему бы и в голову не пришло, что она может искать решение своего проклятия среди Народа. Если они не убивали тебя по прихоти или не уносили в один из своих девяти дворов, чтобы мучить тебя ради развлечения, они заключали какую-нибудь отравленную сделку, которая всегда стоила столько же, сколько предлагала. Волшебники вообще редко утруждали себя делами с ними, предпочитая полагаться на свою собственную, менее коварную магию. — Думаю, мне придется. Наша магия не имеет решения для проклятия фей — поверь мне, моя семья искала, они заплатили лучшим исследователям в Отделе Тайн, но никто не знает ответа. Я должна найти их, и если мне придется заключить сделку, ну, — пожала она плечами, — какая цена может быть больше, чем последствия проклятия? То, что я уколю палец веретеном и просплю сто лет. До своего шестнадцатилетия, как мне сказали. Значит, она действительно была обречена. — Когда тебе исполнится шестнадцать? — спросил он, слишком заинтересованный, чтобы помнить о чувствительности. — Двадцать первого мая. Так что, как видишь, у меня есть срок. Том кивнул, размышляя. Хотя с одной стороны, утешало, что она больше не сможет беспокоить его после двадцать первого мая, но ее проклятие было для него бесполезно в это время. — Кроме того, — сказала она, прерывая его размышления, — я романтик. Он посмотрел на неё в замешательстве. — Сказочная страна, Том, Другой мир! Ты можешь себе представить? Я бы захотела увидеть его в любом случае, — сказала она, и ее глаза сверкали, как звезды, которые наблюдают за нашим миром, с удивлением. Том уставился на нее. — Это будет билет в один конец, если только ты не планируешь присоединиться к Дикой Охоте. — Я справлюсь. Я сильная. — уверенно сказала она. Том посмотрел на нее с таким уничтожающим недоверием, что Элла рассмеялась. — Серьёзно! Я ведь не просто так потратила годы на оттачивание фехтования и дуэлей чтобы быть беспомощной, знаешь ли. — Да, слышал, ты занимаешься дополнительно. Неприятное качество для врага, — подумал Том, но весьма полезное качество для того, кто может стать союзником. — Да, я очень страшная, — с довольной улыбкой сказала она. Том недоверчиво фыркнул. — Как ты смеешь бросать тень на мою свирепость? — сказала она, смеясь. — Да, ничто не вселяет страх в сердца мужчин так, как девушка в окружении заколдованных плюшевых игрушек, — саркастически заметил Том, имея в виду игрушки, которые иногда можно было увидеть преследующими Эллу по школе. — Но они — мой авангард! — настаивала она. — И вообще, мне не нравится всегда оставлять их в своей комнате, вдруг им станет одиноко. — Это игрушки. — Да, но разве ты никогда не читал «Бархатного кролика»? — Нет. — Там игрушки оживают, если их любить достаточно сильно! — с энтузиазмом сказала она. — Настоящий шедевр. — Так и есть! — Я пошутил. — Ах.. Вечер прошел незаметно, и Том был встревожен, обнаружив, что, хотя уже почти наступил комендантский час, он сделал относительно мало работы — время, казалось, ускользнуло от него. Он нахмурился, думая о том, сколько еще ему нужно будет сделать завтра вечером, чтобы наверстать упущенное; он все еще был впереди всего класса, конечно, но слухи о нагрузке СОВ, внушали беспокойство, что даже ему будет сложно оставаться так далеко впереди, как ему обычно удавалось. Тем не менее, он узнал кое-что ценное о способностях Эллы. Хотя она, по общему признанию, была менее глупой, чем он изначально предполагал, она была довольно бесхитростной и не делала никаких видимых усилий, чтобы скрыть от него информацию, так что, по крайней мере, вечер не был пустой тратой времени. Поэтому Том пожелал Элле спокойной ночи, чувствуя удовлетворение и как бы ему ни было противно это признавать, ее компания была далеко не такой плохой, как он себе представлял.