Глава 1. Демон из кладовки.

Кладовая в классе зельеварения была тёмной, душной и категорически несовместимой с жизнью. Узкая, шага три в длину и один в ширину, если не считать многочисленных ящиков, полок, разномастных банок, засушенных ингредиентов и какого-то особенно подозрительного котелка, в который, право, лучше не заглядывать. Воздух здесь напоминал старую закисшую библиотеку, в которой вдобавок кто-то забыл труп летучей мыши. Пахло одновременно травами, заплесневевшими отбросами и отдельными частями чего-то, что когда-то точно ходило, ползало и, возможно, даже летало.  Ребекка сидела на перевернутом ведре, облокотившись о дверь, которую кто-то предусмотрительно (или даже злонамеренно) запер снаружи. Её бровь дёргалась от раздражения. Пыль щекотала ноздри, забивалась в глаза, в волосы и даже под ногти. — Ну и прекрасно, — чихнув, пробормотала Ребекка. — Если я тут подохну, пусть разберут моё тело на ингредиенты… Хоть какая-то польза с меня выйдет. На её коленях лежала крышка от коробки, куда она сначала по глупости, потом назло начала сортировать всё, что попадалось под руку.  — Сушёная селезенка хорька, — рассуждала она, рассматривая в Люмосе сморщенный фрагмент. — Аппетитно. Можно подать в качестве гарнира к разбитым мечтам. Затем взяла старую банку, открыла: в нос ударил запах тухлого яйца и чего-то металлического. — А это когда-то определенно было… легальным, — поморщилась она. — Теперь же нарушает, как минимум, пять санитарных норм и две этические. Так и проходило время, находка за находкой: перо гиппогрифа, полусгнившая заячья лапка, флакон с выцветшей этикеткой «Жидкие бородавки»… — На тебя бы вылить, Арчибальд. Хуже точно не станет. Мысль эта внезапно ей понравилась, и флакончик исчез где-то в складках мантии. От нечего делать она растёрла несколько засохших лепестков в ступке: получилась грязно-лиловая кашица. Начертила ею круг на полу и снова села на своё ведро, то ли взывая к духу терпения, то ли ограждаясь от демонов снаружи. — Видела бы меня сейчас Арда, — вздохнула она и передразнила свою домовую тоненьким голосочком: — «Мисс Ребекка… сердце болит смотреть! Опять одна, опять глупости в голове?!» А потом подмела бы меня с пола и сказала бы, что я «особенная». Даже если пахну, как чёртова подмышка тролля. Но Арду вызывать было нельзя. По крайней мере, пока надежда высвободиться своими силами ещё сохранялась. Ребекка встала, разминая затёкшие ноги, вновь попробовала снять чары и дёрнула дверную ручку. — Да чтоб тебя!  В какой-то момент она уронила банку с измельчённой лавандой. Фиолетовое облачко поднялось в воздух, оседая на её мантии и в волосах. Ребекка рассмеялась. Беззвучно, упрямо. Смех напомнил кашель. Она провела пальцами по полке, рассматривая в голубом свете оставшуюся на подушечках пыль, и на мгновение обида захлестнула её. Ну почему всегда так? Почему отцовский позор липнет к ней, точно эта пыль, назойливо и против её воли?  Да, Ребекка. Отец не просто наследил, он вошёл в историю. Один из первых, кто получил билет в Азкабан в один конец. Торжественно, с оркестром из заголовков. Где-то снаружи послышались шаги.  Ребекка затаилась. Нет, не из страха, скорее, по привычке. Быть тихой теперь стало уже не просто тактическим ходом, а инстинктом. Слизерин сейчас напоминал приют наследников позора. Почти каждый второй носил фамилию, которая раньше открывала двери, а теперь их же и запирала. Одни ходили по замку, опустив глаза и плечи, как будто если долго делать вид, что тебя нет, общественное мнение забудет. Кого-то жалели, кого-то… тихо ненавидели. Её фамилию шептали в коридорах, будто это не имя, а диагноз. Не самый смертельный, разумеется, но всё же вызывающий неловкое молчание и желание отойти на шаг.  — Пусть это будет Флитвик, — прошептала Ребекка, — да хоть какой-нибудь гриффиндорский гаденыш… Скрип, щелчок, ещё раз скрип. Дверь открылась, впуская ослепляющий свет факелов, ветерок из прохладного подземелья и презрительный вздох: — Роули. Ребекка прищурилась, но голос узнала сразу. Северус Снейп. Декан её факультета. И в ту же секунду, словно призванная из своего круга, которым оградилась, она выпала прямо к его ногам. Ребекка не вскрикнула. Среагировала, скорее, как кошка: резко, гордо, зло. Уперлась ладонью в каменный пол, собираясь встать и одновременно оценивая, насколько унизительно всё это выглядит. Очень унизительно. Перед её глазами оказались чёрные ботинки, вычищенные до зеркального блеска. Настолько блестящие, что в них можно было увидеть собственную жестокую судьбу. — Вот же ж… — выдохнула она себе под нос не слишком тихо, — невезение.   Северус Снейп смотрел на неё сверху вниз и не моргал. Ни капли сочувствия или интереса. Чистая, отточенная апатия.  Предыдущий декан, профессор Слизнорт, нравился ей куда больше. Тот тоже был равнодушен, однако умел прятать своё безразличие за вежливым смехом, булочками со сливочным кремом и умением отвешивать комплименты, которые, в общем-то, ничего не значили, но звучали приятно.  Но Слизнорт пропал ещё раньше, чем тот-кого-нельзя-называть, а его место занял профессор Снейп. Новость, которая вначале казалась временным недоразумением, в последствии стала пугающей постоянностью.  Молодой, хмурый, с лицом, будто ему вечно мешают жить. Волосы… чёрные, длинные, жирные, выглядели так, будто он мыл их на прошлой неделе и очень этим разочаровался. Нос длинный и острый, как и все его упрёки. Манеры — будто он был рожден для допросов. Он редко повышал голос. Да ему это было и ни к чему, Снейп умел принижать одним лишь взглядом. И в этом взгляде, как правило, читалось искреннее удивление, как, во имя Мерлина, ты вообще ещё не отчислен? Он был не просто новым деканом… он был чужаком, внезапным и нелюбезным. И Ребекка никак не могла отделаться от мысли: а почему именно он? Молодой, без опыта, почти её ровесник… и всё же — выше, сильнее, опаснее. С ним нельзя было пошутить или расслабиться. В отличие от Слизнорта, который мог запамятовать, кто ты, но никогда не забывал фамилии родителей, Снейп не интересовался ничьим родословным древом. Он интересовался лишь одним: чтобы ему никто никогда не мешал. И Ребекка, можно сказать, находилась сейчас именно в таком положении. Она подняла взгляд. Лицо, как отлитая по заказу маска: всё на месте, ничего лишнего. Чуть вздёрнутая бровь, усмешка аккурат на грани вежливого презрения. Будто её совершенно не смущало, что вывалилась она перед деканом, вся измазанная в пыли лаванды, как неудачная попытка стать благовонием. — Удивительно, — сказала Ребекка, голос спокойный, даже почти гордый. — Как тонко вы почувствовали момент, профессор! Я как раз хотела полюбоваться вашими ботинками.   Он не отреагировал. Даже не вздёрнул бровь.   — Встаньте.   — Неужели не сделаете из этого художественную инсталляцию? Назвали бы «Слизеринское унижение в тринадцати ингредиентах».   Он молча отступил на шаг, освобождая путь. Жест резкий, как строевая команда.   Она поднялась не спеша. С достоинством, словно даже немного застенчиво и лениво, стряхнула пыль или обтерла руки об плечи, сразу и не поймешь. — Кто вас здесь запер?   — Дверь. Она у вас… с характером.   — Не делайте меня глупее, чем я есть, мисс Роули. Кто? Ребекка посмотрела мимо него, в коридор за его плечом. Туда, где эхо смеха всё ещё витало в её голове, где один из голосов определённо принадлежал младшему брату. Его противные нотки, срывающиеся в свист, она узнала бы безошибочно, даже сквозь гомон взбесившихся гиппогрифов.    Затем скользнула взглядом по лицу профессора: бледному, резкому, бесцветному — так охарактеризовала у себя в голове Ребекка, когда впервые увидела его, входящим в аудиторию. И всё же, после четырёх часов в темноте среди дохлых жаб и сушёных хвостов саламандры, в нём было куда больше уюта, чем в кладовке. Она пожала плечами:   — Может, это судьба. Может, Хогвартс просто решил нас сблизить, профессор… Что может быть интимнее? Я буквально вывалилась к вашим ногам. На мгновение в его взгляде что-то дрогнуло. Что-то почти похожее на раздражение, но исчезло так же быстро, как и появилось.   — Убирайтесь отсюда. Примите душ. Вы пахнете, как беда третьекурсника в лаборатории.   Она прошла мимо с высоко поднятой головой, как будто покидала бал, а не подсобку с сушёными кишками лемура. Снейп не проводил её взглядом. Однако всё же подметил, что кладовая класса зельеварения ещё никогда на его памяти не выглядела так опрятно. Ребекка шла быстро. Почти бежала, но не настолько, чтобы это выглядело как бегство. Мантия пахла серой, лавандой и чёрт знает чем ещё. Всё вместе образовывало аромат, способный отпугнуть даже самого тёмного артефактолога. В волосах, затянутых в тугой высокий хвост, запуталась паутина, и её новенькие туфли были безвозвратно испорчены какой-то разъедающей субстанцией. В коридорах было людно — это раздражало. Кто-то, конечно, оборачивался, кто-то удивленно хмыкал. Один второкурсник при её появлении ткнул друга локтем в бок. Из двери в ванную факультета выходило двое её однокурсников. Один остановился, собираясь что-то сказать. То ли банальное «ты где пропала», то ли подкол. — Не сейчас, — сказала она до того, как он открыл рот. Голос у неё был ровный, даже холодный. И очень чистый, если не брать в расчёт то, как она выглядела. Она вошла, резко захлопнув дверь за собой. Ванная была затенённая, прохладная, с зелёным свечением, вырывавшимся из-под воды в бассейне, и мягким журчанием из старинных серебряных кранов. Как всегда, немного готично, немного величественно. Всё в лучших традициях Слизерина.   Ребекка плюхнулась на скамью у стены и уронила голову на руки. Не рыдая. Просто, чтобы не видеть потолка. «Посиди там, подумай над своим поведением», — снова кольнуло в голове. Не к месту вспомнился и противный смех брата из-за закрывшейся двери. Он смеялся, смеялся, чёртов мерзавец, находил издевательства забавными! Ребекка скинула мантию, как будто та всё ещё хранила эхо его голоса. В воздух снова поднялось облако пыли, и на секунду снова запахло кладовкой. Она поморщилась. Потом встала, не раздеваясь до конца, шагнула к умывальнику и открыла кран. Потекла холодная, ледяная, освежающая, как пощёчина, вода и Ребекка плеснула ею себе на лицо, затем на шею. Светло-зелёные, почти прозрачные глаза уставились на неё из отражения в зеркале. В тусклом свете свечей она казалась призраком не то школы, не то от самой себя. Тугой хвост, переживший половину дня и кладовку, сдался под её пальцами. Она распустила его, и волосы растеклись волной по спине, касаясь бедер, струясь по коже тяжёлым золотом, чуть потемневшим от влаги. Они действительно были до бёдер — слишком длинные, слишком привлекающие внимание. Она стянула с себя рубашку медленно, без спешки. Не из-за стеснения, просто тело сейчас ощущалось особенно чужим. Как форма, которую обязали носить. Провела ладонью по ключицам, а под кожей: напряжённые мышцы, слишком худые плечи, тонкий изгиб шеи и идеальная осанка, которую отец называл «чересчур вычурной даже для благородной девушки». Мачеха тоже всегда советовала «вести себя попроще», как будто в этом теле жило что-то вызывающее по умолчанию. Ребекка скользнула в воду, приглушённо вздохнув, и зеркало наконец отдало её обратно, словно устало следить за ней. «А ты не пожаловалась» — мелькнуло в голове. — «Как всегда. Проглотила, переждала, пережила». Уткнулась макушкой в бортик. Даже не вздрогнула, когда с волос скатился крохотный, высохший лепесток какого-то цветка и упал в воду. — А если захлебнуться прямо здесь и сейчас, — прошептала она в пустоту, — это будет несчастный случай или избавление? Она усмехнулась. Даже засмеялась: хрипло и зло. А затем умолкла надолго. Гостиная Слизерина встретила её привычным слабым изумрудным светом, шелестом страниц, потрескиванием камина. Но всё теперь казалось каким-то фальшивым и неуютным. Как маскарад, где все забыли, зачем надели маски. Ребекка вошла в комнату с той же осанкой, с какой обычно поднималась на пьедестал за призом по зельеварению. И тут она увидела его, Арчибальда. Он растянулся в кресле, положив ботинки на журнальный столик. Листал какую-то глянцевую книгу, может, очередной сборник тёмной риторики или альбом с родовыми гербами чистокровных. За ним, конечно же, стояла его «свита»: двое шестикурсников, что, видимо, помогали ему в сегодняшнем «мероприятии». Арчибальд был всего на год младше Ребекки, но держал себя с тем видом, будто она пришла к нему за разрешением жить. Волосы у него были тёмные, густые, блестящие, точно в насмешку над отцом, который уже начал лысеть к тридцати, а к сорока, так и вовсе, его затылок напоминал озеро в лесу. Глаза у Арчи были холодно-голубые, почти стеклянные, с выражением вечного презрения, от которого хотелось то ли убежать, то ли ударить. Он был похож на отца до боли. До гнева. Только у Роберта была хотя бы харизма, облаченная в дорогой костюм и пропитанная тяжелым табачным дымом. Арчибальд же был его сырой копией. Недосформированной, но уже ядовитой. Казалось, он унаследовал все худшие черты: властность, холод и маниакальное стремление к контролю. И — что сквернее всего — он знал, что ей некуда идти. И в каждом взгляде старался об этом напомнить. — Сестрица, — он расставил длинные руки, будто собирался обнять её. Или задушить. Одно из двух точно. — А я уж было подумал, что ты решила остаться в той кладовке навсегда. Слова ласковые, обманчиво приторные. Но глаза… человека, который размышлял, можно ли спихнуть её со ступенек и выдать за несчастный случай. Ребекка ответила не сразу. Просто смотрела на него изучающе долго, очень спокойно, как на слизня, ползущего по фамильной скатерти. — Спасибо за заботу, — сказала она почти нежно. — Приятно знать, что моя безопасность так… равнодушно тебя беспокоит. Один из его друзей усмехнулся, второй — отвёл взгляд. Арчибальд всё ещё улыбался. Как змей, уже обвивавший шею. — Давно пора тебе поумерить свою дерзость. Мы ведь всё-таки родственники. Семья. Надо держаться вместе… Особенно сейчас. — Верно, милый братец, — взгляд из-под пушистых светлых ресниц казался застенчивым. — Давай будем держаться вместе. Очень крепко. До скрипа. До хруста. Желательно, пока один из нас не задохнётся. Он медленно поднялся с кресла. Подошёл ближе. Не вплотную, но ровно на ту дистанцию, что и вежливо, и мерзко одновременно. За минувшее лето он вымахал настолько, что теперь Ребекке приходилось запрокидывать голову, чтобы смотреть в его бесстыжие глаза. — Ты ещё поблагодаришь меня, — вполголоса проговорил он, угрожающе нависнув. — За всё. Особенно за то, что не рассказал профессору Снейпу, почему ты оказалась в кладовке. А ведь я мог бы. Ты же знаешь, каким убедительным я умею быть. Ребекка склонила голову набок, словно задумалась. — Ты прав. Мог бы. Но не сказал. Потому что тогда бы все узнали, что сын Пожирателя Смерти боится собственной сестры, как первокурсник жаб. Он взял дыхание, но она не дала ему ответить. — Спокойной ночи, Арчи. Постарайся не заблудиться по пути в свою моральную канализацию. И прошла мимо, не дав себе дрогнуть. Это была последняя ночь перед рождественскими каникулами. Слизеринская спальня для старшекурсниц гудела, как улей. Воздух был тяжёлым от приторного аромата парфюма, расплавленного воска и чьего-то слишком сладкого лосьона с запахом засахаренного лимона.  Девчонки не спали, разумеется. Многие уже посбрасывали мантии и теперь сидели в пижамах, сложив под себя ноги. Какая-то шестикурсница стояла перед зеркалом, вымеряя идеальный изгиб бровей, а в дальнем углу спальни тройка подружек смеялась слишком звонко. Ребекка узнала голос Джеммы Уиллоу, чья мать избежала Азкабана на тоненьком волоске показаний. Джемма теперь смеялась при каждом удобном случае, как будто могла отсмеяться от клейма. Ребекка сидела на краю кровати и смотрела на свой открытый чемодан. Он ждал её, как и всё остальное в этом мире, — немой, требовательный и уже решивший всё за неё. Она аккуратно сложила мантию. Потом развернула. Разгладила руками и снова свернула… ещё более идеально. Затем перебрала книги: «Углублённое зельеварение» — на дно, «Трансфигурация: теория и практика» — подальше, не видеть. Старая, потрёпанная «История чистокровных родов Британии» — почти со злостью отброшена в угол чемодана. Потом вытащена. С благоговением уложена сверху. Руки двигались почти механически, будто если Ребекка упакует всё безупречно, то и жизнь сложится так же. Она остановилась, глядя в чемодан, полный свернутых частей себя. И впервые за долгие месяцы ощутила… страх. Ни тревогу, ни даже раздражение. А самый обычный, детский, ниспадающий страх. Вернуться туда? В дом, где воздух пахнет духами мачехи и неприкрытой злобой. Где единокровного брата больше не сдерживают отработки и снятие баллов. Где отец… отец… Где его нет, но при нём они хотя бы притворялись, хотя бы изображали семью в гостиной, полной портретов мёртвых предков и вонючего табака. Он не был защитником, но был тенью стены, через которую не хотелось бросать камни. При нём не смели трогать, только жалили. А теперь? Она не хотела ехать. Но ещё больше она не хотела оставаться. Ведь остаться означало — наконец признать, что ей некуда возвращаться.