Глава 2. Благородная чета Роули.

Утро. Слишком яркое для декабря. Снег не падал, а просто лежал, серый, утоптанный, липкий, с отблеском угля. Воздух ощущался острым, как глоток уксуса. Платформа кишила смехом, криками, чемоданами, кошками, совами, детьми в пёстрых шарфах. Всё вокруг, как в глянцевом фотоальбоме, слишком наиграно счастливое. Ребекка стояла как лишняя тень на фоне этой яркой декорации. Чемодан рядом. Длинные перчатки натянуты по локти, а шарф — почти до носа. — Бекка! — кто-то крикнул, но она не повернулась. Голос не тот, что она хотела бы слышать. Ни один не стал бы тем. Повсюду: — «Мам, я писала, честно!» — «Смотри, у меня «превосходно» по чарам!» — «Хей, Уизли, где твои куры?» — «Она поцеловала меня, отвечаю!» Смех, запах пирожков из лотков, перья сов и светлые всполохи детства. А у неё внутри — будто стеклянная коробка. Гулкая и пустая.  Хлопнула дверь вагона — это последние студенты выгрузились из поезда. Кто-то обнял её мимолётно, кажется, девушка с Когтеврана, та, с кем однажды делили сигарету за теплицей: — Весёлого Рождества, Бек. Ребекка выдавила улыбку. Когтевранка исчезла, так и не заметив, что взгляд остался жалким и потерянным. Где-то в толпе мелькнули чёрная широкополая шляпа Кассандры и тёмная макушка брата и так же быстро скрылись из вида. Они трансгрессировали прямо с края платформы: театрально, громко, с выбросом энергии, который разметал газеты у ларька. Кассандра даже не взглянула в её сторону. Конечно, зачем? У неё ведь есть Арчибальд. Любимец. Семейная гордость. Ребекка же — просто воспоминание о первом браке мужа, которое ещё не достигло возраста выселения. Ребекка, стоя на платформе, проклинала свой возраст. Семнадцать. Совершеннолетняя по волшебным законам, с лицензией на трансгрессию и правом творить магию хоть среди бела дня. Но, увы, совершеннолетняя не везде. В магловском мире она по-прежнему «малолетка». Недостаточно взрослая, чтобы снять жильё, открыть счёт в банке или съехать из фамильного кошмара с гербом на всём подряд: от подушек до туалетной бумаги. До её дня рождения оставалось каких-то жалких несколько месяцев, и эти недели ощущались как приговор. Будь ей восемнадцать… тогда можно было бы исчезнуть… Просто раствориться в другой жизни. Стать статистикой: «ещё одна юная ведьма сбежала из дома, бедняжка». Снять крошечную комнатку в Эдинбурге или Кардиффе, может, даже в каком-нибудь зачарованном уголке Белфаста. Варить зелья по заказу, протирать пыль с полок, прятаться под псевдонимом и откликаться на имя, которого никогда не было в списках Хогвартса. Подальше от Кассандры, чьи слова резали горло тупым ножом. От брата, вечно ухмыляющегося так, будто мир — это шутка, а она — её худшая часть. Но свобода, как назло, двойного стандарта: палочку, пожалуйста, держи, трансгрессируй, отчитывайся в Министерстве, но как только захочешь снять квартиру… увы, милая, вам нет восемнадцати. Почти взрослая — это ведь всё равно что и не взрослая вовсе. Почти вольная. Почти независимая. Почти свободная. А «почти» — это просто красиво замаскированное «нет». Ребекка под грузом этих мыслей глубоко вздохнула и, заставив свой чемодан следовать за ней, направилась в Косой переулок.  Магазины сияли золотом гирлянд, окна переливались морозными узорами, а в воздухе витал аромат пряников и хвои. Она намеренно замедляла шаг, задерживаясь у каждой витрины, где шоколадные лягушки квакали рождественские песни, мантии в витринах танцевали сами по себе и даже совы казались в приподнятом настроении. И только когда на улице совсем уже стемнело, Ребекка трансгрессировала на маленькую железнодорожную станцию в Йоркшире. А потом… пешком, по скользкой дорожке, мимо голых деревьев и зябких фонарей, к фамильному особняку. Дом ждал её, как гильотина ждет шею. Снежный покров на гравии был ровным и не омрачён ни одной ногой. Ни одна живая душа не вышла встретить её. Только двери, приоткрытые, словно сам дом смотрел на неё с укором: Опять ты? Даже если бы Ребекка влетела сквозь щель под дверью, в этом доме её всё равно бы услышали. Чемодан ещё не коснулся пола, а голос Кассандры уже потёк из глубины коридора: бархатный, ядовитый, как из флакона с зельем с истёкшим сроком годности. — Ах, ты всё-таки соизволила вернуться. Мы уже начали волноваться, не решила ли ты поселиться на вокзале. Кассандра появилась в холле как всегда внезапно и с театральной точностью. Высокая, словно изваянная из мрамора и амбиций, с густыми чёрными кудрями, уложенными так, будто она собиралась встретить не падчерицу, а возглавить бал чистокровных. Груди, затянутые в корсет, отчаянно искали выход на свободу, и казалось, лишь одно резкое движение — и им это удастся. Она была всё ещё красива: в том тяжёлом, породистом смысле, подобном дорогим фамильным украшениям, которые давно вышли из моды. Красота, которую каждое утро нужно проверять, а не тронуло ли её время? Уголки глаз предательски тянулись вниз, губы всё чаще кривились не в улыбке, а в усмешке, и даже чарующее обаяние Селвинов, её рода, постепенно уступало место глубоким морщинам. — Неправда, — послышался голос брата из гостиной. — Я надеялся, что ты выпадешь из поезда в сугроб ещё по дороге в Лондон. — Подвела, знаю, — холодно бросила Ребекка. И тут же пожалела. На миг — пауза. А в ней… что-то угрожающее, почти физическое. Но на деле Кассандра лишь улыбнулась тоньше. — Ах, дети! — сказала она. — Так приятно наблюдать, как вы выражаете привязанность! Настроение у Кассандры, очевидно, сегодня выдалось отличным, и скандал отменился. Она предпочла компанию Арчибальда и, ускользнув в глубину особняка, оставила после себя лишь послевкусие духов и власти. Ребекка выдохнула, подхватила свой чемодан, даже не скинув с себя плащ, и бесшумно поднялась по лестнице, стараясь не задевать самых скрипучих ступеней.  Не успела она поставить чемодан на пол, как с громким, точно выстрел, хлопком появилась Арда — одна из домовых эльфов, служивших семье Роули. Шапочка её то и дело спадала на глаза, уши топорщились в стороны, как у встревоженного совенка, а фартук, сшитый из видавшего виды кухонного полотенца с гербом дома Роули, комично болтался на узкой талии. — Ох-ох-ох, младшая госпожа снова одна, снова замёрзла, как сосулька на подоконнике! — запричитала Арда, хлопнувшись в появлении так резко, что в воздухе затряслась пыль. — А ведь Арда клялась — не допустить! Арда говорила: мисс Ребекка может только шепнуть, только пальчиком поманить, как Арда будет рядом! Она метнулась к чемодану, словно ко врагу, и заскулила: — Мисс Ребекка тащила сама?! Чемодан тяжёлый, ноги мёрзлые, душа болит, а госпожа молчит, терпит, мучается! Ох, Арде бы голову в камин! Плохая! Плохая Арда! — Арда, ты же знаешь, голова тебе ещё пригодится. Как минимум, чтобы варить мне тот чай с корицей, — пробормотала Ребекка, потирая ладонями замерзшее лицо. — И пожалуйста, без пирога. Я всё ещё не оправилась от прошлого… он разговаривал. Арда, услышав голос госпожи, тут же подалась вперёд, смерила Ребекку жёстким взглядом с ног до головы и возопила с новой силой: — Сапоги мокрые, плащ холодный, губы синие! Госпожа превратится в снежную, а Арде потом на похоронах плакать? Нет-нет-нет, так не пойдёт! — Арда, даже не… Но было поздно. Арда уже бросилась вперёд с ловкостью, недоступной человеческому глазу, и начала стаскивать с Ребекки одежду. Сначала сапоги: один метнулся под кровать, второй отлетел в угол. Затем пальто: рывок, два, и тяжёлый тёмно-зелёный плащ оказался в маленьких проворных ручках домовой. — Госпожа могла бы раздеться сама, как приличная юная ведьма! — отчитывала Арда Ребекку, как будто та была пятилеткой. — А госпожа стоит, как замороженная жертва обморочного заклятия. Упрямая! О, как матушка госпожи огорчилась бы! — Мама бы огорчилась в любом случае, — буркнула Ребекка, но без злости. Она позволила стянуть с себя перчатки, пока Арда шмыгала вокруг, словно колючий комочек хлопот и заботы. — Я, вообще, всеобщее огорчение. — Мисс Ребекка не должна так говорить! Старшая госпожа бы не одобрила! Старшая госпожа приказала Арде заботиться! И Арда заботится! Сейчас ванна, потом чай, потом тёплые носки! А ещё — пирожное! — Только не поющее. — Конечно, не поющее! — фыркнула Арда, смертельно оскорблённая. — Оно будет мурлыкать! Ребекка закатила глаза, но губы её дрогнули в улыбке. Впервые за весь день искренне.

***

Вечер Рождества подкрался тихо, как проклятие в дорогой шкатулке, что сверкает снаружи, а внутри тихонько зудит. В комнате пахло елью и лёгким дымком: Арда слишком увлеклась ароматической свечой и теперь нервно хлопала по ней полотенцем. — Ах, госпожа ещё не одета! Арда что, зря гладила это платье трижды? Трижды, госпожа, пока пальцы Арды не онемели от усталости! — воскликнула эльфийка, появившись в воздухе с хлопком, достойным мини-взрыва. — Все уже внизу, а госпожа сидит, как статуя трагической красоты! Ребекка, одетая всё ещё в пижаму, устало посмотрела на неё из-за книги. — Арда, а что, если я — рождественское привидение? Хожу по дому, страдаю и никому не мешаю? — Привидения хотя бы при параде, — фыркнула Арда и, не спрашивая разрешения, уже вытащила из гардероба платье. — А это что?! — она с презрением ткнула пальцем в тёплые носки с оленями. — Снимайте! Госпоже нельзя так на люди! Благородные господа в гостиной ослепнут от такого стиля! — Люди ослепнут от Кассандриного декольте, — вздохнула Ребекка, поднимаясь. Платье — изумрудное, струящееся, с открытыми плечами — действительно было изумительным. Ребекка в нём выглядела не как школьница, а как героиня старой волшебной баллады, у которой, наверное, в отличие от самой Ребекки, не было хронической усталости во взгляде. — Волосы! Волосы, как золотой шёлк! — взвизгнула Арда, заплетая густые пряди в замысловатую укладку. — Госпожа как картина! Только очень-очень грустная картина… вроде той, что висит в холле. Где женщина смотрит на пустой бокал и будто хочет кого-то убить. — Потому что даже картины понимают, что в этом доме без бокала чего-то крепкого не выжить, — Ребекка натянула перчатки и посмотрела на себя в зеркало. — Всё равно чувствую себя как гарнир к Арчибальду. — Госпожа не гарнир! — возмутилась Арда. — Госпожа — главное блюдо! И пусть эти… гости… подавятся. Она чмокнула Ребекку в коленку (до лица, всё же, не дотянулась) и подтолкнула к двери. — Идите. Блистайте. А Арда, если что, будет прятаться под столом и плеваться в туфли миссис Кассандры, — она выпучила свои большие глаза и замахала руками, будто взболтнула лишнего. — По чистой случайности, разумеется! Хрустальный звон и запах розмарина — вот что первым ударило в лицо, когда Ребекка вошла в основную гостиную. Приём шёл полным ходом. В комнате, залитой светом люстр и магических свечей, пахло дорогим вином, немного пафосом и очень большим лицемерием. Гости стояли группками, точно тщательно подобранные ингредиенты в зелье. Кассандра, разумеется, блистала. На ней было платье цвета запечённой сливы, с вырезом настолько наглым, что один старый волшебник уронил в бокал свой монокль. Безупречная улыбка, обнажающая зубы, и голос тёплый, как крик «Экспульсо». — Ах, вот и ты, душенька, — пропела она в довольно провальной попытке, на взгляд Ребекки, изобразить доброжелательную хозяйку. — Гости уже начали спрашивать, не прячешься ли ты где-нибудь под плащом-невидимкой. Ребекка улыбнулась тонко, как лезвие. — Боялась затмить хозяйку вечера. Всё-таки одно открытое плечо на квадратный метр — это уже многовато, не так ли? Кассандра издала тихий смешок, в котором было столько тепла, сколько обычно звучит в похоронном марше. Арчибальд, в безупречном смокинге и с той самой причёской, что он носил с девяти лет (а точнее, которую навязала Кассандра), как всегда, не отходил далеко от матери. Он что-то оживлённо рассказывал молоденькой ведьме, и, судя по её лицу, думала она о том, как бы подальше эвакуироваться. Ребекка прошла мимо гостей как сквозь вязкую воду. Несколько оценивающих взглядов, один даже восхищённый. Но большинство скользили по ней с тем самым выражением: «Смотри-ка, мисс Роули. Всё ещё держит спинку. Ну, хоть что-то унаследовала от отца…» Она взяла бокал с вином, к которому её обычно не подпускали, но сегодня никто и не следил, и встала у окна. Всё как всегда, подумала она. Только ёлка другая. В этом году мачеха выбрала красно-золотую палитру: дерзкую, почти вызывающую, почти… гриффиндорскую. Может, сожгут её в конце, и это станет грандиозной кульминацией вечера? Рядом прошмыгнула Арда, таща на подносе пудинг, больше похожий на боевую гирю. Увидев Ребекку, подмигнула ей из-под тюлевой оборки. А вечер только начинался. И не только у Ребекки. В другом конце страны, за сотнями миль и не меньшим числом стен…  Рождество в доме Снейпов не начиналось, оно просто происходило. Как сырость. Как плесень. Как что-то, что не убирается ни магией, ни метлой. Северус сидел у неразожженного камина. Не потому что он был в раздумьях, нет. Он просто не заметил, как сел да так и остался: сутулый, с книгой на коленях, которую не читал, и с пустым бокалом на столике, который не наполнял. На ёлку он плюнул ещё на прошлой неделе. Вернее, он мысленно послал её, стоя в лавке у развилки между его районом и её, когда старуха в рождественском колпаке спросила, хочет ли он игрушки с блестками или без. Он развернулся и ушёл. Без блесток. Без ёлки. Без комментариев. Дом был мертвенно тих. Даже скрип половиц звучал здесь не как звук, а как напоминание. Его мать… давно не появлялась в доме. А отец… ну, он теперь в компании, которая вряд ли оценит имбирное печенье. Северус зажёг свечу. Взмах, огонёк, всё как положено. Свет упал на лицо, сделав нос ещё более острым, волосы ещё более чёрными, а глаза — пустыми и бессмысленными, точно чернильные капли на бумаге, где нечего писать. Он не открывал писем. Знал, что там Дамблдор. Снова. «Вы должны вернуться, Северус, дети вас уважают, а зельеварение…» Да-да, конечно. Какое ещё, к черту, уважение? Они просто боятся. Впрочем, как и он себя. Северус отбросил письмо в сторону, не распечатывая. Пусть валяется рядом с остальными, маленькая бумажная братская могила призывов, напоминаний, поручений. Ни одно из них не способно перекричать то, что уже давно шепчет воздух. Лили. Не имя. Эхо. Не женщина и не призрак. Но она была в каждом шаге, что отзывался хрустом по пустому коридору, в каждой чашке, что он не мог допить, в каждой полке с зельями, где её почерк на старой бумажке школьных времен казался живее его собственного. Он не возвращался в ту часть дома, где когда-то звучал её смех, как будто боялся, что услышит его снова. Или не услышит, и это будет хуже. И он… всё-таки открыл один из флаконов. Не потому что собирался, а просто рука дрогнула над ящиком, и пальцы нащупали маленькую круглую склянку, среди прочих, почти невинную. Амортенция. Проклятое зелье. Он снял пробку. Вдохнул закручивающийся в спирали пар. Запах ударил мгновенно, никакой пощады. Не лаванда. Не табак. Даже не книга. Сначала… яблочный пирог. Домашний, чуть пригоревший по краям, как у миссис Эванс, когда та забывала про духовку. Потом… дождь на горячем камне. Летний, тот самый, под которым они бегали через улицу. А потом… её волосы. Мокрые, медные, спутанные от ветра. Пахли, как мёд и мята. Всегда. Даже когда она злилась, даже когда он всё испортил. Он вдохнул глубже. И сразу же пожалел. Эта любовь больше не грела. Она обжигала. Он закрыл флакон. Положил обратно, аккуратно, будто вернул в могилу. Снова сел у холодного камина, как часть дома. Тихий, тёмный, неподвижный. И Лили всё ещё была в воздухе. И в нём. И нигде.