Глава 3. Одиночества.

Трапезная в доме Роули была как из портрета в музее чистокровной чопорности: длинный стол, способный разместить три десятка гостей, шторы из бархата в тон скатертям, тяжёлые подсвечники, в которых вечно горело слишком много свечей. Под потолком были развешены зачарованные гирлянды из омелы и снега, который сыпался прямо в бокалы. За столом сидело двое. Место во главе, массивное, с высокой резной спинкой и гербом Роули, оставалось пустым. Стул был как памятник: грозный силуэт, напоминающий, кто в этом доме до сих пор главный, — и его никто не смел занять.  Кассандра выбрала позицию сбоку, чтобы являть собой центр внимания с любой стороны. Её наряд, как всегда, был тщательно продуман: винное платье подчёркивало все изгибы, а декольте выражало готовность к восхищению. Арчибальд щёлкал костяшками пальцев, вальяжно откинувшись на стуле, справа от матери. Сидел, точно за его спиной не семейный герб, а собственная геральдика. Голубоглазый, темноволосый, уверенный в своей неоспоримой ценности. Ребекка вошла беззвучно, но её всё равно заметили. Её всегда замечали… но боковым зрением. — Ах! — произнесла Кассандра с жеманным удивлением, как будто только что прознала о таком соседстве. — Ты всё-таки спустилась! Вместо ответа Ребекка медленно обошла стол и села на своё место — левее пустующего трона. Скользнула взглядом по столу, на котором была лишь серебряная посуда с такими крошечными порциями, будто с них уже сняли вкус. Кассандра провела рукой по шее, демонстрируя новое колье с россыпью почти чёрных сапфиров. Ребекка отстраненно подумала, что, видимо, на него и ушла большая часть бюджета, предназначавшегося для еды. — Сегодня завтрак особенный, — начала она издалека. — Мы решили собраться камерно, узким семейным кругом. Когда же ещё нам удастся так собраться? Ах, каждый вечер расписан чуть ли не поминутно! Бал, раут, званый обед — общество требует нас с Арчибальдом! Не можем же мы всё время отсиживаться в тени? У нас нет поводов прятаться! Она вздохнула, приложив руку к груди, как будто это всё было таким большим грузом, а не её же собственной инициативой. — Но сегодня — исключение. Только мы. Ну и ты, конечно, душенька, — с подчеркнутой небрежностью кивнула она в сторону Ребекки. — Ты ведь тоже часть семьи.  Ребекка не ответила. Просто смотрела в тарелку, ожидая. Её всегда звали к столу не просто так. Уж точно не ради теплой семейной атмосферы: здесь таких не водилось. В этом доме всё имело цель, и если Ребекка сидела за завтраком, значит, от неё чего-то хотели. Обычно еду ей приносила Арда: на подносе, в комнату, подальше от бесконечных приёмов, ужинов, гостей и притворства. И раз сегодня Ребекку вызвали к утреннему столу, значит, случилось что-то срочное. А Кассандра, как всегда, тянула время сладкими речами, обтекаемыми фразами и медовым голосом, за которым уже скреблись когти. Ребекка не перебивала. Просто ждала, когда та наконец перейдёт к сути. Кассандра продолжила: — Так что я подумала, душенька… может быть, тебе лучше немного… развеяться в эти дни? Погостить у кого-нибудь? Прогуляться? Освежиться? Слово исчезнуть прозвучало даже яснее, чем если бы она его произнесла. Ребекка едва заметно улыбнулась. В глубине души вспыхнул крошечный огонёк восторга, который она быстро спрятала под притворным разочарованием. И если для Кассандры это было сущим наказанием: быть изгнанной из собственного дома в самый разгар праздничных приёмов, — то для Ребекки это было настоящим освобождением. И к тому же, официальным.  — Разумеется, — тихо выдохнула Ребекка, стараясь не выдать растущего внутри предвкушения. — Если позволите, я поднимусь в свою комнату и сразу же напишу пару писем… друзьям, — добавила она, словно пытаясь убедить саму себя, — ведь времени у меня, полагаю, осталось совсем немного? — У тебя ещё остались друзья? — спросил Арчибальд, не скрывая ехидства.  — Конечно, душенька, ты можешь идти, — сказала Кассандра, будто оказывала неслыханную милость. — В нашем кругу это почти чудо, но я уверена, что у Ребекки друзей немало, Арчибальд. Друзей, к которым она может… Но Ребекка уже не слушала. Она поднялась, откинув стул так, что можно было подумать, будто терпению её пришел конец.  Она вышла прочь из трапезной, гулко ступая по мрамору, чувствуя, как за спиной остывает взгляд мачехи, а Арчибальд без сомнения уже выдумывает какую-нибудь очередную колкость. По лестнице она почти взлетела. Подол платья предательски зацепился за витую балясину, туфля соскользнула с пятки и с глухим стуком покатилась вниз. Ребекка едва не выругалась вслух, но сдержалась, резко развернулась, схватила беглянку, сняла вторую и, вздохнув, продолжила восхождение — с достоинством, на сколько его хватало босым ступням и запыхавшемуся дыханию. Скользнула в комнату, как вор, быстро и бесшумно, и плотно прикрыла за собой дверь, будто за ней не коридор, а сам вестибюль преисподней. Арда уже ждала. — Ну? Ну-ну-ну? — затараторила она, подскакивая на месте и при этом ловко расправляя одеяло на кровати. — Что надумала Леди Лакричная Угрюмость? Или опять эта Грозная Грудь в корсете решила попортить госпоже кровь ради веселья? — Она выгнала меня, Арда! — радостно вскрикнула Ребекка. Арда ахнула, прижав ручки к груди. — Не навсегда, всего на несколько дней. Пока идут её эти «особенные» ужины… Я официально мешаю эстетике. Арда покачала головой, надувая щёки. — О, да как же они теперь без госпожи Ребекки? Без живого укропа в протухшей похлёбке, без последнего лучика здравого смысла среди занавесок из яда и высокомерия! Всё, конец! Конец благородному дому Роули, можно занавешивать портреты и звать траурный оркестр! — Арда… — устало, но с улыбкой протянула Ребекка. — Что? Я только по делу! Арда говорит правду. Ещё денёк, и госпожа Кассандра начнёт скучать. Захочет, чтобы кто-нибудь страдал под лестницей, а некому! — Под лестницей страдаешь только ты, Арда. — Арда там отдыхает, госпожа. Арда страдает только в присутствии Кассандры Вонючей-Сердечной. Ребекка усмехнулась и опустилась в любимое кресло у письменного стола: мягкое, обволакивающее, с высокой спинкой и потёртой обивкой, пахнущее чернилами, бумагой и детством. Тонкие пальцы скользнули по краю столешницы, словно проверяя, на месте ли её мир, её убежище, её последняя линия обороны. Ребекка выпрямилась, расправила плечи и потянулась за пером. Чернила легли на бумагу ровно, без дрожи. Письмо за письмом, короткие, учтивые записки, с легкой тенью надежды в каждом: «Может, выберемся куда-нибудь? Всё, конечно, если найдётся время…» Она писала тем, кого когда-то считала друзьями. С кем сидела за одной партой в Хогвартсе, с кем делила секреты, смех и, бывало, проказы. Казалось бы, протяни руку, и кто-нибудь обязательно откликнется. Но в ответ камин выплюнул лишь вежливые, холодные, удивительно схожие письма. Одни ссылались на семейные обстоятельства: «Прости, к нам на праздники приедет дядя Тибальт, в доме нет ни кровати свободной…». Другие — на поездки: «Мы все уезжаем в Альпы, представляешь, мама настояла…». Некоторые и вовсе предпочитали не отвечать, что само по себе было достаточно красноречиво. Она сидела за столом, окружённая открытками с золотыми завитками и лицемерной теплотой, а внутри всё холодело. Миллион и одна причина, чтобы не встречаться с ней. Или, может, просто одна и всё та же: она — дочь того самого человека. Арда, которая всё это время неотступно хлопотала где-то рядом, то подсовывая чернила, то укрывая плечи Ребекки шерстяной шалью, то просто глядя на неё с тревогой, в какой-то момент не выдержала. — А может, госпожа напишет мисс Шафик? — несмело подала голос она, заминаясь, будто боялась нарушить хрупкое равновесие. Ребекка подняла взгляд. Аманду Шафик забрали из Хогвартса ещё на пятом курсе, после того как её отца арестовали и отправили в Азкабан. Её мать, миссис Шафик — гордая и расчетливая женщина из такого же старинного рода, как Роули, — сразу перевела дочь на домашнее обучение, чтобы уберечь репутацию семьи. В кругах знати поговаривали, что миссис Шафик не простила мужу скандала и теперь тщится вдвойне: приглашает к себе тех, кто готов забыть. Дом Шафик стал символом «второй волны» высшего общества: тех, кто лишился власти, но отчаянно цеплялся за остатки влияния.  — Аманде? — переспросила она. — Не знаю… Мы почти не переписывались с тех пор, как её забрали… — Но ведь раньше мисс Ребекка с мисс Амандой были как близняшки! Всё вместе, всё в шёпотах да смехе. Арда помнит. Может, мисс Аманда будет рада? Ребекка колебалась. И всё же взяла новый лист, вывела имя, с которым когда-то было связано столько утешения. Ответ пришёл на удивление быстро. Почерк Аманды остался таким же — ровным, будто выведенным линейкой, с мягким наклоном и упрямым нажимом на точках. «Бекки, душа моя! Ты же знаешь — я бы мигом к тебе, хоть на метле, хоть в чемодане! Но, увы и ах: мама устраивает собственный приём. Будет… как бы это сказать, элегантно клаустрофобично. У тебя дома, понятное дело, соберётся первая половина чистокровного театра, а у нас — вторая. Если мама узнает, что я пригласила кого-то не из её прекрасного списка одобренных лиц, она взлетит до люстры и там останется жить. Напишу позже — держись, ищи, где отсидеться. А если не найдешь…  Есть одно место… Только не говори никому, что это я тебе о нём рассказала! Это… в общем, там бывают и наши. Обнимаю, Аманда» — Что ещё за место? — спросила Ребекка.  Но вопрос отпал сам собой, когда камин снова выплюнул на этот раз тонкую полоску бумаги. Там был лишь адрес и приписка: «Если соберешься, надень чёрное, да покороче!». А едва Ребекка успела переписать адрес на обратной стороне письма Аманды, записка рассыпалась в пыль. Арда, всё это время стоявшая на подлокотнике кресла Ребекки и пытавшаяся подглядеть через её ухо, наконец не выдержала. Она хлопнула своими маленькими ладошками о фартук и запричитала так, будто госпожу уже похитили какие-нибудь грабители Гринготтса: — Ой, только не это! Нет-нет-нет, юная госпожа не пойдёт в логово разврата! Чёрное, короткое — это ж кодовое для беды! Арде потом свою голову в чайник опускать от стыда! А если там играют джаз? А если танцуют без перчаток? А если… ой, а если там мальчики?! — она бухнулась на ковер, потрясённая собственной догадкой, и захлопала ушами как крыльями. — Арда будет плакать в подушку, если госпожа уйдёт. Арда умрёт у двери! Или хотя бы прикинется! — и она театрально завалилась набок, прижав кулачок к лбу. — Вот так умрёт, безвременно, не пережив позора… И тут же вскочила, поправляя фартук: — А может, всё-таки, тёплые носочки надеть? На всякий случай. Ребекка, всерьёз раздумывающая, стояла с письмом в руках и глядела в огонь, как будто тот мог дать ей совет. Слова Аманды ещё звенели у неё в голове: «надень чёрное, да покороче»… Это вполне могло быть приглашением в ловушку. Или на новогодний бал. А может, и то и другое. Она задумчиво покачала письмом, смяла его и только потом заговорила, скорее себе, чем Арде: — Знаешь, Арда… Я ведь не глупая. Это может стать ужасной идеей. Катастрофой. Для моей репутации… — она сделала паузу, провела рукой по шее, как будто пыталась смахнуть что-то липкое и назойливое. — А учитывая, как Кассандра из кожи вон старается её подпортить, — репутацию, — может, я ей даже помогу. Немного. В этом, так сказать, совместном проекте. Она усмехнулась одними уголками губ. Арда с ужасом поджала губы, замотала головой, задёргала подол передника: — Нет-нет-нет, плохие идеи, худшие идеи! Госпожа Ребекка, что скажет ваш отец, если узнает? А если там тёмные волшебники, а если пирожные несвежие? — Арда, — мягко перебила Ребекка, — всё будет хорошо. Арда сжалась, как мокрая сова, но всё-таки пискнула: — Арда всё равно принесёт запасные чулки. На всякий случай. Вдруг там мальчики и… сквозняки.

***

К вечеру Ребекка была готова. Готова в самом широком смысле слова: морально, эмоционально и, конечно, эстетически. Она оделась во всё чёрное, как и было велено. Благо, траур в доме Роули длился не первый год: чёрного добра в её гардеробе хватило бы на похороны маленькой армии. Выбор пал на обтягивающую юбку, которую Ребекка без колебаний укоротила на добрую треть ножницами, заклинанием и в какой-то момент даже зубами (Арда завизжала и вылетела из комнаты, приговаривая, что сходит за солью и святой водой). Юбка теперь заканчивалась чуть выше колен, а разрез — чуть ниже стыда. К юбке подобрала плотные чёрные колготки, конечно же, по настоянию Арды, тёплые, и рубашку с застёжкой под горло, чуть прозрачную, с жёстким воротником и длинными узкими рукавами. Под неё надела чёрное бельё, которое было бы видно, если бы кто-то оказался достаточно близко. А на плечи… пальто. Его пальто. Оно висело в шкафу годами, пахло пылью, кожей и чем-то древесным, неизменным. Внутри подкладка из чёрного атласа всё ещё хранила тепло… или память? Она накинула его, словно защиту, выставила напоказ, точно щит, и вдруг… как будто обрела силу. Рукава были длиннее нужного, плечи шире, она буквально тонула в нём. И всё же, несмотря на всё это, отцовское пальто село на ней так, будто Ребекка была рождена в нём. Перед зеркалом она поправила воротник. Образ получился… опасный. Элегантно-провокационный. Последними штрихами подвела губы тёмной вишней, волосы гладко зачесала назад и закрепила заколкой в виде чёрной змеи. Позади что-то всё время шуршало. Арда носилась с мешочком защитных амулетов, пару из которых уже успела незаметно подбросить в её сумочку.  — Ну вот, — выдохнула Ребекка, глядя на своё отражение. — Готова быть глупой. Зеркало молчало. Видимо, знало: комментировать этот образ себе дороже. И Ребекка, обернувшись в тёплый шарф и скользнув в высокие чёрные сапоги, подхватила сумку, а вместе с ней и своё первое настоящее решение…

***

А между тем, другая одинокая душа мучилась, не в силах больше выносить тишину холодных стен. В ней невозможно было работать, читать, заваривать чай и прятаться от мира. Это была пустая, щемящая тишина — такая, которая звенит в ушах, пока не начнёшь слышать голоса. Свои, чужие. Особенно чужие. Он пытался читать. Полистал старую книгу по зельям, потом другую. Открыл, закрыл, снова открыл, не дочитав и страницы. Слова сдувало, как пепел по ветру. Он уже не различал, где рецепт, а где её голос. «Профессор, а если удвоить настой — это будет катастрофа или просто глупость?» Он вздрогнул. Голос почудился так близко, как будто она и правда стояла за спиной. Он даже оглянулся. Никого. Конечно, никого. Он встал, потёр лицо, подошёл к камину, погасил. Дом стал сразу холоднее, и от этого как будто и дышалось легче. Словно огонь тоже дышал, и его дыхание было слишком громким, слишком настойчивым. Надо было выйти. Срочно. Куда-нибудь, неважно куда. Главное, подальше от этой невыносимый тишины. Он накинул плащ, не потрудившись даже застегнуть, и шагнул за порог. Снег валил, как в снах: лениво, но неумолимо. Он оседал на плечах, в волосах, заваливался за воротник. Северус шёл, не разбирая дороги. Просто вдоль улицы, мимо домов, светящихся уютом, который не для него. Мимо окон, где звучали рождественские мелодии, где мерцали гирлянды и смеялись чужие семьи. А на улице — снег. Только снег. И шаги, глухо хрустящие под сапогами. Он не знал, куда идёт. Да и зачем тоже. Просто… подальше. От камина, от кресла, от флакона на столе. От её голоса в тишине. И вот, на обочине, словно черный сарказм судьбы, — гигантский гроб. И приоткрытая крышка, словно приглашающая, манящая. Северус остановился как вкопанный, впитывая эту мрачную иронию: ночь, полная обещаний нового года, встречала его символом смерти и конца. На улице, вокруг этого гроба, толпилась масса людей: громких, взволнованных, искрящихся от предвкушения праздника. Смех и разговоры лились рекой, смешиваясь с адской музыкой, прорывающейся сквозь стены и окна: ритмы, словно специально созданные, чтобы выбить из души любое спокойствие. Дым от бесчисленных сигарет густо клубился в воздухе, пахло табаком, спиртом и чем-то горьким, почти ядовитым. Люди толкались, улыбались, кричали друг другу в уши, и казалось, что весь этот шум — одно большое яркое противостояние одиночеству, в которое Северус сейчас не вписывался, но всё равно был вынужден пройти сквозь него. Он не помнил, как принял решение. Просто шаг. Сначала один. А потом и второй. Его будто втянуло в водоворот… теплый, душный, оглушающий. Подхватило, повлекло за собой внутрь.  Музыка, смех, крики, грохот. Громкие, безумные, живые. Как цунами, они обрушились с улицы, ударили в грудь, и этот чужой, бесстыдный ритм вдруг заглушил всё. Даже её. Даже самого себя.