Глава 5. Случайные.

— Ну, и долго ты будешь на меня смотреть? — пробормотал Северус, уставившись на отражение в кривом зеркале в углу комнаты. Отражение, к сожалению, не удосужилось ответить. Просто смотрело в ответ так же угрюмо и подозрительно. Он вздохнул, потер виски. Кофе, как назло, закончился. Даже в его тщательно организованном одиночестве что-то иногда да заканчивалось. На столе по-прежнему стояли только грязный кофейник и пустая кружка. Письмо об увольнении он отнёс сразу, как решился. В последний день перед рождественскими каникулами, без драм и лишних слов. Просто положил на край директорского стола, бросив короткое: — Это формальность. Надеюсь, вы умеете читать между строк. Дамблдор, конечно, умел. У него на это была целая библиотека между строк. Но вот прошло несколько дней… и с каждой ночью раздражение росло. Куда, интересно, он собирался уйти? В зелёное безмолвие какого-нибудь болота, преподавать зелья жабам? — Прекрасно, — Северус скривился. — Как старый ворчун из Визенгамота на лавочке. Пишу мемуары: «Как не вырастить ни одной вменяемой головы. Записки декана». Великолепно. Он надел перчатки, вышел и хлопнул дверью чуть громче, чем нужно. Всё внутри кипело: не от сожаления — от злости. На себя. На них. На этот долбанный клуб с гробом вместо входа. На неё. Он появился у ворот, как будто просто вышел за хлебом и вернулся: никакого торжественного входа, никаких пафосных «я всё обдумал». Дорожная сумка в руке, чернильная капля на манжете, замёрзший до злости. Пока поднимался по ступеням к замку, крутил в голове варианты объяснений. Один хуже другого. — И что ты скажешь ему? — пробормотал Северус, имея в виду Дамблдора. — «Извините, я тут подумал и решил всё-таки не бросать детей на растерзание другим идиотам»? Он хмыкнул. — Или просто встану в дверях, как старый совок, и скажу: «Я вернулся». Без фанфар. Без объяснений. Как всегда. Он выпрямился. — Вот именно. Без фанфар. У дверей встретил Филча. Тот открыл было рот, но Северус метнул в него взгляд, после которого даже кошка завхоза, миссис Норрис, поспешила ретироваться. — Добрый вечер, профессор, — произнёс Дамблдор, будто они расстались только вчера на чашечке чая. — Рад вас видеть. Северус поморщился. — Полагаю, это не слишком шокирующе. — Не особенно, — мягко ответил Дамблдор. — Письмо ведь было без подписи. — Хитро, — сухо бросил Северус, проходя мимо. — В следующий раз оставлю отпечаток пальца или крови. — Буду благодарен, — Дамблдор развернулся и бодро зашагал рядом. — И всё же, Северус, если вы передумали… — Нет, — отрезал он. — Не передумал. Просто решил, что мир не заслужил моего ухода. Дамблдор едва заметно улыбнулся: — Тогда… добро пожаловать обратно. — Угу, — буркнул Снейп и направился в подземелья. А в это время, в «Дырявом котле»… Ребекка не выходила из комнаты уже третий день. — Героиня бунта, — пробормотала она, сидя на кровати в шерстяных носках, — поднимает революцию из-под одеяла. Она не спала полночи, вслушиваясь в каждый шаг в коридоре. Вдруг кто-то… знакомый? Вдруг он? Не будь идиоткой, — одёргивала себя она. — Он точно не придёт. Он не знает и не должен знать. Она подошла к окну, отодвинула занавеску. Лондон только просыпался. — Ещё пара дней, — прошептала она. — И Хогвартс, а там уже и дышать как будто легче. Потом… уеду. Куда угодно. Главное, подальше. Когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы считать себя «поздним утром», а не «неприличной ранью», Ребекка наконец вышла из своей комнаты. Она потянулась в коридоре как кошка, избавляясь от остаточной клаустрофобии, и спустилась в общий зал, отчаянно надеясь, что не встретит ни одного знакомого лица. Ни Розье, ни Монтегю, ни, не дай Мерлин, кого-нибудь из родни. Лондон уже жил своей шумной, суетной, уличной жизнью, и в этот раз, к её облегчению, без участия чистокровного паноптикума. По дороге в Косой переулок она зашла в пару лавок: купила новые перья (на всякий случай парочку с излишне злым характером, просто чтобы от кого-то защищаться), запасы чернил и странного цвета жабью кожу, которая «вроде как была в моде» среди зельеваров нового поколения. Она почти уже повернула обратно, когда взгляд зацепился за неприметную, тонкую витрину: «Finster & Fawley’s» — Лавка наложений, чар и прочих магических вмешательств». Вывеска была настолько пыльной, словно скрывалась нарочно, только для тех, кто знает.  Название показалось ей смутно знакомым, может, мелькало где-то на листке бухгалтерии в кабинете дома, среди бумаг, которые Кассандра называла «не для детских глаз». Отец имел долю почти в каждом углу магического Лондона — так говорили. Но эта лавка… не вязалась с его образом. Слишком… тонко. Без претензии. Без позолоты. Внутри пахло старым деревом, озоном и каким-то странным электричеством, как перед грозой. Лавка была тесная, вся заставленная высокими шкафами, с потолка свисали амулеты, свёртки, зеркальца и флаконы, к каждому из которых был прикреплён крошечный кусочек пергамента с витиеватой надписью. Взгляд сам собой зацепился за гобелен у дальней стены. На нём не было герба: просто завитки, листья, руны, которые сплетались в единый орнамент. Орнамент, в котором угадывались знакомые линии, но не настолько знакомые, чтобы вспомнить в моменте. Из-за прилавка поднялась фигурка в вязаной шляпе с бубоном: маг, по виду то ли тридцати, то ли ста лет. — Что-то конкретное ищем, юная леди, или просто сбежали от реальности? — А что, у вас продаются ключи от другой? — ответила Ребекка, все ещё не сводя взгляда от ткани. Ткань как будто чуть даже шелохнулась, почти незаметно. Или ей показалось. — Иногда, — загадочно сказал он. — Но чаще — временные обманы. У нас есть чары на предметы, чтобы их не замечали. Или чтобы их, наоборот, замечали только те, кто должен. Зачарованные сумки, портфели, вуали, кольца, медальоны… Всё, что заставляет мир видеть то, что вы хотите ему показать. Она прошлась вдоль полок, пальцами скользя по предметам. Не выбирая, зондируя. — А… маскирующие чары на голос? Или чтобы не вспоминали лицо? Маг посмотрел на неё с интересом: — А это уже более тонкая работа. Но и она доступна. Ребекка усмехнулась. Почувствовала, как в груди заворошилась надежда с новой силой. Если у неё не получалось сбежать от мира, может, стоило просто его обмануть? Она задержалась в лавке дольше, чем планировала. Слишком долго для простой покупательницы. Но не могла уйти: будто воздух здесь держал её за подол, не давая выйти наружу. Или не воздух, а быть может, что-то другое. Что-то своё. Её взгляд снова упал на гобелен, на странный узор, который она всё же почти — почти — могла назвать по имени. Бестактная память подбрасывала образ рук, тонких, но крепких, с маленьким шрамом у самого ногтя… Ребекка не позволила себе думать дальше. Всё равно было не вспомнить. Она приобрела пару крохотных изящных флаконов, будто из набора для кукольной алхимии. Ни названия, ни инструкции, только витиеватый завиток, похожий на спираль заклинания. «Увидит лишь тот, кто должен», — произнёс продавец почти шёпотом и даже не задал ни одного уточняющего вопроса. Видимо, знал: в таких делах чем меньше знаешь, тем дольше живёшь. Когда Ребекка вышла, улица показалась чужой. Обычные люди, обычный день, обычные звуки. Но в ней что-то тронулось: будто струна, на которую легла первая нота. Теперь у неё был флакончик в сумке. И впервые — план. Или хотя бы подозрение на план. Мир её не хотел. Да и она его, в общем-то, тоже.

***

Дом дышал тишиной и холодом и словно бы взял паузу, устав от вечных приёмов и нескончаемого высокородного бреда. Ребекка сбросила пальто, не позвав ни одного эльфа. Она бродила по длинным холлам, скользила пальцами по панелям и резьбе, заглядывала в комнаты, точно посторонняя, случайно попавшая в чужое поместье. Останавливалась, всматривалась в лепнину, в ткань гобеленов, в лица на портретах, которые обычно старательно игнорировала. Это Арчибальд умел отличать их всех. Мог без запинки выдать, кто когда с кем породнился, у кого сколько детей, у кого — дуэлей, у кого — судимостей. Мог нести часами про «наследие, гордость и кровь», пока у неё не зачесались бы руки влить ему в чай хоть каплю чего-нибудь успокоительного. А она? Она смотрела на всех этих мёртвых в их золотых рамах и знала: они бы её не одобрили. И что самое приятное — это было взаимно. Однако Ребекка чувствовала, как старое имя, то, от которого когда-то хотелось сбежать, снова встаёт рядом. Не как цепь или наручники, а как тень… тихая, почти ласковая. Та, о которой не говорили. Та, чьё лицо хранилось в шкатулках памяти и недомолвок. Не осуждала, не взывала, просто присутствовала. Словно кто-то — когда-то — очень похожий на неё саму стоял в этих коридорах, тоже не зовя эльфов, тоже молча вслушивался в дыхание дома. — Арда, почему никто никогда не говорит о моей матери? — спросила Ребекка, не оборачиваясь, глядя на старинную гравюру с полустертым гербом. Арда, конечно, была здесь. За спиной немедленно раздалось громкое всхлипывающее «О, пресвятые поварёшки!» и хлопанье тяжёлых шагов, как будто по ковру покатилась целая трагедия. — Ай-ай-ай… Госпожа такие слова бросает, точно нож в спину доброй Арде! Не было трое суток! Арда на стену лезла! Под ковёр заглядывала! В камин! Даже в портрет змея старого заглянула, думала, может, туда унесло! Ребекка скосила взгляд. Арда действительно была возмущена: щеки алые, передник перекошен, а на голове как всегда боевая шапочка, в которой, казалось, она могла вести осаду Хогвартса в одиночку. Ребекка закрыла глаза и глубоко вдохнула. — Я спросила про мать. — Нет-нет-нет… Так нельзя. Вопрос… тяжёлый. Время… неподходящее. Лучше чай! Травы! Мята, зверобой, капля валерьянки для утончённой натуры. — Арда… — Хороший чай, согревает. А разговоры про матушку госпожи… ой, нет. Лучше варенье! Арда достанет! Малиновое. Или вишнёвое. С косточками. Как в детстве. — Арда, — Ребекка обернулась, взгляд острый, как кинжал. — Ай-ай-ай… Госпожа взглядом режет. Похожая, да. Очень похожая. Но про матушку нельзя. Не сейчас. Не Арде говорить. Не Арде знать. И вообще, кто про это вспоминать велел? Глупости это, глупости… Ребекка резко обернулась, схватив домовую за тонкую, шершавую руку. — Кому ты служишь? Ребекка вдруг вспомнила: Арда никогда и никому по-настоящему не подчинялась. Ни отцу с его ледяным голосом, ни Кассандре с её лицемерной благочестивостью, ни даже Арчибальду, несмотря на его вспыльчивость и властность. В их присутствии Арда могла кивнуть, исполнить приказ, но это всегда было лишь для вида. Как короткий спектакль, за которым стояло только одно: сохранить покой госпожи. Она всегда была рядом. Словно сама магия связывала их: тихо, без слов, за пределами договоров и фамильных правил. Когда всё рушилось, когда дом затихал в злобном безмолвии — только Арда оставалась. Маленькая, угловатая, с резким голосом и шорохами ночных шагов, но всегда рядом. Не прислуга. Не собственность. Арда была её. И только её. — Кому ты служишь на самом деле, Арда? Кто тебя купил? Арда вздрогнула всем телом, будто её пронзило током, и попыталась вывернуться, но без магии, по-человечески. Глаза её стали круглыми, испуганными, с той самой театральной искоркой трагедии, в которой Арда всегда жила. — Арда служит… дому, госпоже, семье… — затараторила она, — служит тем, кто правит, кто в кресле, кто за столом, кто держит палочку… Арда служит… — Только не мне? — голос Ребекки был тише, чем следовало бы. Слишком ровный. Слишком взрослый. Арда запнулась. Потом в глазах её мелькнуло что-то: не страх, не вина, а скорее, упрямое горе. — Арда всегда была с юной госпожой, — пробормотала она. — Арда зашивала платья, приносила тёплое молоко, когда сердце болело. Арда учила, как прятаться под лестницей, когда госпожа Кассандра была в гневе… Арда не слушала других. Только когда юная госпожа при них… Арда притворялась. Она ловко вырвалась и сделала шаг назад. Как будто снова хотела исчезнуть. — Тогда почему ты молчишь? — резко спросила Ребекка. — Про мою мать. Арда снова замерла, почти на цыпочках. Потом, не глядя ей в глаза, прошептала: — Потому что боль… такая старая, что дом до сих пор слышит. И не велит говорить. И прежде чем Ребекка успела возразить, Арда испарилась, но на этот раз не с громким хлопком, а с глухим вздохом. Будто даже исчезнуть ей было тяжело. Ребекка чуть постояла, хмуря брови, а затем рванула дальше, туда, где начинался южный холл. Свет там был иной: тусклый, с синеватым отливом, как в склепе, а в конце холла — дверь. В его кабинет. Сколько себя помнила, туда было нельзя даже взглядом. Это была территория мужчины, который знал всё: как вести дела, как ломать воли, как командовать голосом тише шороха, — но не знал, как быть отцом. Сколько раз она пыталась… Когда была маленькой, стучалась кулаком в эту дверь, захлёбываясь в слезах. — Папа! Арчи запер меня в чулане. Я кричала, но никто не пришёл… Роберт даже не поднял головы от писем. — Не ври. Твой брат — будущий глава рода, у него есть право тебя воспитывать. — Но он… он взял мою палочку, сломал её… — Меньше будешь фантазировать, — бросил он. — Палочки не ломаются сами по себе. Значит, ты была неосторожна. Иди к матери… А матери и не было-то никогда. Она ушла тогда, всхлипывая, с жгучей мыслью: если бы я исчезла, он бы и не заметил. А однажды, она пришла с руками, перебинтованными до локтей. Арчи швырнул её в камин во время дуэли: «в шутку», разумеется. От пламени её лицо закрыла чугунная решётка, но волосы мгновенно вспыхнули, а ладошки «прижарились» в форме кованых завитушек. Этот запах — обожженной кожи, сгоревших прядей и копоти — она потом улавливала годами, там, где его и быть не могло. Отец даже не взглянул на неё тогда. Только кивнул Арде, не прерывая хриплый разговор с кем-то из Совета в камине: — Принеси ей зелье. Чтобы не орала. Ребекка сжала пальцы в кулак. Внутри клубился страх, покрытый пылью гнева. Но ей уже семнадцать, а он — в клетке. Она имеет право. Дверь скрипнула. Кабинет был чужим даже в его отсутствии. Порядок, тяжёлый, как выученная жестокость. Письменный стол, идеально вычищенный, полная чернильница и высокое кресло, негостеприимное, как трон в пустом зале. На стене висела старая карта: сеть точек, соединённых между собой узорами чар, пометками. Внизу подпись: «Начато Э. Роули. Завершено Р. А. Роули». Её сердце остановилось на первом имени. Э. Роули.  Эленора? Она выдохнула. Пальцы коснулись края карты, будто имя могло распасться на слоги. Вот ты где, мама. И ты всё-таки что-то начала.

***

Большой зал, обычно пульсирующий радостью возвращения, в этот вечер казался тусклым, как старая фотография. Сотни свечей дрожали в воздухе, будто неуверенные в себе, а магический потолок, подражая вечернему небу, заволокло тяжёлыми облаками. Ни одной звезды. Ни намёка на луну. У первых курсов блестели глаза: у кого от волнения, у кого от страха. Старшие переглядывались через столы и перешёптывались, одни с наигранной беспечностью, другие — с притворным равнодушием. Но даже гриффиндорцы не смеялись слишком громко. Что-то висело в воздухе. Что-то было не так. Пир начался без привычной торжественности. Дамблдор поднялся, пробормотал дежурные слова о возвращении и распорядился начать ужин. Без шуток, без историй… даже без его глупой шляпы. — Это правда? — шепнула девочка с Когтеврана соседу. — Что они… как это… живы, но не в себе? — Папа сказал, это Лестрейндж. Та, что с глазами, как у маньячки. Она и её муж. И ещё двое. Они их и… — а дальше было лишь пожатие плечами. Слизеринцы вели себя особенно тихо. Только что вернувшиеся с роскошных каникул, молча толкали горошек по тарелке. Кто-то украдкой бросал взгляды на преподавательский стол — туда, где сидел их декан, Северус Снейп, с прямой спиной и взглядом, будто вырезанным из обсидиана. Слухи распространялись быстро, как чума: о нападении, о доме в Аскоте, о том, что Франк и Алиса Долгопупс больше не узнают даже друг друга, не говоря уж о сыне. Говорили, их сломали… одним заклинанием. Другие говорили, пытками изощрённее. Имена тех, кто участвовал, тоже всплывали: Беллатриса Лестрейндж, ее муж Рудольфус, его брат Рабастан и Барти Крауч-младший. Может быть, ещё кто-то… но никто не решался произнести это имя вслух. Ужин проходил под звон вилок и напряжённое молчание. У самого края преподавательского стола профессор Спраут с усилием жевала печёный картофель, не глядя в тарелку. Макгонагалл держалась прямо, как шпага, но казалась старше обычного. А рядом сидел Снейп, не прикоснувшийся ни к еде, ни к бокалу с вином. Он знал. Знал с самого начала, как устроена эта цепь, звено за звеном, безжалостно точные, как зубцы на старых часах. Он знал, кому передавал. Кто слушал, кто уносил дальше… Кто воплощал. И всё равно продолжал. Потому что дороги назад уже не было, потому что каждый шаг оправдывался следующим, потому что разум подсовывал причины — расчётливые, веские, почти благородные. И теперь пришла весть о Долгопупсах… Он не сразу понял… или не захотел. Слова скользнули по поверхности сознания, как капля на чёрной ткани. А потом врезались — медленно, мучительно, словно кто-то вырезал изнутри имя, знакомое с юности, из той самой юности, что ещё пахла школьным формой и воспоминаниями. Алиса. Милая, упрямая, смеющаяся. И её муж. Они были не просто жертвами: их сломали, выжгли, стерли до пустоты. И Северуса затошнило. Не от крови, её он видел достаточно. Не от страха, с ним он давно на «ты». А от собственного участия. От неизбежности. От того, что даже теперь, столько месяцев спустя, он всё ещё мог проследить эту цепь — от своей руки до чужого безумия. Теперь подсчет? Двое мертвы. Двое безумны. Мальчишки остались сиротами. И один Мерлин знает, сколько ещё судеб перечеркнет его ошибка. А он, Северус Снейп, сидит сейчас в зале, притворяясь частью мира, который сам сдал в руки чудовищ. Он резко поднялся, даже не удосужившись извиниться. Стул отъехал с лязгом, столовые приборы звякнули, но никто не осмелился спросить, куда он идёт. Мантия взметнулась за ним, точно хвост кометы. Он шёл быстро, как будто хотел выскочить из собственной кожи, пробивая себе путь сквозь ночь и вину. Снаружи было пусто. Зимний воздух разрезал грудь ледяным ножом: и это было лучше, чем всё, что он чувствовал внутри. Он оперся о перила, стараясь дышать, хотя бы просто дышать. Тишина вокруг не приносила облегчения. Только звёзды сверху, слепые, чужие, равнодушно наблюдавшие. Он провёл рукой по лицу, потер виски. Хотел вырвать из себя эту память, этот голос, это предательство. И тут… Где-то в тени, за колонной, вдавленная в нишу, словно сама ночь решила её припрятать, сидела Ребекка Роули. Скрестив ноги, с книгой на коленях, укутавшись в плед, будто спряталась здесь ещё до пира и не собиралась возвращаться. Но когда глаза их всё же встретились, что-то в ней дрогнуло. Она хотела было вскочить, но не сделала этого. Снейп, недовольно щурясь, медленно выпрямился: — Роули.  Она закрыла книгу. С таким деланным равнодушием, что было ясно: его появление она заметила давно. Просто ждала. — Профессор, — отозвалась она, чуть склонив голову, как будто это был шахматный ход, а не приветствие. — Сколько раз можно натыкаться на одного и того же студента в неподходящее время?  — Видимо, до тех пор, пока не произойдёт что-то важное, — небрежно ответила она. Пауза. Ветер подхватил край его мантии. Снейп скривился.  — Какая банальщина, что вы толкуете совпадения как романтические знаки. Я ожидал от вас большего. — А вы всё ещё верите в контроль. Он обернулся на неё. Во взгляде злость, которую он изо всех сил сдерживал. — Злитесь, — констатировала Ребекка, возведя глаза к небу. — Ведь злиться — проще всего.  Он задержал на ней взгляд. В этой тени, в этом углу, в этой её странной тишине было что-то… слишком знакомое. Что-то тревожное. Снейп отвернулся первым. — Мне не нужно оправдываться перед учениками. Ребекка чуть склонила голову: — А я и не просила. Ночь прижалась к ним обоим. Каждый со своей виной. Каждый с чужим лицом в голове. Он задержался. Полоборота. Будто собирался уйти, но вес собственных мыслей тянул назад. — Вам известно, мисс Роули, что любопытство — весьма опасная черта. Особенно в Хогвартсе. — Только если задаёшь неправильные вопросы, — парировала она. Голос у неё был спокоен, но в глазах пылала насмешка. Снейп скрестил руки на груди. — Не уверены, что ваш вопрос был правильным? — Мой? — Ребекка вскинула бровь. — О, профессор, я не задавала вопросов. Она чуть сдвинулась в тени, откинулась к стене и прищурилась, разглядывая его. Он не знал, что бесит его сильнее: её дерзость, то, как сильно она напоминала ему того, кого не должен был вспоминать, или то, что так нагло поймала его за руку. — Вы хотели спрятаться? — вдруг спросил он. — А вы? — она рассмеялась. — Вышли подышать свежим воздухом исключительно по любви к астрономии? На этот раз и он усмехнулся. Тонко. Без удовольствия. — Осторожнее с сарказмом, мисс Роули. Его стоит дозировать, как яд. — Может, я питаюсь ядом? — она посмотрела на него в упор, как будто ждала, выдержит ли он это. — Некоторые, к тому же, растут в нём. Секунда. Две. Он знал этот голос — узнал, хотя предпочёл бы никогда не знать. Не её. А самого себя лет пять назад. — Вам не стоит здесь оставаться, — наконец сказал он жестко, по делу, по-декански. — Здесь холодно. И слишком тихо. Это место для тех, кто не может выносить шум зала. — Вот мы и нашли, что у нас общего, — тихо сказала она. Он посмотрел на неё дольше, чем следовало, но ничего не сказал. Через секунду его уже не было. Острый нож. Тень. Одинокий бастион сарказма и желчи. Только вот… иногда, совсем редко, в его голосе звучало нечто. Словно рана. Словно крик, зашитый в кожу. Глупо, наверное, но ей хотелось, чтобы он просто остановился. Хоть на миг. Признал, что ему тоже больно. Что боль грызёт изнутри не только её. Ребекка осталась сидеть, чувствуя, как ночь медленно остывает вокруг. Книга так и осталась лежать на камне. Хотелось найти перчатки, или, до смешного, его голос. Хоть какой-то, даже язвительный. Она обняла себя за плечи и впервые за долгое время почувствовала, что кто-то видит её. Пусть и не особо этого хочет.