Глава 7. Первый.

Урок Заклинаний был ближе к вечеру, и, как обычно, Флитвик в своём добродушном, но наблюдательном стиле, ходил по рядам, внимательно вслушиваясь в интонации заклинаний и наблюдая за вспышками из палочек. — Сегодня мы попробуем комбинированное чарование! — объявил он, хлопнув в ладоши, от чего один из пуффендуйцев чуть не уронил волшебную палочку. — Удерживающие чары с дополнительным наложением светового эффекта. Умение контролировать два слоя магии одновременно крайне важно в практике! Ребекка уже перелистывала конспект, улавливая структуру комбинации. Она знала, что сделает. Знала даже, как это должно чувствоваться в пальцах. Когда Флитвик подошёл ближе, она уже держала палочку чуть пониже обычного, ладонью вверх, и с точной артикуляцией произнесла: — Lumen Circumfero… Incarcerous! Яркая дуга света вспыхнула, застыв в воздухе, и обвилась вокруг учебного манекена в идеальной синхронизации с удерживающим заклинанием. Контуры магии выглядели чёткими и удивительно стабильными. Флитвик застыл. — Прекрасно, мисс Роули. Это уровень, который я обычно показываю семикурсникам на частных занятиях. Ребекка позволила себе кивнуть, но ничего не сказала. Где-то внутри приятно разлилось тепло не от похвалы, а от подтверждения. Всё-таки не зря. — Скажите, — продолжил Флитвик, задумчиво глядя на манекен, — вы никогда не думали о стажировке в Лионе? У них отличная программа по прикладной магии и боевым чарам. Именно на таких комбинациях всё и строится. — Думала, — коротко ответила она. — Но теперь рассчитываю только на свои… баллы. Она осеклась, но профессор не задал вопросов. Лишь мягко кивнул, как будто всё понял. — Тогда вы на верном пути. Не сбавляйте темп, мисс Роули. И Ребекка не сбавляла. Она училась, действительно много училась. В этом не было ничего героического: просто настойчивая, тягучая необходимость. Каждое утро начиналось с книг, каждую свободную минуту она проводила с пером в руке, а в лаборатории зелий оставалась до тех пор, пока не начинало казаться, что варочные котлы разговаривают между собой. Когда-то отец пообещал: если она сдаст экзамены прилично, он оплатит ей дополнительные курсы зельеварения в Италии или стажировку по чарам во Франции. Где настоящие мастера, не эта школьная скука, где можно войти в сообщество и заслужить имя. Однако теперь отец и его обещания — ничуть не весомее праха. А всё, на что она могла теперь рассчитывать, это сама на себя. Год был решающим. Выпускные экзамены как последняя дверь: либо Ребекка её откроет, либо останется навсегда там, где её заперли чужие ожидания и чужие ошибки. Она не хотела быть просто Ребеккой Роули, «той, которую жалеют» или «так это же дочь Роберта Роули». Не хотела оставаться в чьей-то тени: в тени отца, имя которого теперь произносили не иначе как с презрением, или в тени брата, от одного взгляда которого сжималось горло. Она хотела стать кем-то. Если получит высокий балл, сможет подать документы в Британский магический институт зелий. Или, как заметил Флитвик, во французский Лион, где принимают только лучших. А если же нет… её всегда ждёт фамильное поместье с призраками, эльфами и чудовищами, которых взращивала её семья поколениями. Так что, это был не просто учебный год. Это был выбор между жизнью и медленным исчезновением. Поэтому Ребекка училась яростно. Так, будто от правильной формулы зелья зависело её имя, свобода и, может быть, вся остальная жизнь. И потому учёба стала не просто задачей… она стала убежищем. Ребекка сидела за длинным, выщербленным от времени столом в библиотеке, склонившись над перечеркнутыми черновиками эссе по основам теоретической алхимии. К перу прилипла капля чернил, локоны лезли в глаза, а с соседнего стула всё время сползала её сумка. Всё раздражало. Кроме мыслей. — Ты опять записалась в лабораторию? — тихо спросила Мэри Уикли, однокурсница с Пуффендуя, подсевшая с книгой по рунам. — Вчера же там сидела до отбоя. — Да, — отозвалась Ребекка, не поднимая глаз. — И завтра запишусь. И в пятницу. — Ты бы попробовала спать хоть иногда, — с доброй усмешкой сказала Мэри. — Слизерин или не Слизерин, а ты реально пугаешь. Ребекка чуть усмехнулась уголками губ. — У меня нет выбора. Если я не наберу «Превосходно» по всем профилям — я ничто. — Эй. Ты не «ничто», — нахмурилась Мэри. — Ты умная. Талантливая. — Я Роули, — тихо сказала Ребекка. — Мне не простят быть посредственной. Мне вряд ли вообще что-нибудь простят. Мэри почти поддалась порыву что-то сказать, но Ребекка уже встала, сжав в руке черновики. — Пойду. У меня ещё одно зелье не доведено до нужной густоты. Хогвартс уже притих. Каменные коридоры, как холодные артерии старого тела, шептали шагами редких учеников. Ребекка шла быстро, стараясь не смотреть по сторонам. Она уже слышала за спиной звук, слишком лёгкий, слишком знакомый, и надеялась оторваться, но… — Вот ты где, — голос Арчи раздался почти с ленцой. — Я уже начал думать, не сбежала ли ты к своему… покровителю. Она не обернулась. Ошибка. В следующее мгновение тяжелая рука легла ей на плечо… слишком крепко, чтобы быть случайностью. Пальцы вонзились в ткань мантии. — Отвали, Арчи, — коротко бросила она. — Как ты разговариваешь с братом, Ребекка? — прошептал он у самого уха. — Или ты теперь слишком взрослая для нас, простых смертных? Сегодня, в промозглое февральское утро, ей стукнуло восемнадцать. В детстве дни рождения Ребекки ещё отмечались — формально, убого, как необходимый ритуал: торт без вкуса, подарки без смысла, улыбки без участия. Всё ради картинки. С началом учёбы в Хогвартсе необходимость в показушности отпала сама собой. Никто больше не притворялся. И она тоже. День рождения превратился в обычный день, иногда даже казавшийся облегчением. Не то, чтобы Ребекка ждала от Арчибальда подарков, или, упаси Мерлин, поздравлений. Но где-то глубоко теплилась наивная мысль, что он хотя бы в этот день оставит её в покое. Как же. Надежда, как водится, погибла первой и с особенно жалобным хрустом. Арчи рывком развернул Ребекку к себе. Она дернулась, но он уже вцепился ей в запястье. Сжал резко, без размаха, но с такой силой, что боль вспыхнула мгновенно: жгучая, острая, как игла, вонзившаяся прямо в кость. Скулы Арчибальда напряглись, в глазах полыхнула жестокая, злая уверенность, будто он не просто хватал её, а ставил на место как собственную вещь. — Отпусти, — процедила она. Ребекка попыталась вырваться, но его хватка только усилилась. Пальцы впились в запястье, и она почувствовала, как Арчи специально топит ногти в её коже, чтобы остались метки.  Ребекка зашипела сквозь зубы, но не закричала… ведь именно этого он и добивался. — А ты всё такая же. Вечно думаешь, что тебя кто-то спасёт. Где твои защитники сейчас, сестрёнка? Он отпустил запястье и тут же шлёпнул её по щеке, не сильно, но достаточно, чтобы она отпрянула, потеряв равновесие. Удар был не для боли, а для унижения. Арчибальд наслаждался моментом. — Я тут думал… ты ведь вся в мать. Такая же глупая, упрямая. И знаешь, что с ней стало? — он склонился ближе, шепча с ядом: — Она умерла, потому что была никем. И ты — тоже никто. Только оболочка. Красивая, но пустая. — Откуда тебе знать! Она порывисто, почти инстинктивно вскинула руку. Это не был удар, распаленный гневом, а, скорее, последняя отчаянная попытка вырваться из-под его власти. Но он перехватил и это движение с пугающей лёгкостью. Пальцы Арчибальда сомкнулись на её подбородке, резко, болезненно, точно клещи. Кожа под его рукой тут же заныла. Он вцепился так, точно хотел вывернуть её лицо к себе, заставить смотреть в глаза. — О, теперь у нас коготки, да? — прошипел он, приближаясь почти вплотную. — Попробуй ещё раз. Только попробуй. Подбородок ныл, но Ребекка не отвела взгляда. Боль не могла погасить ту ярость, что копилась годами. — Я могу раздавить тебя. И никто даже не спросит почему. Отец давно сдал ключи, сестрёнка. Теперь всё… моё. Даже ты. Он сжал её лицо сильнее, до хруста в челюсти, ухмыльнулся, а затем резко оттолкнул её прочь, как надоевшую безделушку. И в этот момент массивный перстень на его пальце, с выгравированной литерой «R», задел её щеку. Металл полоснул по коже, оставив болезненный, пульсирующий след. Ребекка не удержалась на ногах, спиной ударилась о холодный камень стены, осела, прижав к щеке ладонь. В ушах звенело от боли и унижения, а в груди что-то дрожало… не страх, а злость, ледяная и растущая. — Следи за собой, — он выпрямился, поправляя мантию. — И за своим… пристрастием к профессорам. Будет жаль, если кто-то из них случайно… исчезнет. Он ушёл неспешно, с хищной походкой человека, который знает, что останется безнаказанным. Ребекка поднялась не сразу. Спина всё ещё гудела от удара о стену, щека пульсировала от звонкой пощёчины и немного саднила, но боль была где-то на заднем фоне, далёкой, как эхо сквозь дальний коридор. Ни слёз, ни крика. Только тишина и ровное, глухое биение сердца в ушах. Скоро это закончится, — думала она. — Скоро закончится…  Она повторяла это снова и снова, как будто от количества повторов зависело, выдержит ли она. Затем встала. Без резких движений, не отряхиваясь и не оглядываясь. Направилась туда, где всегда было тихо. Туда, где не было слышно голосов, не пахло страхом, где стекло и металл всегда повиновались точным движениям, а не чужой воле. Лаборатория была пуста. Только запахи трав и масел, тёплый терпкий воздух и ровный скрип её шагов по каменному полу. Ребекка закрыла за собой дверь и замерла. Здесь она снова становилась собой. Или хотя бы тем, кто умеет держать нож остро заточенным и зелье под контролем.  Она не искала спасения. Ей просто нужно было время и свобода дышать. Хоть немного. Руки дрожали, но не от холода. Она провела пальцами по запястью, где всё ещё горела кожа. Больно не было, тело давно привыкло. Только где-то глубоко внутри что-то сдавленно трещало. — Роули, — голос Северуса раздался из тени, где он, как оказалось, варил свои зелья. Может, для больничного крыла, может, по частному заказу. — У нас, кажется, не вечер приёма. Она вздрогнула. Молча шагнула вперёд, в круг света от факела. — Я… — слова застряли в горле.  Она просто смотрела на него, всё равно что бессовестно, не отводила взгляда, не прятала эмоций. Смотрела на его спину, на прямые, угловатые плечи, в которых не было ни намёка на тепло, ни капли утешения. Но в них была реальность. Резкая, холодная… по-своему успокаивающая. Северус не обернулся, только выдохнул сквозь нос. Его мир был устроен как стеклянный механизм: прозрачный, сложный, звенящий от напряжения. Большинство вторгались в него, ломая грубо, оставляя грязные отпечатки, сдирая слои, как кожу. А Ребекка… не вторгалась. Просто была. Не мешала, не рушила, словно знала, куда можно ступить, чтобы не разбудить чудовище. Или — хуже — приручить его. — На полке в новой банке — корень лопуха, — сухо заметил он, по-прежнему не поворачиваясь от своего котла. — Если решите работать, не перепутайте с аконитом. Последствия будут… впечатляющими. Он снова замолчал. Но дверь не запер и не выгнал, и этого было достаточно. Ребекка медленно подошла к своему рабочему столу. Достала пергамент, чернила, сняла мантию и разожгла огонь. Движения были чёткие, даже уверенные… только пальцы всё ещё дрожали. Снейп стоял у своего стола, просматривая какие-то записи, но краем глаза уже давно следил за ней. Что-то было не так, он чувствовал это кожей, тем внутренним чутьём, которое редко подводило. — Что за зелье? — наконец спросил он, повернувшись. — Мутирующее, — ответила она. — Хочу добиться стабильной структуры при температурном колебании. Он кивнул, скрестил руки на груди. Какое-то время стоял молча, следя за тем, как она перемешивает отвар, и понимал: она делает всё автоматически. Линии на лбу не от сосредоточенности, губы плотно сжаты не от концентрации. Она здесь, потому что не может быть где-то ещё. — Волосы, Роули, — сказал он резко, без лишней интонации. — Не притворяйтесь, будто вы первый день в моей лаборатории. Ребекка обернулась на голос, немного вздрогнула. Но послушно подняла руки и начала закручивать в пучок непослушные пряди.  Северус подошел ближе, снова обвёл её более внимательным взглядом и наконец увидел ссадину на скуле. Мелочь. Но он знал, что такие мелочи не случаются просто так. Он умел читать боль между строк, как никто другой. — Кто это сделал? — его голос был спокоен, но в нём звучало то самое опасное затаённое напряжение, которое обычно предшествовало чему-то… необратимому. Ребекка застыла, опустив руки. Он видел, как её дыхание сбилось. Медленно она повернула к нему голову, но ничего не сказала. — Не врите, — добавил он, глядя прямо ей в глаза. — Я терпеть не могу вранья. Особенно когда вижу, что лгут из ряда вон плохо. Молчание. Снейп коснулся её подбородка палочкой, (рукой никогда не решился бы), хотел рассмотреть её чуть отёкшие щёки на свету. Но она, поддавшись инстинкту, отшатнулась. Северус замер: — Значит, не лестница. И не случайно. Ребекка отвернулась. — Это ничего. Уже… — Не заговаривайте мне зубы, — резко перебил он. В голосе не было жалости, но было знание. И понимание. — Кто. Ни слезинки. Ни оправдания. Только это упрямое молчание, как будто сама тишина защищала её лучше любого щита. Что-то внутри него рванулось, как заклятие, искажённое злостью. Северус сделал шаг вперёд, глядя на неё, и вдруг понял, что руки у него сжаты в кулаки. Он никогда не умел справляться с этим чувством, бессильной яростью, особенно когда она направлена не на врага, а на пустоту, которую не заткнёшь никаким проклятием. — Почему вы не сказали? Почему вы… — А зачем? — она ответила почти спокойно, и именно это спокойствие вывело его из равновесия. — Это ничего бы не изменило. Стало бы только хуже. Всегда становится хуже. Северус смолчал, но сжал челюсти. Он бы боролся. Он и боролся. А она приняла, смирилась, как будто унижения — это нормально, так и нужно, и она не заслуживает ничего другого. И это осознание злило его больше, чем он готов был признать. — Всегда становится хуже, — повторила она чуть тише. Будто извинялась не перед ним, а перед самой собой. — Это… привычка, профессор. Учишься молчать, чтобы не было хуже. Чтобы хоть как-то дожить до утра. Он смотрел на неё. Глаза её были ясны, без слёз — и от этого ещё тяжелее. Потому что она, наверное, уже всё выплакала или вовсе забыла, как это делается. — Привычка? — его голос прозвучал почти глухо. — Значит, вы решили, что всё так, как и должно быть? Она не ответила. Лишь опустила глаза и крепко сцепила пальцы, будто собиралась удержать ими себя от распада. Северус резко отвернулся, прошёл несколько шагов к полке с ингредиентами, будто именно сейчас остро понадобилось проверить, сколько у него морозника. Это не его дело. Это не должно быть его делом. — Не каждый может быть таким сильным, как вы, — наконец произнесла она за его спиной. — Не каждый умеет держать удар. Иногда ты просто… живёшь с этим. Потому что другого выхода нет. Он медленно повернулся. И почему-то её слова были хуже любого крика. Он смотрел на неё как на уравнение, в котором внезапно исчезли все переменные. Как на человека, чья боль стала нормой — и это жутко, до чёртиков в глазах бесило. — Кто научил вас так думать? — спросил он. Она чуть усмехнулась устало. — Жизнь. Семья. Хогвартс. Всё понемногу. Он подошёл ближе. Не касался, нет. Но воздух между ними словно сгустился, стал плотным. Её плечи чуть дрожали, но она не отступала. Не теперь. И он видел, не отступала не потому, что нашла в себе смелость, а потому, что устала убегать. Просто устала. — А вы? — спросила она тише. — Вы тоже когда-то решили, что не заслуживаете ничего хорошего? Что всё, что у вас есть — это… работа и полки с ингредиентами? Он не ответил, не сдвинулся с места. Но взгляд… в нём что-то дрогнуло. Ребекка сделала шаг ближе. Медленно, осторожно, как будто боялась, что резким движением нарушит хрупкое равновесие. — Я не ищу спасения, — прошептала она. — И не прошу жалости. Он не двинулся. Но дыхание его стало чуть тяжелее, а взгляд — темнее. — Тогда зачем вы здесь? — спросил он. Она колебалась ещё мгновение — короткое, но громкое, как затаённый выстрел. А потом сделала шаг в пропасть. Ребекка потянулась к нему, коснулась губами его губ. Пересекла ту невидимую грань, которую они молча охраняли неделями. Всё было на поверхности: и боль, и страх, и желание, и надежда — всё, без щита. И только правда: голая, хрупкая и необратимая. Северус не шелохнулся. Не ответил. Стоял, как высеченный из камня, как будто парализованный… Словно его коснулись в месте, которое он давным-давно замуровал под гневом, виной и пустотой. Лицо у него оставалось неподвижным, но внутри всё рвалось, путаясь между «не имеешь права» и «невыносимо больше ждать». А потом… Всё рухнуло. Он схватил её совсем не нежно. Одной рукой поймал запястье, не давая ни шагнуть, ни отстраниться, другой — вцепился в волосы на затылке и оттянул голову назад. В глазах полыхало что-то голодное, злое, отчаянное. Что-то, что не имело ничего общего с разумом. Ни упрёка. Ни слов. Он смотрел на неё, будто пытался понять: поцеловать или оттолкнуть? Спасти или сломать? На одно короткое мгновение ей показалось, что он сделает и то, и другое… Но он больше не колебался. Впился в её губы так, словно хотел утопить себя в этом моменте. Толкнул язык в её рот… властно, жадно, без предупреждения. Он не искал ответа, он навязывал его, словно хотел стереть всё, что было до неё и после. Она не знала, что с этим делать, не успевала за его напором. Впускала его неуверенно, слепо, всем телом стараясь удержаться на той зыбкой грани, где не было страха. Только он — горячий, реальный, безжалостный. Она застонала и неясно, от боли или от того, насколько всё казалось настоящим. Не иллюзия и не фантазия. Только пальцы в её волосах, дыхание, сбившееся до рваных глотков, губы, разрушающие и спасающие одновременно. Он прижал её к себе резко и жёстко. Так близко, что между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений. Как будто пытался втянуть её в себя, спрятать, заставить раствориться в нём. Как будто только так можно было забыться. Исчезнуть. Выжить. Здесь не было места ласке. Это было вторжение, жадность, срыв. А затем… и обрыв. Он резко отстранился, будто обжёгся. Будто в губах её распробовал отраву. Дыхание рвалось из груди, как после драки. Грудь вздымалась, глаза были опущены, почти закрыты. Он не смотрел на неё. Не мог. — Вон, — выдохнул он наконец. Тихо. Но в голосе — сталь. Лёд и огонь в одном слове. Воздух в комнате будто сжался, дрогнул, а затем замер. Северус не шевелился. Просто стоял, как будто сам себя удерживал на месте. Как будто, если двинется — случится то, чего не должно быть. А Ребекка продолжала стоять перед ним, с горящими щеками, запутавшимися мыслями и ощущением, что вся она стала ошибкой. — Вон, — повторил он громче. — Прежде чем я окончательно сойду с ума. Она отошла назад. Не проронила ни слова. Только её взгляд, полный всего сразу — страха, боли, желания и унижения — врезался в него так, что он почти пошатнулся. Она ушла. И только когда дверь за ней закрылась, он, всё ещё не глядя, медленно провёл пальцами по губам. Не с отвращением. А как будто хотел стереть то, что не имел права чувствовать. Дверь хлопнула за спиной Ребекки так громко и хлёстко, как будто все пощёчины, что дал ей Арчибальд за всю жизнь, слились вместе в один этот звук. Она почти не помнила, как выбежала, как чуть не упала, запнувшись о порог, как неслась по коридору, едва дыша, будто за ней гнались дементоры. Она остановилась только у ближайшей колонны. Прислонилась лбом к холодному камню, стиснула зубы. Нет, она не плакала. Не позволила себе. Слёзы бы стали признанием слабости, жалостью к себе. А она не заслуживала даже этого. Сама виновата.  Сама пришла.  Сама тронула.  Смешно. Подумала, что может стать для кого-то чем-то большим, чем просто проблемой. Ребекка судорожно провела рукой по губам. Всё внутри сжалось. Словно кто-то нащупал самую уязвимую жилку… и выдернул её с корнем. Он же ответил? Ответил же. Жадно, грубо, с такой силой, что в ней на миг вспыхнуло что-то дикое, необъяснимое… но потом он отдернулся, точно брезгует. Как будто касался чего-то грязного, как будто с неё нужно было стереть вкус, чтобы не осталась отметина. Глупая. Надменная. Никто, — слова брата стучали в висках, будто шаги палача по каменному полу. — Никто. Только оболочка. Красивая, но пустая. Сейчас эти слова просто заели, как старый граммофон. Скреблись изнутри. И Северус… он только всё подтвердил. Подпечатал. «Вон». И его голос до сих пор стоял в ушах. Глухой, яростный, почти дрожащий. Но она не чувствовала жалости. Только отвращение к самой себе. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Один. Второй. Никаких слёз. Ни одного всхлипа. Только холод. Холод в груди, и губы, на которых ещё остался вкус, от которого теперь хотелось избавиться. Ребекка медленно выпрямилась, оттолкнулась от колонны и пошла, не торопясь и не оглядываясь. Тень от мантии тянулась за ней, как шлейф из раздавленных надежд.