Глава 2: Чистая случайность

Ты думаешь, в семнадцать лет твоя жизнь будет как в романах? Ах, наивное дитя. Я думала точно так же — сидела в лавке, считала крошки в кармане, мечтала, как всё изменится. Но всё изменилось… совершенно не так, как я ожидала. Однажды, когда я поздно вечером подбивал все продали и сосредоточено хмурила свои темные четкие брови (многие дамочки спрашивали мне, не подравниваю ли я их, не подкращиваю ли? Но на самом деле, я никогда даже не задумывались пытаться выглядеть лучше, чем была на самом деле), дверь с робким скрипом отворилась и я медленно подняла свой взгляд. Торопливо вошёл Грегор. Выглядел он как обычно — сальный, потный и с мордой, будто его трижды вываляли в муке и один раз — в стыде. Но было в его походке что-то… нервное. Даже его усы дрожали. — Энрика, — сказал он, вытаскивая носовой платок и вытирая лысеющий лоб, — мне тут надо… э-э… одно поручение. — Я не разнощик, — сразу ответила я, даже не поднимая головы от книги учета. — Это… хм… не обычная доставка, — пролепетал он, переминаясь. — Это в… в корпус разведчиков. Я подняла взгляд. — Ты рехнулся? - мой голос был стальным и холодным. Он закашлялся. — Нет-нет. Просто... никто больше не соглашается. Они — странные, эти солдаты. Они сказали, что непременно хотят, чтобы поставку сопровождал кто-то, кто может поручиться за каждый грамм, каждый подсчет. — Так этот человек - ты, Грегор. Я не вожу повозки! Я не владею этой лавкой! Ты хочешь, чтобы меня сожрали голодные деревенские на полпути к Каранесу, а потом, чтобы мой скелет продолжал вести учёт? Он почесал затылок, неуклюже ухмыльнулся. — Слушай, у них какая-то важная экспедиция. Заказ огромный. Я не могу им отказать. Они уже заплатили, Энрика. Вот это было подло. Он уже взял деньги. Значит, если я откажусь — верни деньги, теряй репутацию, а ещё выслушивай, как «женщины — одни сплошные хлопоты». И ведь он бы так и сказал. Я так сильно разлилась. Настолько, что могла бы зажарить яйцо на своей щеке. Я выругалась, тихо так, но со вкусом. Знала бы я какую цепочку событий это запустит. Сейчас, спустя годы, я помню тот путь. Как колёсная повозка гремела по булыжнику. Как я сидела рядом с кучером — старым беззубым мужиком, который говорил только «угу» и «ого». Как пыль вилась за нами, будто тянула за подол моего платья. Въезжая в Каранес — город у южных ворот стены Мария — я впервые почувствовала, что что-то меняется. Над стенами уже виднелись флаги разведчиков — зелёные, с крыльями. Я тогда ещё хмыкнула: «Какая ирония. Крылья свободы. И всё же сидят в стенах». А потом... я их увидела. Высокие силуэты в формах. Люди, что смотрели не в землю, как лавочники, а вперёд. Один из них — с жёстким взглядом и выправкой, как будто родился на лошади, — стоял у въезда, и в тот момент я не знала его имени. Но он посмотрел на меня, это был лишь мимолётный, ни к чему не обязывающиц взгляд, но мое сердце пропустило удар. Да, он был красив, в моих юных глазах даже сказочно, но... Тогда я злилась на Грегора. Сейчас — молюсь на него. За ту пыльную, вонючую повозку зерна, что довезла меня к тем, кто согрел моё сердце, кто сделал из меня… меня. А дальше… дальше была встреча. И крылья. И свобода. — Зерно! - крикнул мой сопровождающий и я даже немного отшатнулась, ведь это первое целесообразное слово из его уст. Спрыгнув с повозки и поправив темно коричневую юбку простого платьица, я перекинула толстую косу на плече и сильнее укуталась в шерстяную накидку. Сумерки ложились на штаб, как старое покрывало — не слишком аккуратно, но с теплом. Воздух был плотный, тягучий, пахнущий древесиной, потом и сеном, слегка подкопчённый ароматами дневной работы. Казалось, даже сами стены здесь знали, что день окончен, что можно выдохнуть. Я шла, держа подол, чтобы не цеплять пыль с каменных плит, но всё равно чувствовала, как она въедается в подол — въедливая, честная пыль, как будто заявляющая: ты здесь, и ты теперь часть этого. Во дворе где-то щёлкнула упряжь, кони фыркали в стойлах, били копытами по дереву — не нервно, а лениво, как человек, что уже лёг и вспоминает, что не задул свечи. Легкий конский запах смешивался с ароматом сена и сухих яблок, принесённых в корм. Кто-то проходил мимо, неся на плече мешок — от него пахло кожей, металлом и крепким табаком, терпким и почти уютным. Штаб был не местом, а состоянием. Здесь не кричали. Здесь смеялись. Не тем натужным, грубым смехом пьяных лавочников, а тёплым, уставшим смехом людей, что прошли через день и остались целы. Слева, под аркой, двое солдат курили — молча. Один из них облокотился на стену, другой рисовал что-то на земле носком сапога. Пахло дымом, тем сортом, что даёт ощущение дровяной печки, даже если ты в открытом дворе. С крыши капала вода — то ли от полуденного дождя, то ли от того, что кто-то наверху неудачно вылил ведро. Кап-кап. Мерно, как сон. Внутри здания, в высоких потолках и тусклом свете ламп, всё было по-домашнему неидеально: где-то скрипел пол, где-то хлопала штора, где-то у двери лежала забытая куртка. Голоса — тихие, приглушённые, будто у всех одно общее понимание, что ночь — не время для шума. Слышались перешёптывания, лёгкие шорохи бумаги, чьи-то шаги — всё это сливалось в фоновую музыку штаба, как щебет за окном. И я, стоя с тем самым списком поставки, вдруг ощутила… заворожённость. Это было не здание. Это было живое существо. Оно дышало, уставало, ворчало, смеялись, и принимало тебя — если ты не пытался казаться кем-то, кем ты не являешься. Впервые в жизни я не чувствовала себя чужой. Пусть я была с мешками зерна, пусть у меня за ухом была прядь, что не хотела укладываться, пусть у меня были усталые ноги и больной палец от записей — но я была здесь, среди людей, которым было… спокойно. Я стояла у повозки, хлопая по подолу юбки — толку, правда, никакого, но привычка сильнее грязи. Мешки уже сгрузили, бумаги сверены, и я мысленно вычеркивала этот день из памяти, когда вдруг услышала шаги. Странные были шаги. Не такие, как у рядовых, что шлёпают и волочат. Эти были чёткие, ровные, сдержанные. Я подняла взгляд. Из дверей штаба вышел мужчина. Высокий, выпрямленный, как по стойке смирно, с лицом, на котором не жила ни одна лишняя эмоция. Такой человек мог бы сказать, что твой дом горит, с тем же тоном, с каким обсуждают налог на древесину. Он был в форме, как в литой броне, и остановился у меня, будто знал, кто я. — Вы — поставщик зерна от господина Суттора? — спросил он. Голос — ровный, негромкий, но от него у меня внутри почему-то сжалось. То ли из-за власти в этом голосе, то ли из-за того, как он смотрел. Как будто просчитывал. Каждую черту, каждое слово. Я сглотнула. — Я не поставщик. — Голос, к несчастью, прозвучал резко. — Я… я веду учёт. Меня отправили. Сказали, надо. Хотя я — не вьючный мул. Он кивнул. Едва заметно. Вежливо, но так, будто даже моё бурчание было частью уравнения, которое он уже решил. — Насколько мне известно, — сказал он, — вы не только сопровождали поставку, но и указали на расхождение в весе одного из мешков. Исправили запись. И сверили документы быстрее, чем это делают мои интенданты. Я заморгала. То ли от растерянности, то ли от того, что это звучало почти как… похвала. — Кто-то же должен всё делать правильно. А ваши… солдаты, — я выделила слово, — швыряют мешки, как котлеты на базаре. Я потом за ними считаю — как за обезьянами. Он позволил себе — клянусь, на долю секунды — лёгкую усмешку. Она не тронула ни уголков губ, ни глаз, но я её почувствовала. — Учту это. Обезьяны не справятся без надзора. И прежде чем я смогла выдать что-нибудь ещё — а у меня было, что сказать! — он уже прошёл мимо. Так, будто моё существование он отметил, признал, и отправил в архив своей головы. Без негатива. Без умиления. Просто — факт. И всё же… я стояла как вкопанная. От него пахло — не духами, нет. Пахло бумагой, металлом и... чем-то сухим, определённым. Целью, что ли. Я злилась на себя за этот ком нелепой дрожи внутри. Это всего лишь командир. Человек. Мужчина. Но что-то во мне уже начинало понимать: с такими людьми жизнь становится либо катастрофой, либо историей, которую ты потом рассказываешь с дрожью и благодарностью. Нам разрешили переночевать и холодным туманным утром мы отправились обратно. Я сидела, как сонный птенец совы, обняв себя руками и пыталась не уснуть хотя бы до того, как мы выедем из города. А вот кучеру было хоть бы хны, был бодр и задорно жевал папиросу теми несчастными зубами, что у него остались. Я нахмурилась. Мне совсем не улыбалось вот так ездить, а раз Грегор попробовал, то и дальше будет посылать. Черт. Проезжая мимо доски с объявлениями, я увидела лист с гербом Развед. корпуса. Мне показалось это странным и попросив кучера остановиться, я подбежала, сорвав его. Не сказать, что улицы были пустыми, но все были или сонными, или не заинтересованными, поэтому никто даже не обратил на это внимание. Когда я вчиталась в написанное, я почти засияла. "С позволения Короля, Командование Разведывательного корпуса обьясъвляет о наборе желающих для обеждения в отдел учёта и снабжения..." Дальше я не читала. Черт, предвкушение молнией разразилось под моей кожей. Я хотела попробовать. Хотела пойти. Посмотрев на кучера, я выдохнула и спрыгнула с повозки. Видимо, судьба у меня такая, сбегать. — Передайте Грегору, чтобы выплату мне сюда выслал иначе я все его тайны расскажу конкурентам! - прокричала я в след удивлённо у мужику. Почему-то он растерянно улыбнулся и приподнял шляпу. Странный он. Пожав плечами, я осмтрелась. Туман лежал над площадью, как серая простыня, мокрая и неразглаженная. Утро ещё не проснулось до конца — всё вокруг было в полусне: звуки, лица, даже камни под ногами. Они дышали влагой. Вода стекала с черепичных крыш, мелкими ручейками капала с вывесок, с оконных ставен. На самом деле я вообще не знала что делать. А если не возьмут? Просто внутри родилось то раздражённое ощущение, которое рождается в утренние часы, когда весь мир кажется глупым, а ты — единственный человек, способный его привести в порядок. Вокруг мельтешили люди — молчаливые, хмурые, спешащие. Гружёные телеги скрипели по булыжнику, петухи где-то спорили с кузнечными молотами, запахи — смесь дыма, сырости, старого хлеба и навоза — жгли в носу. Рыночные ряды только поднимались, торговцы перекидывались короткими, злыми словами, будто плюнувшими сквозь зубы. Один мальчишка катил бочку и напевал что-то фальшиво, но с душой. Я ощупью нащупала кошелек с монетами, поправила подол, чтобы не цеплять лужи, и сделала шаг. Потом другой. Глубоко вдохнула — во рту сразу появилась металлическая влага, как от гвоздя. Ноги повели меня вглубь города, к западной стороне, где за дымчатыми зданиями и полусонными улочками маячил массивный силуэт штаба. Здание выросло передо мной как глыба. С утра Оно казалось степенным и строгим, и будто больше, чем казалось вчера — с высокими окнами, тяжёлыми дверями и налётом важности. Наконец, я вошла внутрь главного корпуса. Внутри пахло бумагой, чернилами и чем-то ещё — смесь пота, сдержанности и металла. Тот запах, который остаётся в комнате, где совещаются не один час. Здесь никто не бегал, никто не шумел, но в воздухе висело напряжение — будто разговор прервался, но его смысл всё ещё витал над головами. — Вы по объявлению? — голос был осторожным, как если бы спрашивали, не боюсь ли я собак. Я обернулась. Передо мной стоял молодой мужчина в форме, слегка взъерошенный, но не неряшливый. Руки держал за спиной, плечи чуть напряжены, как у человека, который и в разговоре готов к дисциплине. — Да, — сказала я, чуть натянуто. — Я... я пришла работать. У меня есть опыт. Учет, ведомости, поставки. Я... разбираюсь. Он как будто облегчённо вздохнул. — Хорошо. Я... то есть... я Моблит. Помощник майора Ханджи. Она сейчас... эээ... занята, — он на секунду опустил взгляд, как будто думал, не соврал ли, — но я могу вас... эээ... записать. Или вы... сами можете. Я смотрела на него своими простым взглядом. Я не изучала его, не оценивала, просто момтрела расслаблено, но четко. Он говорил, как человек, которого слишком часто будят среди ночи странными идеями, но он всё равно встаёт и идёт. Его воротник был чуть перекошен, чернила — на рукаве, а взгляд — чистый, уставший и искренний. — В обьявлении было написано об обучении, как долго оно продлиться? - спросила я ровно. Он кивнул, и лицо его на миг осветилось облегчением. — Конечно. Да. Сюда. Осторожно, пол скользкий, его... эм... опять не вытерли. Я пошла за ним, глядя, как он то поправляет папки, то что-то быстро черкает в своём блокноте. И где-то в глубине сердца у меня начала тихо просыпаться мысль — я не зря пришла. В итоге нас было около 13 человек. Не люблю я это число, ой как не люблю. Мы сидели в небольшой комнатке, вероятно кухне или столовой, но здесь были простые каменные стены и пол, мощный деревянный стол и стулья. Ах да, и большое окно, с которого было видно плац. Я поежилась. Там как раз собирались кадеты. Комнату вошёл Мик Захариас со своими привычным угрюмым выражением лица. Это я потом узнала, что оно у него привычное, а тогда я напряглась и внимательно его осмотрела. Это был высокий, хорошо сложенный мужчина со светлыми волосами, которые разделялись пополам, усами и лёгкой щетиной. Он принёс стопку одежды и в моей голове сложился пазл. Я неосознанно отшатнулась от него. — Мы же не кадетами станем? - тихо, но напряжённо спросила я, - Я пришла общаться учёту, а не бою. Остальные выглядели не лучше чем я: растерянные и слега испуганные. Мы не производили вид будущих воинов, скорее... Книжных червей. Мужчина устало выдохнул и сурово смерил меня взглядом. Подойдя ближе, он втянул носом воздух прямо у моего уха. Я подпрыгнула и ойкнула, а он лишь слегка хмыкнул и ухмыльнулся. — С тобой и поговорить можно, ты хороший человек, - сказал он и поставил свою руку мне на плече. Боже, я чуть не свалилась под ее тяжестью. Прикусив губу, я выдохнула, а мужчина начал объяснять, что базовая подготовка у нас должна быть, ведь мы будем служить при войске. Он также приказал нам одеться в форму и через 7 минут спуститься на плац. Под общий тихий ропот мужчина вышел, бросив на меня заинтересованный взгляд. Я выдохнула и побрела переодеваться.