Глава 3: Пожили и хватит

Инструктор Шадис не просто шёл, он вплавлялся в рассвет, как нож в недопечённый пирог. Его сапоги шлёпали по плацу, каждый шаг — как удар молота. Он даже дышал так, будто этим уже выносил приговор. Высокий, лысый, с лицом, на котором можно было точить лезвия. Шёл вдоль нас, как мясник у стойла, высматривая, кто здесь мясо, а кто всё же человек. Я стояла в строю, вытянувшись, как стремянка на заднем дворе. Живот сжался, ладони вспотели, сердце билось так, что я почти слышала, как оно сыплет дробь под рёбрами. Он шёл и будто вглядывался в душу. Вскрывал глазами, как банки. Прошёл мимо рыжего мальчишки, остановился и зарычал прямо ему в лицо: — Ты чего улыбаешься, свинья?! Хочешь, чтобы я тебя развеселил?! Парень вздрогнул, что-то пробормотал. Его потом поставили чистить конюшни неделю. Сухой хохот пробежал по строю, как искра. Я скривилась. Не потому что мне было жалко парнишку, а потому, что слюна инструктора точно попала ему в лицо, фу. Он подошёл ближе. Ещё ближе. И вот — его тень падает на меня. Останавливается. Я напряглась. Он посмотрел в глаза. Не долго. Не с интересом. Скорее — с досадой. Как будто открыл сундук, а там пыль. Он ничего не сказал и просто прошёл мимо.Никаких насмешек. Никакого рёва. Ни «как тебя зовут», ни «ты чего сюда припёрлась». Он даже не задержал на мне дыхания. Только… опустил взгляд. И пошёл дальше. Я осталась стоять — сбитая с толку, растерянная. Я чувствовала, как девчонки рядом затаили дыхание — мол, неужели пронесло? А у меня внутри… наоборот. Не пронесло. Я стала невидимой. Что-то внутри сжалось, как бумага в кулаке. Я не поняла — то ли обида, то ли тревога, то ли просто злость. Почему? Почему он ни слова? Ах, это было время — пахнущее потом, деревянными брусьями, серой кашей и тяжёлым подъемом на заре. Обучение в тренировочном корпусе... Когда я думаю об этом теперь, мне кажется, что вся наша молодость была отбита о скрипучий плац, закопчённый учебный класс и солёные слёзы, что мы прятали под видом пота. Я помню, как мы вставали до рассвета. Не потому, что хотели — потому что Шадис хотел, чтобы мы вставали. А желания Шадиса имели тенденцию материализоваться с пугающей неизбежностью. Он орал так, что даже вороны с ближайших деревьев взмывали в небо. Иногда, клянусь, казалось, что он не человек вовсе, а какое-то рогатое воплощение злости, вставшее поутру раньше солнца, чтобы убедиться, что ты страдаешь. Первый месяц был... адом, если честно. Всё болело — даже те части тела, о существовании которых я до этого и не подозревала. Снаряжение трения было капризным, как старая дева: вечно заедало, петля не держалась, раны на бедрах покрывались кровяными корками. Мы учились летать, падать, а потом снова вставать, чтобы упасть ещё раз — и, возможно, уже не убиться. Но не всё было так мрачно. Я помню, как однажды ночью мы с девчонками из казармы прятались под койками от старшей, что шла проверять дисциплину, и глухо хихикали, едва не захлебнувшись в смехе от собственных немытых штанов. Помню, как один парнишка, Рудольф, пытался кокетничать, когда мы чистили винтовки, и в итоге случайно зарядил одну. Слава стенам, выстрел ушёл в небо, но потом он неделю драил туалеты. Учёба — это не только беготня и муштра. Это ещё и те вечера, когда ты, устав до дрожи в коленях, сидишь с тетрадью и считаешь рацион на вылазку. А я любила считать. Я могла сидеть допоздна, разгадывая, как точно уложить мешки, чтобы сэкономить вес и распределить груз. Иногда даже Моблит, этот бедный страдалец с глазами, полными тревоги, подходил ко мне за помощью. Мы с ним вместе составляли таблицы, а он всегда аккуратно подчеркивал строки, будто боялся обидеть бумагу. Иногда Ханджи забегала к нам — вихрь в человеческом обличье. Она могла влететь в комнату, вцепиться в тебя с криком «ты умеешь считать?!» и утащить в ангар, где стояли непонятные части снаряжения, какие-то стеклянные банки, и иногда… дымящие остатки титанов. Тогда я поняла, что есть страх, и есть паника. И что у Моблита она — хроническая. Но самым важным уроком было не это. Было утро, пасмурное и хмурое, когда нас вывели на полигон. Мы должны были имитировать атаку на «титана» — чучело из дерева и соломы. Все вокруг суетились, дергались, кто-то падал. А я… стояла. Я как будто задубела. Нет, не телом - сердцем. И вдруг поняла — я не боюсь. Я не люблю это, но не боюсь. И тогда, впервые, я летела на снаряжении не как жертва ветра, а как человек, знающий, зачем он взлетает. Не скажу, что всё потом стало легко. Были дни, когда я ненавидела каждого здесь: и инструкторов, и командиров, и даже себя — за то, что не ушла. Но были и дни, когда я смотрела на своих товарищей и думала: «Мы ведь почти семья». Только та, где каждый день на грани — и этим она и крепка. Иногда мы собирались в столовой, пили слабый травяной отвар, хрустели сухими галетами, и рассказывали истории: кто как попал сюда, кто кого подставил, кто в кого влюблён. Утром, конечно, делали вид, что ничего этого не было. Теперь, когда я вспоминаю то время, сердце сжимается. В нём есть всё — и боль, и смех, и обида, и чувство победы. Мы были дураками, но учились. Мы были детьми, но выживали. И хоть я часто вспоминаю это с досадой — в каждой мозоли на пальцах, в каждой трещине на подошве сапог была заложена та сила, благодаря которой я стою до сих пор. И если бы кто-то спросил меня сейчас, стоило ли оно того — я бы посмотрела на свои руки, обожжённые порохом и уставшие от перьев, и сказала: «А как иначе? Только через боль мы узнаём цену себе». Ночь пахла отчаяньем, как мы услышали крики. Сонная казарма, в которой только-только начинал гулять храп, взорвалась резким — истеричным и рваным — воплем инструктора Шадиса. Кто-то вскочил, споткнулся, врезался в соседнюю койку. Кто-то просто сел, как будто ждал этого крика всю жизнь. Я тоже села. В голове гудело, тело ныло после вечерней тренировки, но в этот раз — это был не учебный подъём. Сквозь окна доносился топот, лай, ржание лошадей. Гул, глухой и нарастающий, как буря, что подползает к горизонту. Мы не успели даже толком обуться, как двери распахнулись. Шадис. Лицо — камень. Голос — пламя. — ПОДЬЕМ! 2 МИНУТЫ НА СБОРЫ! ЭКСТРЕННАЯ ВЫЛАЗКА! СТЕНА МАРИЯ ПАЛА! Это не уложилось в голове сразу. Как это — стена? Стена Мария? Та, что защищает нас всех с самого детства, та, на которую молятся матери, та, которую мы учили на схемах и рисовали на дурацких картах? Пала? Это... невозможно. Но слова Шадиса не оставляли места сомнению. У него не дрогнул ни один мускул. Мы выбежали во двор. Кто с сапогами, кто с ремнями в руках, кто с дыханием, сбившимся от одних только слов. Кто-то плакал. Кто-то бормотал молитвы. Я помню, как рядом девочка сжала кулаки до крови и дрожала — не от холода, от ужаса. Тьма вокруг была уже не просто тьмой. Где-то вдали, далеко на горизонте, горело небо. Пульс прыгнул в горло. — Всех кадетов – к стене Роза! Взводы под началом командиров! Кто промедлит — будет считаться дезертиром! — орал Шадис, и каждый его слог ударял, как камень об зубы. Он раздавал приказы чётко, без права на панику. И в этом — жуткая правда: когда весь мир рушится, кто-то должен быть холодным. Я помню, как дрожали пальцы, когда я застёгивала ремни. Помню, как перехватывало дыхание от смеси страха и холода. Мои глаза цеплялись за лица — таких же, как я, мальчишек и девчонок, у которых до этого были проблемы только с подтягиваниями и порядком в койке. А теперь — мы едем в ад. Сзади кто-то всхлипывал. Кто-то молился. Кто-то — молча. Рядом стоял парень — я даже не знала его имени. Он держал снаряжение так крепко, будто оно могло его спасти. Но глаза у него уже были мёртвые. Он не доедет. Я это знала. И вот я поймала себя на том, что всё меньше дрожу. Не потому, что не страшно. А потому, что дальше — только вперёд. В голове будто включился другой голос. Чёткий. Резкий. «Ты — солдат. Ты знаешь, где начало. Теперь считай: кто упал, кто встал, кого ещё можно спасти. Думай. Смотри. Запоминай. Потом...» Нас погнали к повозкам, кто-то бежал пешком. Небо полыхало всё ярче, и этот свет... он был чужой. Тепло от него не согревало, только леденило спину. Это был огонь конца. Было решено двигаться по стене и по возможности, ликвидировать титанов. Было так чуждо, искать этих тварей между стен. Шадис, в своём вечном плаще, шёл рядом. На лице у него не было ничего — ни страха, ни гнева, ни сочувствия. Он просто шёл. Потому что, когда падает стена — инструктор идёт вперёд первым. И мы — за ним. Кто бы мы ни были. Слабые, растерянные, зелёные... мы стали частью того, что теперь называется войной. Я тогда впервые подумала: Вот теперь и началась настоящая жизнь. Это было ужасно. Ужасно во всех пониманиях и во всех своих началах. Это не было борьбой, это было уничтожением рода человеческого. Нас было 132 кадета, вышло из этой бойни всего 17. Мы двигались долго, всё же, нам нужно было пройти чуть ли не половину стены Роза. Отчаяние и понимание ситуации проходило постепенно, накатом за накатом. Кто-то от страха или от помутнения просто прыгал со стены. Это был страшный звук, влажный, глухой и с характерным хрустом. Сначала они нервно хихикали, подбегали к стене и их пытались словить, но это ничего не давало, они вырывались и как птицы взмахивая руками летели...вниз. Светловолосая девчонка возле меня что-то маниакально шептала. Она не просто сидела — она вросла в повозку. Тело словно утратило вес, или, наоборот, стало настолько тяжёлым, что кости больше не могли его нести. Она не замечала, как дрожат колени — мелко, будто сердце переселилось куда-то в суставы и теперь бьётся там, в ритме сломанного метронома. Глаза были широко раскрыты, но не смотрели. Они не фокусировались. Зрачки — как в застывшей воде, блестящие, полные панического света. Веки даже не моргали — страх подсушил всё лишнее. Лицо стало серым, обескровленным, как у мертвеца, которому забыли сказать, что она ещё жива. Она вцепилась в собственные колени, с такой силой, будто если отпустить, разорвёт. Пальцы побелели. Кожа на суставах трескалась. А она всё держалась. Не за предмет — за связь с реальностью. Челюсть зажата, губы приоткрыты, хоть и неподвижны, но шепот был слышен. Она точно слышала, как трещит ее пульс в ушах, как стучат колеса, как скрипит дерево — всё одновременно и слишком громко, и как из-под воды. Мир стал вязким. Она не могла пошевелиться. И даже если бы смогла — не знала бы, куда. А в глубине — животное сознание, тёмное и липкое, уже приняло всё. Там внутри кто-то скукожился, свернулся в позу эмбриона и шепчет, почти нежно: «Просто не шевелись. Не думай. Не дыши. Может, пронесёт.» Крайняя степень ужаса — это когда ты ещё жив, но в тебе уже покойник. Только никто не сказал телу, что можно не ждать. Я медленно наклонилась к ней и почти касаясь губами её ухо прошептала: "Я могу убить тебя сейчас, но вот только в чём разница: от титана ты хотя бы сможешь спастись, а от меня - нет." Девочка на мгновение подняла взгляд и смотрела прямо перед собой, а после встрепенулась, отодвинулась от меня и, наконец-то, взглянула мне в глаза своим осознанным взглядом. Её губы дрожали, а по щекам текли слёзы, но она вышла из этого состояния. Она будет жить. Я устало выдохнула. Дальше была смесь крови, пота, грязи, вони, блевотины и смерти. Это был смертельный котёл рук и ног, голов,отрубленных, откусанных туловищ. Титаны шли напролом, их было настолько много, что не вкладывалось в голове, как они собрались все в одну точку? Как они смогли так быстро подойти к одному месту в стене и пройти? У меня не было времени размышлять, мне приходилось выгрызать свою жизнь по кусочкам, по крошкам. Не сказать, что мы преуспели... в потере людей - да; смертности - да; в потери территории - да, а вот в отвоевании, освобождении территорий - никак нет. Мы, как позорные крысы, поджав хвосты, бежали за стену Роза, зализывая свои раны и смотря в небо. Ища там лица товарищей, которых мы потеряли. Все мы были серыми, бледными и почти мёртвыми. Там, глубоко в душе поселилось чувство неизбежности и чувство принадлежности к этой смерти. Все мы ещё повидаемся... на той стороне.