Глава 4: Во имя...

Прошло всего два месяца. Два месяца с тех пор, как земля под ногами дрожала, как будто сам мир кричал от боли. С тех пор, как небо над Шиганшиной полыхало, как лоскут старого флага, брошенного в костёр. С тех пор, как я увидела — нет, почувствовала, как рушится мир, в котором выросла. Всё, что мы знали, оказалось миражом. Всё, чему учили — театром. А всё, что защищало — иллюзией. Нас осталось семнадцать. Из всего выпуска. Семнадцать живых. А может, не живых — просто тех, кто ещё дышал. Кто-то говорил: «везение». Я — нет. Это не везение. Это казнь с отсрочкой. Нас выпустили экстерном. Школу жизни мы точно прошли. Кто-то пошёл в гарнизон. Кто-то к родне, если она ещё осталась. Кто-то — в пустоту. Только я... я осталась. И вот я стою на пустом плацу. Одинокая, как молчание после крика. Небо серое. Земля треснутая. Стены чужие. И я — одна. Передо мной стоит он. Эрвин Смит. Он был спокоен. Почти статичен. Его взгляд не осуждал и не хвалил. Только что он произнес вдохновляющие слова, но не они меня привлекли. Он просто наблюдал. Такой взгляд бывает у тех, кто не задаёт лишних вопросов. У тех, кто знает, зачем ты здесь, даже если ты сама не уверена. Но я знала. Я злилась. На всех. На Шадиса — за то, что заставлял нас верить, будто сила что-то решает. На правительство — за то, что оно отправляло невинных людей на слежение титанам. На стены — за их хрупкость. На себя — за то, что выжила. За то, что ничего не сделала, когда всё рушилось. За то, что у меня ещё были руки, и в этих руках не было оружия. Я злилась и молчала. А он просто стоял. И вдруг я поняла, что мне не нужно говорить. Он уже всё понял. Я чувствовала, как в груди не боль — вакуум. Как будто вырвали что-то важное, что-то, что удерживало меня на месте. Больше не было ни дома, ни детства, ни друзей. Осталась только эта ярость — сухая, как горло после долгого крика. Я не хотела просто выжить. Я хотела понять, зачем. И если для этого мне придётся идти в самую гущу безумия — я пойду. Он сделал шаг. Я — ни на миллиметр. Словно застывшая часть каменной стены, что отказалась падать. — Ты уверена? — спросил он. Спокойно. Без давления. — А у меня есть выбор? — выдохнула я. Не дерзко. Просто по-человечески устало. — Всегда есть. — ответил он. Я посмотрела на него. Впервые — по-настоящему. Его лицо — как карта, где каждая морщина — граница между доверием и потерями. И я увидела: он знает боль. Знает так, как знают её только те, кто смотрел, как умирают хорошие люди, и всё равно продолжал идти вперёд. Я кивнула. — Отчаянье мне роднее матери. - тихо сказала я и отдала свое сердце. И осталась. Вместо остальных. Во имя. За тех, кто кричал. За тех, кто уже не скажет ни слова. За себя, растерзанную, переплавленную, но всё ещё стоящую. И пусть снаружи я казалась обычной — внутри, в самом центре сердца, уже давно стоял флаг Разведывательного корпуса. Было сложно и противно. От самой себя, от алчности людей, от глупости правительства. Я ненавидела выдаваемые приказы и, честно говоря, самого короля. И вот я, сижу в своем теплом и уютном кабинете, перелистывая гребанные бумажки, пока люди гибнут. Я передёрнуло плечами и прикрыла глаза. В ушах стоял треск поленьев в камине и он отдаленно напоминал... Хруст костей тех, кто самовольно спрыгивали со стены. Я резко открыла глаза и обнаружила, что у дверей стоит Командор Смит. Не сказать, что мы часто пересекались, но я была под его прямым руководством. — Добрый вечер, чем могу быть полезна? - чуть рассеяно спросила я и не сдержалась от усталого выдоха. Он смотрел на меня несколько мгновений, как смотрят на то, в существование чего особо не верят. — Это единственный кабинет в котором горит свет, — наконец произнёс он. Спокойно. Без укора, но как-то... слишком точно. Я приподняла бровь и криво усмехнулась. — Не всем суждено пить и плясать, командор. Кто-то должен считать, куда подевались наши лошади и где опять пропала мука. Он не ответил. Но в его взгляде мелькнуло то самое выражение, которое я запомнила ещё с того самого утра на плацу. Смесь терпения и чего-то... настороженного. Как будто он не смотрел на меня, а считывал. Слоями. — Лошади у нас, кстати, действительно снова пропали, — добавил он спустя паузу, подходя ближе. Он не сел. Он никогда не садился просто так. Это было бы проявлением слабости, доступной обычным людям. Эрвин Смит — не из таких. Я откинулась на спинку стула и, сжав переносицу, выдохнула: — Простите. У меня сегодня... не день, а неделя в аду. Опять пришёл пересчёт пайков. В сводке написано "десять мешков ячменя", а по факту — семь. А тот идиот с южного склада поклялся, что положил девять. Я уже хочу в камеру — там тише. — Вас что-то тревожит, Энрика? Я чуть не рассмеялась. Как будто тревога — это что-то новое. Что-то постороннее. Что-то, что можно вынести в отдельную папку и подписать: «Сегодня беспокоит». Я пожала плечами. — Я просто... — я замялась. Не потому, что не знала, что сказать. А потому, что было слишком много всего, что хотелось вывернуть наружу. — Просто всё это. Слишком... бессмысленно. Мы считаем бобы и прячем в сундуки осколки надежды, пока люди... — я замолчала. — Мы прикрываем гниющий фундамент вышивкой. Он молчал. Ни слова. Только слушал. А в этом было больше тяжести, чем в любой отповеди. — Я всё чаще думаю, — продолжила я тише, — что правительство специально держит нас в тумане. Что их устраивает наша усталость, потому что она безопасна. Усталые люди не задают вопросов. Они заполняют ведомости. И спят. Эрвин подошёл к окну. Глянул наружу — в ночь. В ту самую, которая никогда не кажется достаточно тёмной после того, как ты видел небо над Шиганшиной. — Не стоит говорить так открыто, — сказал он наконец. Он повернулся, и я увидела на его лице не одобрение. Одобрения он не раздавал. Там было что-то другое — уверенность. Холодная, как стена. — Я не жду от своих людей послушания. Я жду от них огня. Вы злитесь, потому что видите. И, поверьте, Энрика... В этом аду нам нужны не зрячие. Нам нужны те, кто умеет смотреть и не отворачивается. Меня словно ударили. Это была хорошая оплеуха небесно голубыми глазами. Словами, в которых не было ни патетики, ни утешения. Просто суть. Я кивнула медленно. Потом — чуть тише, почти шёпотом добавила: — А вы сами-то не отворачиваетесь? - почему-то спросила я. Эрвин сделал шаг к двери. Но на мою фразу повернулся и смерил меня взглядом. — Пойдёмте со мной. - почти грубо сказал он и я, то ли по привычке, то ли от греха подальше, встала. Мы шли пустыми и темными коридорами. Было ощущение, что за нами следят, каждое мое движение будто записывалось, отчеканивалось в чьей-то памяти. Мне было не по себе. Мы вышли за пределы штаба, на небольшой холм и я увидела то, что хотела бы не видеть. Это было кладбище. Их было сотни, тысячи... Это были простые железные пруты с небольшой табличкой: имя, фамилия и дата. Одна дата - скорее всего смерти, ведь не важно когда ты родился, вся суть в том, что ты умер. Я сзготнула и почувствовала как тошнота подступает к горлу. Виднелись свежие сотни с числом "845". Черт, там был и Рудольф, и Гретта, и Эмма - люди, с которыми я провела столько времени. Мои колени подкосились, но я смогла устоять, хоть и явно побледнела. Я не отводила взгляд. Не могла себе позволить. Я могу дышать, смотреть, противиться, а они все уже нет. Они погибли и ради чего? Чтобы стена Мария пала? Я подняла свой взгляд прямо в лицо командору. Хоть я и была высокой, но мне пришлось немного запрокинуть голову, от чего я отчётливо почувствовала, как слезы текут по щекам. — В первую очередь, ты не посмеешь отворачиваться от них, - тихо, почти с угрозой сказал мужчина и сам взглянул на это море скорби. Мы молчали. Просто стояли и смотрели. Вероятно, каждый из нас думал, где же будет лежать он сам.