Глава 7: Обьятия

Утро застало меня на плацу — одинокую, как могильный крест, посреди равнины. Я стояла с самого рассвета, вцепившись взглядом в горизонт, будто могла взглядом вытащить из тумана тех, кого ждала. Небо было затянуто мутным, безразличным серым — ни тебе цвета надежды, ни грозовой драматичности, просто выцветшая ткань мира, на которой судьба вот-вот снова оставит грязный отпечаток. Ветер ползал по каменной площади ленивыми, равнодушными руками, будто хотел утешить, но не знал, как. Он приносил с собой запахи мокрого камня, перегнивших листьев и далёких, ещё спящих лошадей. Где-то там, далеко жил город — неспешно, неохотно — как будто сам боялся разбудить день, в котором вновь придётся хоронить. Я не двигалась. Даже не думала уходить. Каждый удар сердца был как шаг в пустоту — бессмысленный, но необходимый. Сапоги промокли от росы, пальцы онемели, но я продолжала стоять, вглядываясь туда, откуда должны были прийти они — тридцать, сорок, может, сто… Хотя, если быть честной, я не верила в сто. Я больше ни во что не верила. Свет медленно пробивался сквозь облака, как бы нехотя. Солнце не грело, а только подчеркивало холод. Всё вокруг было каким-то притушенным: и краски, и звуки, и даже мысли. Будто мир замер в нерешительности — на грани надежды и окончательной тьмы. И я стояла. Не потому, что мне придется делать подсчёты выживших, вести списки погибших и раненных, пересчет запасов... Как это ужасно, что жизни этих людей, их судьбы, сводятся к простым числам. Сейчас я была просто человеком, который не может позволить себе не встретить тех, кто ещё может вернуться. Я стояла, сжав пальцы до побелевших костяшек. Каменные ступени штаба, на которых я застыла, казались ледяными, хоть на дворе был не мороз. Наверное, потому что внутри меня уже давно царил этот холод — холод ожидания худшего. И вот донеслись первые звуки жизни... Или того, что от нее осталось. Сначала послышался шум повозок. Потом — тяжёлые шаги. И я увидела их. Людей. Я начала считать, пересчитывать, ещё раз и ещё и... Не могла смириться с тем, что не доходила даже до 50, даже до 40... Вернулось тридцать два. Не больше 10 на лошадях, ещё несколько на ногах, а остальные... Кто пытался сидеть, кто просто лежал, кто... Эти стоны звучали у меня в голове ещё долго. Тихие, отчаянные, уже не надеящиеся на помощь, лишь на избавление от страданий. Один из солдат держал кусок окровавленного плаща. Маленький такой, но весь в крови. Чьей-то крови, кого-то, кто был человеком.  И глаза у солдата были пустыми. У меня закружилась голова. Я сжала кулаки до боли, до крови от ногтей. Секунда — и меня разорвёт, если не сдержусь. Но я не имела права. Я должна стоять. А внутри... внутри всё уже крушилось в пыль. Я начала искать их взглядом. Прокручивая в голове имена, лица, голоса. Моблит… Мик… где вы, черт вас дери, где вы? Первые неузнаваемые лица прошли мимо. Грязь, кровь, вонь. Пыль от плащей, запёкшаяся на щеках. Никто не говорил. Никто не смеялся. Лишь редкое "жив…" или "справа был… нет, уже нет". Мой взгляд метался, как раненая птица. Я выискивала хоть одно знакомое движение, силуэт, знак жизни. И вот — Моблит. Он шёл медленно, прихрамывая. Рука была в бинтах. Но он был жив. Я не побежала. Просто медленно пошла к нему навстречу, и он тоже замедлился, увидев меня. Мы ничего не сказали. Просто кивнули. Он улыбнулся. Слишком устало, чтобы по-настоящему. И этого было достаточно. Мик был чуть дальше. Шёл с закатанными рукавами, без плаща. Лицо заросло щетиной, но глаза были ясные.Он сжал мне плечо, проходя мимо. — Ты была права, — сказал он. — Вот и наступило "когда". Я не ответила. Не осознавая, что делаю, я просто подошла и крепко обняла его. Я даже почти не дышала, не прикрыла глаза, просто уткнулас ему в грудь и обняла. Я почувствовала, как напряжение спало с его плеч и он по-дружески поплескал меня по спине. — Ты не забыла, — с затраченной радостью выдохнул Мик и поднял голову,— Для полноты картины осталось лишь, чтобы ты дала мне подзатыльник. Я натянуто улыбнулась и отошла. Встрепенувшись, я оглянулась. Потому что в голове бились остальные имена. Командор Эрвин. Где он? Он же… он не из тех, кто теряется. Не из тех, кто умирает просто так. И тут я увидела его. Высокий силуэт. Плащ почти сорван, но взгляд направлен вперед. Он шёл медленно, с каменным лицом. Вздох облегчения сорвался с моих сухих губ и я тут же продолжила искать дальше, Капрал Леви. Проклятие. Где это наглое недоразумение? Я огляделась. Сердце грохотало, как колотушка по броне. Вот уже едет заключающая повозка. Он показался из-за нее, с рассеченной брови текла кровь, форма местами разорвана, руки в грязи. Но он был. Я поймала его взгляд. И в ту секунду, всего на миг — он задержал глаза на мне. Без усмешки. Без язвительности. Просто посмотрел, как человек, который удивлён, что ты вообще стоишь здесь. Я скромно ему улыбнулась. Это был мой способ сказат, что я рада его видеть. Я рада, что он вернулся. Он тут же отвернулся. Я выдохнула. Только тогда по-настоящему выдохнула и позволила сердцу оплакивать умерших. Потому что больше половины не вернулось. И земля под ногами снова казалась не настоящей. И мир — слишком узким, чтобы вместить всё это горе. Вечер, наконец, окутал город мягкой синевой. Небо над штабом было ещё светлым, но уже начинало розоветь по краям, обещая спокойную ночь. Воздух был удивительно свежим, как после летнего дождя, хотя дождя и не было — просто лёгкая прохлада скользила по щекам и напоминала: сегодня можно выдохнуть, позволить себе быть не бойцом, не частью огромной военной машины, а… просто собой. С нашим графиком, редко можно было спокойно отдохнуть, да и свободные дни были всего раз или два в месяц. Прошло уже несколько недель с экспедиции и Развед. корпус уже начал подготовку к следующей. Я закончила с последними подписями и проверкой документов. Стопка бумаг больше не угрожала свалиться мне на голову, и в груди появилось почти забытое чувство лёгкости. Нечасто оно меня посещало, но в этот вечер… было почти весело. — Может, распустить волосы?.. — пробормотала я сама себе, посмотрев в отражение окна. В нём была девчонка с усталыми глазами, но с едва заметной искрой в зрачках и припухлыми щечками. Ей было двадцать. И она хотела на вечер быть не оружием, не шестерёнкой, а просто девушкой, живой, смеющейся, настоящей. Я прошла в подсобное помещение — наш архив, пахнущий пыльной бумагой, кожей переплётов и воском. Здесь хранились и мои личные вещи — пара запасных рубашек, несколько книг, что читала по вечерам, и сегодня — аккуратно сложенное на полке светло-голубое платье. Простейшее, скромное, с квадратным вырезом и чуть пышной юбкой. Я нашла его у одной женщины в торговом квартале — почти случайно. Тогда мне просто захотелось напомнить себе, что я жива. Переодевшись, я аккуратно провела пальцами по волосам, распуская их — густые, тёмные, тяжёлые волны упали мне на плечи. Глянула в старое зеркало, висящее в углу. Платье подчёркивало фигуру, но без вульгарности, просто… мягко. По-женски. Я не была писанной красавицей. Но сейчас — я была довольна собой. И это было важнее. В тот момент в дверях появился Мик — в одной рубашке, без жилета, с небрежно закатанными рукавами и традиционной ухмылкой. — Вот это я понимаю… голубка распустила перья! — проворчал он с театральным восторгом, присвистнув. — Осторожно, Мик. — следом вошёл Моблит, поправляя очки. — Если ты скажешь ещё хоть слово не туда — она запишет тебя на разгрузку капусты. — Как будто я с ней не справлюсь, — фыркнула я и усмехнулась. — И вообще, откуда вы знали, что я уже переоделась? — Мы ждали у входа, но ты не выходила. Стало понятно: наряжаешься. А это долго. Женщины, знаете ли… — Мик изогнул бровь. — Я сейчас засуну тебе в глотку ведомость за прошлую неделю, — бросила я с ласковой злостью и шлёпнула его папкой по плечу. — Всё, всё! — он поднял руки. — Просто констатация факта. Ты выглядишь… мм, иначе. Хорошо. Всё, ладно. Не злись. Мы засмеялись. Легко, по-домашнему. Вышли из архива и направились к выходу из штаба, перекрикиваясь и подтрунивая друг над другом. Мне казалось, что вечер только начинается, и он обязательно будет тёплым — даже если выпить мы успеем всего по кружке. И вот — как только мы вышли на двор, всё слегка изменилось. У главного входа стояли Ханджи, Эрвин и Леви. Ханджи, как обычно, была в своей хаотичной манере — волосы торчат в разные стороны, на шее висят очки, один сапог будто обгорел с боку. — О, а вот и наша девочка! Прелестно выглядишь, Энрика! — Ханджи хлопнула в ладоши. — Можно я пойду с вами? Я, между прочим, прекрасно держу пиво. Я уже раскрыла рот, чтобы с радостью согласиться, но… — Нет, — отрезал Эрвин, не глядя на Ханджи. Он смотрел на меня. Долго. Слишком внимательно. — У нас есть свои дела. Голос был холоден, как вечерняя роса. Ханджи фыркнула, но промолчала. Леви метнул взгляд — сначала на Эрвина, потом на меня. Медленно скользнул по мне взглядом, но не как мужчина, оценивающий женщину. Скорее… как снайпер оценивает цель. Потом — криво усмехнулся. — И кто бы мог подумать, что ты умеешь быть не только сварливой, но и прилично одетой. — А Вы, я смотрю, так и не освоили хорошие манеры. - сказала я, изогнув бровь. Он хмыкнул, отвернулся. Ханджи закатила глаза, Мик громко кашлянул, а Моблит тут же предложил идти быстрее, пока "нас не отправили полировать оружейную в наказание за весёлый вечер". Мы удалялись от штаба, и я поймала на себе последний взгляд. Эрвин смотрел с лёгкой тенью — не осуждения, нет… что-то другое. Паб «У старого Игана» стоял в тени узкого переулка — невзрачный снаружи, как обветшалый ботинок, но внутри бурлил, как костровой котёл с похлёбкой. Запахи копчёного мяса, разлитого пива и чего-то пряного, совсем домашнего, врезались в ноздри с первой секунды, и уже не отпускали — как тёплое одеяло в зимнюю ночь. Воздух был плотным, живым, насыщенным голосами, смехом и глухими ударами кружек о деревянные столы. Я любила это место. Оно не притворялось ничем. Ни уютом, ни стилем, ни даже порядком. Здесь не обещали, что всё будет хорошо. Здесь просто поили и не расспрашивали. Мы уселись в углу, под низкими балками, где можно было говорить чуть громче, чем в других уголках. Мик первым сгреб себе кружку и отхлебнул так, будто не пил не менее недели. — Вот это — настоящее топливо для разведчиков, — заявил он, с видом мудреца, и щёлкнул пальцами, подзывая трактирщицу. — Удивительно, что ты до сих пор не взорвался от того количества «топлива», что влил в себя за эту неделю, — буркнул Моблит, поправляя очки и отстраняя кружку, как будто в ней плавало нечто подозрительное. Я только усмехнулась, облокотилась локтем о стол и смотрела, как янтарная жидкость переливается в свете тусклой лампы. Мне было тепло. Словно внутри кто-то незаметно разжёг костёр. — Эй, Энрика, — Мик наклонился чуть ближе, — а что ты больше любишь: считать картошку или пинать солдат за неправильные отчёты? — Тебе повезло, что у меня сегодня хороший день, Мик, — я повернулась к нему с прищуром. — А то я бы заставила тебя разгружать эту самую картошку. Он засмеялся, гулко и искренне, так, что даже пара незнакомцев у соседнего стола обернулись. Я резко отвернулась и мои волосы размещались по плечам. — Странно. Когда ты не в форме, ты больше похожа на человека. Я сморгнула. Что-то кольнуло, но не больно. Скорее — как тонкая заноза под кожей. Его взгляд был не угрюмый, как обычно, а теплый. — А ты всё такой же болван, — ответила я, чуть тише, но без злости. Моблит снова закашлялся, на этот раз вполне театрально. — Вы двое, или разберитесь, или налейте и мне, я не собираюсь быть третьим колесом в вашей телеге. — Ты не колесо, Моблит. Ты ось, — улыбнулась я. — Твоё обаяние, Энрика, просто сшибает с ног. Особенно когда ты с кружкой в руке, — фыркнул он. Так и прошёл наш вечер — в полушёпоте, полусмехе, с маленькими огоньками жизни, которых так не хватало в стенах штаба. Мы вспоминали глупости, жаловались на поставки, даже обсуждали, кто первым сбежал бы на юг, если бы Титаны начали говорить. А потом… Когда пиво начало опустошаться, а воздух стал липким от дыхания и дыма, мы расплатились и вышли. Ночь встретила нас прохладой и легчайшей дымкой — город спал, но не до конца, как человек, лежащий с открытыми глазами. Мик шёл рядом, чуть ближе, чем обычно. Его плечо едва касалось моего, но не так, чтобы быть навязчивым. Он не говорил ничего. Просто время от времени смотрел — не так, чтобы пронзительно, но как-то… внимательно. Я чувствовала, как его ладонь чуть коснулась моей, когда мы обходили яму на дороге, и почему-то не отстранилась. — Ты же не замёрзла? — спросил он, наконец, негромко и с юношеской неловкостью, хотя он был гораздо старше меня. — Нет. Наоборот. Наверное, впервые за долгое время — по-настоящему тепло, — ответила я, смотря вперёд. Не знаю, говорила ли это во мне искренность или просто количество выпитого. Уже дойдя до казарм мы остановились, чтобы попрощаться. Мужчины шли в мужские, а мне нужно было в противоположную сторону. — Я пошёл. Спокойной ночи.  — Моблит зевнул, как кот после сытного ужина. — Бьюсь об заклад, тебе приснятся твои бумажки, — хихкнул Мик, закидывая руку на плечи Моблита, их разница в росте это позволяла. — Спокойной ночи. — И вам, — отозвалась я, усмехнувшись. Когда они отошли достаточно далеко, я тяжело выдохнула и мои плечи будто опустились. Звёзды так завораживающие светили, что я решила присесть на одинкоую скамейку под дубом. Она была близко казарм, так что мне было по пути. Пальцы провели по прохладной древесине, и я запрокинула голову к небу. Оно было чистым. Было так тихо и уютно, даже ночная прохлада была приятной. Прикрыв глаза, я просто дышала. И впервые за долгое время — не было тяжело. Потом послышались шаги, четкие и уверенные. Не напускные, а от природы отливающие собственный ритм. Я до последнего не хотела открывать глаза, разрушать этот момент единения с миром, но по мере того как они приближались, настороженность бурлила под кожей. Когда же они стихли, я открыла глаза и замерла, сфокусировав взгляд на силуэте командира Эрвина. Он был в простой белой рубашке и со слегка взберошинными волосами. Странно было видеть его неидеальным. Он смотрел на меня спокойным, сосредоточенным взглядом сверху вниз, возвышаясь надо мной и будто подавляя. Словно пригвоздив меня к скамейке. — Доброй ночи, командир, — неловко проговорила я, звуча немного устало. По моему голосу было слышно, что пару кружек пива я опрокинула, но я не стыдилась этого. Все здесь быстро взрослеют, да и запрета на это не было. Хоть мне было немного неловко. Ещё более неловко мне стало, когда командир присел рядом со мной, не касаясь, но я чувствовала тепло от его бедра. — Приятная ночь, не правда ли?— тихо спросил мужчина. Я вздрогнула и отвела взгляд на свои колени. Невольно, я начала перебирать пальцами ткань юбки. — Приятная, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, но всё равно прозвучало как-то слишком тихо, почти по-девичьи. Кажется, я даже сама себя этим немного раздражала. Но его близость, его простая рубашка, отсутствие той жёсткости, к которой мы привыкли на плацу и в штабе — всё это сбивало настрой, словно кто-то сорвал знакомую партитуру. Он молчал. Просто сидел, как будто ему тоже было приятно не говорить. А потом, когда я уже почти привыкла к молчанию, он вдруг произнёс: — Вам не кажется это странным... Почему одни умирают, а другие остаются жить? Я чуть повернула голову, смотря в профиль. Его лицо было задумчивым, но не мрачным. Он не казался усталым, но в его взгляде было что-то неотвязное — как затянутое небо перед грозой. — Тогда должны ли все остаться живы, или умереть? — осторожно спросила я. Он усмехнулся. — И правда, без понимания смерти, нельзя осознать цену жизни. — Звучит… слишком пофилософски, — прошептала я, глядя в звёзды. — И то верно, — слегка засмечвшись сказал мужчина, и я заметила, как он немного расслабился. Мы снова замолчали. Но теперь пауза была почти уютной.Я слышала, как он дышит — медленно, размеренно. И как глупо — пыталась подстроить своё дыхание под его. — Я прочёл ваш последний отчёт, — неожиданно сказал он. — Я старалась быть сдержанной, — буркнула я, с оттенком самоиронии. У меня авто была проблема слишком сильной детализации. Я старалась описать все, указать на все нюансы, чтобы... Ну чтобы не было потом вопросов. — У вас получилось. Почти. — уголок его губ едва заметно дёрнулся вверх. — В другой раз я просто нарисую череп на обложке. — ответила я, немного отвернувшись и упёршись руками в край скамейки, очень по-детски,—Это будет куда яснее. — Сарказм — это щит. Вы часто им пользуетесь. Я почувствовала, как в груди что-то дрогнуло. Да, он не задавал лишних вопросов. Но и не упускал ничего. — Зато это хороший противовес принципу "лучшая защита, это нападение", — пробормотала я. — Иногда, — согласился он. — Но иногда нужно иметь храбрость оставить щит и просто стоять под дождём. Я резко повернула к нему голову. Его взгляд был прикован к небу. Он словно говорил о чём-то далёком и давно похороненным в глубинах прошлого. — А вы... когда-нибудь стояли под дождём без щита? — спросила я, чуть тише. Он опустил глаза на меня. — Я стою под ним каждую ночь, Энрика. Просто промокаю медленно. И тут, почему-то, всё стало неважным. И боль, и обида, и усталость. Мы просто сидели. Два человека. Он — мужчина, у которого мир рушился каждую экспедицию. Я — девчонка, для которой хаос, это привычная среда обитания. И как бы высокопарно это ни звучало, в ту ночь, под звёздами, среди тишины и запаха далёкого дыма от пекарни, я поняла — у каждого командира тоже есть сердце. Просто оно тихое. Осторожное. И прячет свои раны там, где никто не ищет. — Спасибо, что сели, — сказала я наконец. Он кивнул. — Спасибо, что не встали. А потом он встал сам. Легко, почти бесшумно. И ушёл, оставив после себя только тёплый след на досках скамейки и болезненную надежду…