IV. Суровый

Первые лучи солнца падали на спящее лицо коннетабля, проникая всё дальше вглубь его покоев, освещая стены комнаты, на которых виднелись выпотрошенные головы оленя и медведя. Лишь в конце помещения располагался старый гобелен, служивший напоминанием о герцогском статусе пэра Франции. Кому-то эти покои могли показаться не богаче походного шатра генерала Франции, но в этом аскетизме проявлялся весь характер герцога. Через несколько минут, когда солнечные лучи полностью залили комнату, голова Монморанси дёрнулась, и он открыл глаза. Бросив взгляд на окно, за которым виднелись слегка припорошённые снегом улицы Парижа, он дёрнул за металлическую цепочку, и раздался звон колокольчика, приказывающий слугам немедленно явиться. Ранний подъём был одной из добрых традиций дома Монморанси, тянущихся со времён Людовика XII, при котором ему довелось прожить своё детство бок о бок с кузеном Франсуа, герцогом Ангулемским, которого после смерти Отца народа называли не иначе как Его Величеством королём Франциском I. Теперь же на престоле кузена сидел троюродный внук Анна, сын его свата ­­— Франциск II. Закончив одеваться, он медленно спустился в обеденный зал, где его уже ожидала семья. — Доброе утро, отец, — произнёс оторвавшийся от окна мужчина тридцати лет, с короткой бородой и усами. После чего устремил свой взгляд обратно на улицу. — Доброе, Франсуа, — прохрипел в ответ коннетабль, медленно перебирая ногами. Голова тяготила Анна ещё со вчерашнего дня, так на нём сказывались перемены столичной погоды. — Ваша Светлость, — сделав аккуратный реверанс, промолвила его невестка. — Здравствуй, Анн, — спокойно поприветствовала герцогиня, сразу заметив искривлённое от боли лицо коннетабля. Кивнув жене и невестке, он медленно сел за стол. — Что ты там выглядываешь, сын мой? — переведя глаза на окно, вопросил Анн. — Народное ликование, — после произнесённых слов с улицы начали слышаться приближавшиеся крики и возгласы, — разве вы не знаете, что герцог де Гиз въехал в город? — Да, мне уже доложили, — лицо коннетабля искривилось. — Они приветствуют его как победителя, но кого он победил? — усмехнувшись продолжил Франсуа. — Придержи язык, юноша, — лицо герцога вмиг стало суровым, — его заслуги будут побольше твоих, он взял Кале чуть больше двух лет назад. — Это даёт ему право на все трофеи итальянской кампании? Или на почти что безграничную власть, оскорбляющую половину дворянства Франции? — повернувшись в сторону отца, спросил мужчина. — Франсуа, — чуть слышно промолвила бастард Генриха II, пытаясь успокоить супруга. — Не лезь, Диана, — прервав супругу, он сделал шаг на встречу отцу. — Сядь! — повысив тон, произнёс коннетабль, его глаза начали наливаться гневом. — Он гроссмейстер Франции и советник нашего короля, моего племянника и твоего шурина. Или тебе медиоланские цацки дороже короля? Так в нашей семье их полно, — сделав паузу, он продолжил, — вам бы не помешало научиться смирению и уважению, ведь без них тебе не быть герцогом. Или ты им и вовсе не собираешься становиться? Вперёд, у тебя есть трое братьев, если ты забыл. В глазах коннетабля помрачнело, и он быстро откинулся на спинку кресла, издав резкий вдох. — Анн? — испуганно произнесла госпожа Монморанси. — Ничего, Мадлен, — слегка переведя дух, промолвил герцог, — И чтобы такого, Франсуа, я больше никогда не слышал. Ты меня понял? — Да, отец, — быстро кивнув, ответил он. Здоровье отца с каждым годом становилось только хуже, и с этим всё чаще звучали разговоры о наследии в особняке Монморанси.  Противнее их было только слышать об угасающем коннетабле в Лувре из уст таких мерзавцев, как д'Альбон и Луи де Конде. Благо, последний с недавних времён находился в негласном изгнании. Но вот сеньор де Сент-Андре, обязанный своими чинами королю Генриху, всё ещё находился при дворе и даже смел говорить об отставке герцога с поста коннетабля. Из мыслей его вырвал вошедший в комнату Анри, и, поприветствовав брата, Франсуа поспешил занять своё место за столом.

***

В то время, как шествие гроссмейстера продолжалось, Сент-Антуанские ворота остались далеко позади, как и твердыня Карла Мудрого, которую большинство знали под именем Бастилии. Добрые парижане ликовали и приветствовали герцога, который возглавлял процессию, состоявшую из нескольких всадников и кареты, в которой можно было разглядеть уставшее лицо кардинала Лотарингского. На его лице, правда, проскальзывала улыбка от происходящего. Парижане любили его брата, а значит, любили и королеву, а значит, и короля, что не могло не радовать его как суперинтенданта финансов Франции, архиепископа Реймсского и родного дядю венценосной особы. «Лучшая крепость та, что построена на любви народа», – так однажды написал Никколо Макиавелли, а Шарль часто был согласен с мнением флорентийца. На лице кардинала проскочила усмешка. Флоренция, этот город был не так велик или знатен, как Рим, Медиолан, Неаполь или Равенна, но именно его уроженцы играли в политике Франции большую роль, чем жители предыдущих. Королева-мать была опасным игроком, оставаясь в тени все эти годы, она научилась много слушать, меньше говорить и прекрасно исполнять свои намерения. Франсуа опирается на старое дворянство, пусть дом герцогов де Гиз был молод, но дом Шатенуа вёл свой род к временам Шарлеманя. Конде и его подручный король Наварры опираются на низкое дворянство, а политики пытаются балансировать. По правде говоря, он был частично согласен с л'Опиталем и Медичи, но вот согласиться с легализацией еретиков ему не позволял сан. Иногда Шарль даже жалел, что Его Величество неспособен править страной. Достигнув особняка Гизов, кардинал поспешил удалиться в его чертоги. У него сегодня была назначена встреча, к которой ему следовало подготовиться. Часы пробили два часа дня. «Пора», — пронеслась мысль в голове кардинала. Он медленно вышел из своего кабинета и направился в гостиную фамильного особняка. Это было большое помещение с колоннами, поднимающимися до потолка, и развешанными портретами по стенам. На самом видном месте располагался портрет с гордым изображением Отца народа — Людовика XII, внука несчастного Луи Орлеанского. Эта трагедия почему-то осталась в сердце Шарля: неугодный народу правитель, убитый близким родичем. «Века идут, а что-то неизменно», — пронеслась мысль в голове кардинала. Впрочем, из мыслей его быстро вырвал вошедший секретарь. — Ваше Высокопреосвященство, — он быстро поклонился, — Маршал д'Альбон прибыл. — Где он? — В коридоре, — спокойно ответил секретарь. — Пригласи его, Жан, неудобно заставлять столь почтительного человека ждать, — на лице Шарля промелькнула улыбка. А секретарь позволил себе усмехнуться. Спустя пару мгновений в дверях гостиной показался высокий синеглазый мужчина с короткой бородой и бакенбардами, облачённый в бежевый дублет. — Ваше Высокопреосвященство. — Господин маршал, прошу, садитесь, — указывая на кресло, проговорил Шарль, после чего опустился на противоположное. — Вы хотели меня видеть? — попытавшись изобразить невозмутимое лицо, промолвил мужчина. — Да, хотел, — сделав короткую паузу, он продолжил, — Я не люблю ходить в округ да около, мой отец был солдатом, мои братья — солдаты, и я — солдат, они воевали на поле боя с видимым противником, а я воюю с идеями и мыслями. — Надеюсь, Ваше Высокопреосвященство, у вас это выходит также хорошо, как и у них, — чуть усмехнувшись, произнёс маршал. — Пожалуй, но с некоторого времени я занимаю пост суперинтенданта финансов королевства, — лицо кардинала оставалось по-прежнему невозмутимым, — я нашёл интересные сведения по поводу конфискации имущества, в частности военных трофеев вами. На крайне любопытные суммы. — Об этих суммах и вещах я отчитывался лично Его Величеству королю Генриху Второму. И вообще, я думал, что эта встреча не носит деловой характер, — от усмешки не осталась и следа, все мышцы его тела были напряжены и, казалось, что его левый глаз начал дёргаться. — Если вы маршал или суперинтендант, то любые ваши разговоры имеют деловой характер. Даже с любовницами. — Вы оскорбляете мою честь дворянина, — д'Альбон быстро подскочил с кресла и, подобно петуху, попытался принять грозный вид. — Сядьте, маршал, — кардинал быстро повысил тон, — и я не оскорбляю вашу честь, у вас её просто нет. Вы думали, что дружба с Генрихом II будет вашим вечным щитом, вы правда в это верили? Что новый король стерпит ваше воровство, в первую очередь из его казны? — Вы не король, и у вас нет права… — Да, но король — мой племянник, и у меня уже есть ордер на ваш арест, маршал, который он подписал ещё несколько дней назад. И поверьте, осудить вас мне будет также просто, как разжать собственные пальцы, и не найдётся ни одного человека во всей Франции, кто бы вас спас, кроме меня и моего брата, – прервав д'Альбона, сказал кардинал. — Чего вы хотите? — садясь, спросил маршал поникшим голосом. — Союза. Вы будете делать то, что угодно монсеньору, не будете пытаться интриговать против друзей короны и лично дома Гиз, не будете пытаться искать дружбы королевы-матери, хотя вы и так бы её не получили. Взамен мы закроем глаза на все ваши растраты. Ну так что, вы согласны дружить с домом Гиз или мне отдать приказ лучникам сопроводить вас в Бастилию? — Согласен, — приподняв голову, ответил он. — Можете быть свободны, сеньор де Сент-Андре. Услышав слова кардинала Жак, медленно поднялся с кресла и устремился в сторону двери.

***

Темнота окутывала столицу, превращая её в безжизненное тёмное пятно, и даже белый снег сложно было различить в мгле этой ночи. Ровно в половине пятого огни зажглись в окнах особняка на улице Паради-о-Марэ, а особо зоркие могли бы разглядеть всадника и его отряд, стремительно приближавшихся к этому величественному строению. Это был хозяин особняка, монсеньор герцог де Гиз, который семью годами ранее приобрёл его и сделал из старой рухляди, помнившей ещё Иоанна Доброго, великолепный дворец, достойный даже короля. В то время в гостиной, тихо развалившись в кресле, сидел архиепископ Реймсский. Закончив свою скромную трапезу, которая была таковой из-за начавшегося рождественского поста, он медленно перелистывал отчёты о долгах короны за этот год. Увы, даже если бы он изъял тринадцать состояний, подобных д'Альбону, то вряд ли погасил бы даже две трети долга. Итальянская война стоила слишком дорого, и если бы не его брат, то она бы не принесла ничего, даже скромного Кале, который Франсуа удалось вырвать из рук Марии Английской. Да, наверное, грустно умирать и думать, что тебя запомнят за то, что ты потерял один из важнейших портов в последний год своего правления. Из размышлений его вырвал звук открывающихся дверей. «Франсуа», – пронеслось в его голове, только хозяину и сюзерену могут открывать две двери сразу. В проёме показался сероглазый мужчина с коротко стриженной бородой, которая при свете свечей отдавала медью, облачён он был в чёрный дублет. Отозвав охрану, он проследовал в гостиную. — Брат, — отложив отчёты, он улыбнулся, — я ожидал увидеть тебя позже. — Тебе так льстит общество бумаг? — в голосе герцога кардинал уловил нотки иронии. — Отнюдь, хотя общество Эн можно назвать приятным. Притом, что сегодня мне довелось говорить с одним мерзавцем. — Она здесь не задержится, в отличие от нас, — подходя к окну, ответил Франсуа. — Нас? — наклонившись в сторону брата, промолвил Архиепископ, — разве наше место не со двором? — Короля и весь двор нужно вернуть в Париж, — чуть слышно произнёс гроссмейстер. — Но король… — Поедет лёжа, это самая малая проблема. — Но почему? — А сам не знаешь? Орлеан пропах гугенотской скверной, а Грослот пропитался изменой. Отрицать глупо, Шарль, король отравлен, отравлен нашими врагами, которые теперь враги Франции. Только вот от этого их не стало легче уничтожить, — он обернулся к брату, его глаза были наполнены яростью. — Кем, Франсуа? — лицо кардинала стало серьёзным. — Конде, Королём Наваррским или Испанским, у нас их много, брат. — Значит, кем угодно, а наши друзья... — У нас нет друзей, Шарль, у отца они были, а у нас их нет. Они шепчутся, брат, порой я даже слышу это, — полушёпотом промолвил гроссмейстер, — каждую ночь, каждый день они шепчутся, они плетут заговор. У нас нет друзей, брат, только временные союзники. — Пусть так, но с сегодняшнего дня у нас стало на одного союзника больше. Жак д'Альбон, при всём нашем презрении, с нами, и можешь мне поверить, он будет верен нам. А иначе о его маленьком секрете узнают все. — На два. — Коннетабль? — устремив всё внимание на брата, спросил кардинал. — Да, ему, в отличие от д'Альбона можно доверить нечто большее, чем убивать еретиков и насиловать еретичек. — Поверь, брат, одна этому очень рада, — на лице Шарля промелькнула улыбка. — Довольно, если бы эта тайна помогла вскрыть другую… — лицо герцога помрачнело настолько, что больше напоминало лик мертвеца, чем живого человека. — Поможет. Мы подкрались близко к Бурбонам, жаль только, что чем ближе мы к их слабостям, тем ближе они к нашим. Эта игра, Франсуа, и мы не можем проиграть. Их сила в красноречии, наша — в информации, — закончив говорить, он встал и последовал к дверям, лишь перед выходом обернулся в сторону Франсуа, — доброй ночи. — Тебе тоже брат, — тихо ответил гроссмейстер.