☾ Part 4

      Я проснулась резко — как будто из воды меня вытащили за волосы. И в каком-то смысле так и было. Ледяная волна обрушилась на моё лицо, просочилась в уши, за шиворот, пробежала вниз по позвоночнику. Я вскрикнула и резко села, судорожно хватая воздух. Сердце колотилось, и на мгновение я не понимала, где нахожусь. Земля подо мной — влажная, голова гудит, воздух пахнет листвой, огнём и чем-то... сыростью. Мой мозг пытался выдать хоть одну логичную мысль, пока я не услышала голос: — Проснулась. Хорошо. Это был он. Питер. Я подняла глаза. Он стоял с пустым металлическим ведром и смотрел на меня с выражением, которое трудно было расшифровать. Никакой улыбки. Ни злости. Ни тревоги. И всё же что-то в его взгляде дрогнуло. На долю секунды. Может, я это придумала. Может, хотелось придумать. — Долго валяться не выйдет, — сказал он, — завтрак уже. Я не ответила. Просто вытерла лицо тыльной стороной ладони, попыталась убрать мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Он не стал ждать. Развернулся и пошёл прочь, не глядя назад, как будто был уверен, что я пойду за ним. И я пошла. Лагерь ещё только просыпался. Кто-то раздувал огонь у очага, кто-то плёл корзины, кто-то уже шептался с кем-то у дерева. Мир острова начинался с утра — сурового, хмурого, без права на жалость. Я была всего лишь его частью. Новой. Неуклюжей. Питер жестом показал мне, где сесть, и протянул миску. Каша. Перловка, кажется. Пресная, липкая, будто плохо вымытая глина. Я молча взяла ложку и ковырнула её. Запах был... никак. Даже запаха почти не было. — Ешь, — сказал Питер. Тихо. Без давления. — Тебе нужны силы. Я ожидала, что он начнёт издеваться. Скажет: «фу», или усмехнётся. Но нет. Он просто сел рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать — он следит. Не чтобы контролировать. А чтобы... быть рядом? Я подняла ложку и медленно начала есть. Один глоток. Второй. Жевала долго, словно пытаясь убедить себя, что это — нормально. Это — пища. Это — выживание. Питер молчал, но я чувствовала его взгляд. Сдержанный, почти колючий. Но не равнодушный. — Она как клей, — тихо пробормотала я, почти себе под нос. Он ничего не ответил, только чуть кивнул, будто соглашаясь. Но в этом кивке была забота. Он хотел, чтобы я поела. Хотел, чтобы я осталась в живых. Это не было очевидно. Но я это почувствовала. Когда миска опустела наполовину, он встал и пошёл прочь, не сказав ни слова. Просто оставил меня с последними тёплыми кусками и странным чувством: будто я ем не только кашу, а ещё и его молчаливую... заботу? Я вытерла рот и поставила миску. Солнце уже было высоко. Воздух становился жарким, но под деревьями всё ещё было свежо. — Эй, — позвал кто-то сзади. Я обернулась. Теодор. Он был один из тех, кто не боялся разговаривать со мной. С самого начала. В его взгляде не было ни настороженности, ни жалости. Только лёгкий интерес и — возможно — что-то вроде... сочувствия? — Пойдёшь со мной? — спросил он. — Пойдём поищем ягоды. Я покажу, какие можно есть. Всё равно делать нечего. Я кивнула. Просто потому что сидеть в лагере и чувствовать на себе взгляды — гораздо хуже, чем идти в лес. Мы пошли вдвоём. Он впереди, я за ним. Лес был густой, но светлый — солнце просачивалось сквозь листву, играя на земле золотыми пятнами. Шорох веток. Звон насекомых. Далёкие крики птиц. — Вон те, видишь? — Теодор указал на куст. — Это ежевика. Её можно. Но не если она бледная — тогда она кислая и может скрутить живот. А вот эти красные — земляника. Сладкая. Её много ближе к реке. Я внимательно всматривалась. Запоминала. Я не хотела быть бесполезной. Не хотела, чтобы Питер думал, будто я не могу выжить здесь. — А эти? — я указала на куст с тёмными круглыми ягодами. — Паслён. Ядовитый. Даже не трогай. — А ты откуда всё это знаешь? Он усмехнулся. — Был здесь дольше. Учился у других. Да и сам не дурак. Если хочешь жить, учишься быстро. Я кивнула. Мне понравилось, как он говорил. Без давления, без принижений. Словно я — нормальная. Равная. Когда мы вернулись, лагерь уже был в движении. Кто-то смеялся, кто-то спорил. И тут что-то внутри меня... щёлкнуло. Я посмотрела на Теодора — его лёгкую походку, его уверенность. Он был... не здесь. Не с острова. Словно он — что-то мягкое в этом остром мире. И я сказала. — Ты... вода. Он обернулся. Удивлённо. — Что? — Ты — вода! — повторила я, и прежде чем он успел сказать что-то ещё, я развернулась и побежала. Я не знала, зачем я это сделала. Не знала, что это значило. Просто... чувство. Оно накрыло меня. Я побежала — прочь, между шалашами, между взглядами. И врезалась прямо в грудь Питера. Он схватил меня за плечи, крепко, сильно. Я вскрикнула. Его рука скользнула к моей шее. Он не душил — но хватка была твёрдой. — Что ты творишь? — прошипел он. — Я... — дыхание сбилось. — Он... — Следи за собой, Элл, — сказал он. Губы почти не двигались. — Здесь не место истерикам. Я снова почувствовала его взгляд. Холодный, но дрожащий. Он не злился — он боялся. За меня. За лагерь. За порядок. Он отпустил меня. Я сделала шаг назад, будто отпущенная птица. Но не улетела. Осталась. Смотрела ему в глаза. Позже, когда всё улеглось, Теодор подошёл ко мне. Не спрашивал, что я имела в виду. Просто протянул свою накидку. — Ты же дрожишь. Я взяла её. Молча. Завернулась, как в кокон. Это было тепло. Это было... как защита. Позже мы вместе подошли к Джо. Он плёл из бисера, иголками, с нитками. Теодор сказал что-то про бабайку. Я хихикнула. Джо отдал нам нитки — испуганно, но без обиды. И мы начали шить платье. Из накидки. Из бисера. Из тряпья и фантазии. Каждый стежок — как шаг к себе. Я сидела ря дом с Теодором, а в голове всё ещё звучал голос Питера: «Следи за собой, Элл». И я знала, что буду.