☾ Part 6

Я шла по лесу рядом с Теодором, стараясь не думать о том, насколько странной стала моя жизнь на этом острове. В руках у меня была плетёная корзина, которая постепенно наполнялась сочными ягодами — красными, тёмными, почти чёрными, и даже парой жёлтых, которые Теодор строго называл несъедобными. Мы молча шли по тропинке, укутанной в солнечные лучи, которые пробивались сквозь густую листву. Каждый шаг отдавался в груди странным эхом — то ли надежды, то ли страха. Теодор говорил мало, но когда говорил — я слушала, как будто это были священные слова. Он учил меня, какие ягоды можно есть, а какие — нет, рассказывал, как отличить ядовитую от съедобной, и в его голосе звучала простая правда, не искажённая страхом или притворством. Я пыталась запомнить всё. Чтобы выжить. Чтобы не быть больше такой маленькой и беззащитной. Возвращаясь в лагерь, я надеялась, что хоть сегодня мне удастся сделать хоть что-то правильно. Но мир жесток и не прощает слабость. На обед нам выдали манную кашу. Манка была густой, липкой массой, напоминающей мокрую бумагу, пахла пресно и безжизненно. Я подняла ложку, но вкус манки вызывал во мне лишь отвращение — горечь во рту и комок в горле. Я едва могла заставить себя глотать, и глаза мои наполнились слёз. — Ты не ешь? — тихо спросил Теодор, заметив, как я прижимала ложку к губам и тут же отодвигала. — Нет... — срывающимся голосом ответила я. — Я просто не могу... Он посмотрел на меня так, словно понимал без слов, и тихо сказал: — Тогда я съем твою порцию, чтобы Питер не заметил. Я почувствовала, как сердце сжалось — да, это была моя тайна, которую нельзя было показывать никому. Что Питер заметит — значит, будет только хуже. Мы договорились молча. Теодор брал ложку и ел за двоих, а я старалась хоть немного притворяться, что ем. Каждый глоток манки был для меня пыткой — горькой, вязкой, как сама эта жизнь. Слёзы текли по щекам, но я пыталась сдерживаться. Когда обед закончился, я вырвалась на берег океана. Там, у кромки воды, воздух был свежим и солёным, и волны нежно шептали мне свои секреты. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в огненно-розовые цвета. Я глубоко вдохнула, пытаясь выдавить из себя хоть каплю радости. Мне хотелось почувствовать себя живой, не только существовать. Но вдруг за моей спиной послышался шаг. Я замерла. Повернувшись, я увидела Питера. Он стоял спокойно, спиной ко мне, глаза его сияли ярко-зелёным цветом — словно два крупных изумруда, наполненных невыразимой силой. Неся с собой одновременно ледяной холод и пылающую страсть, его взгляд мог прожигать насквозь. Я тихо попятилась на цыпочках, пытаясь незаметно уйти, но его голос раздался как грозовой раскат: — Подошла. Я остановилась. Его голос был ровным, но жёстким и властным. Он не поднял головы, не посмотрел на меня, но в каждом слове звучала команда. Я приблизилась, чувствуя, как в груди всё сжимается. — Почему ты не ешь? — спросил он, наконец повернувшись ко мне. В его голосе горела ярость — но в ней пряталась другая, более глубокая эмоция: забота, которая сжимала сердце, заставляя злиться. Я не знала, что ответить. Слова запутались в горле. Не выдержав молчания, он резко схватил мою руку. Больно. Очень. Я вздрогнула и почувствовала, как по коже прошёл красный след от его пальцев. — Идём со мной, — приказал он. Вдруг, словно в мгновение ока, мы оказались в его хижине — маленьком, но уютном пространстве, где Питер жил один. Деревянные стены, грубая мебель и запах дыма — здесь всё было простым, но крепким, как и он сам. Он не отпускал мою руку, а в другой держал ложку с той же манкой. — Ты будешь есть, — сказал он, его голос теперь стал холодным и безапелляционным. Он буквально насильно запихивал в меня кашу, не давая прожевать, глотать или даже дышать свободно. Я давилась, слёзы текли по щекам, сердце билось в бешеном ритме. Питер не отпускал, пока миска не опустела. Когда он, наконец, отодвинулся, я побежала из хижины, рыдая навзрыд. Горечь манки осталась во рту, как будто она стала символом моей слабости и беспомощности. Лагерь был почти пуст — только одна группа людей уходила вглубь леса. Я догнала одного из них и спросила, куда они идут. — На охоту, — ответил он. — Ты останешься здесь. Остаться одной в лагере было страшно. Холод пробирал до костей. И вот из тени вышел Питер. Его глаза — те самые ярко-зелёные, сверкающие, как драгоценные камни — сверкали теперь холодом и гневом. Он подошёл ко мне близко. — Ты идиотка, Элл! — прорычал он. — Как можно быть такой глупой? Ты не ешь, не слушаешь, не уважаешь ни себя, ни меня, ни этот остров! Я хотела что-то ответить, но голос застрял в горле. Его слова резали, как ножи, разрывали меня на части. — Думаешь, я буду спокойно смотреть, как ты медленно убиваешь себя? — продолжал он, голос поднимался, переходя в крик. — Ты должна понять — от твоей слабости ничего хорошего не будет! Ты в опасности, и я не собираюсь стоять в стороне! Он приблизился, его лицо было совсем близко, глаза блестели ярко-зелёной вспышкой. — Ты у меня одна. И я не дам тебе погибнуть из-за собственной лени и упрямства. Каждое слово он бросал в меня с такой силой, что я чувствовала, как будто меня бьют невидимыми кулаками. — Где твоя гордость? Где твоя воля? — кричал он. — Ты забыла, что значит выживать? Что значит бороться? Я дрожала, слёзы текли по щекам, но я не могла ничего сказать. — Ты доводишь меня до безумия, Элл! — его голос срывался. — Я ненавижу твою слабость. Но в то же время — я боюсь потерять тебя. Он резко отступил, словно пытаясь сдержать себя, но злость всё ещё горела в его глазах. — Слушай меня внимательно, — прошептал он с угрозой, — я не позволю тебе снова издеваться над собой. Если ты ещё раз откажешься есть — я сделаю так, что ты пожалеешь. Он повернулся и ушёл, оставив меня стоять на месте, сердце колотилось, а слёзы горели на щеках. В ту ночь, лежа в гамаке, я пытала сь заглушить в голове его слова — резкие, жестокие, но наполненные какой-то странной, непонятной заботой.