☾ Part 7

Я ненавидела его. Каждой клеточкой, каждым вдохом, каждым взглядом, брошенным случайно в его сторону. Питер Пэн был для меня огнём и льдом одновременно — и если бы можно было, я бы закричала, разорвала этот остров пополам, лишь бы никогда не слышать его язвительного голоса. После того, как он насильно кормил меня манкой, после его слов, силы, этого взгляда — я кипела. Я не могла забыть, как он сжимал мою руку слишком сильно. Как смотрел на меня, будто я мусор. Я ненавидела его. Утро выдалось влажным и душным. Солнце только-только поднялось, а лагерь уже шевелился — кто-то разводил костёр, кто-то мылся у ручья, кто-то чесал немытые волосы и зевал на весь остров. Я медленно встала с гамака, натягивая на себя ещё мокрую рубаху Теодора. Он отдал её мне после вчерашнего купания, и она казалась мне единственным тёплым и безопасным кусочком на этой земле. На завтрак была гречка. Пересоленная, как будто кто-то рассыпал туда половину мешка соли. Я сидела у костра, ковыряясь в миске. Теодор, как всегда, ел молча, иногда кидая в мою сторону короткие взгляды. — Ты опять не ешь, — тихо сказал он. Я только покачала головой. — Это есть невозможно. Он усмехнулся, но не стал настаивать. А вот Питер — Питер заметил. Он прошёл мимо, не останавливаясь, но громко пробормотал: — Может, устроим конкурс? Кто быстрее закопает Пташку — от недоедания или от утопления? Хотя... она и сама справляется, и весьма талантливо. Я вцепилась в ложку так, что побелели пальцы. Но ничего не сказала. Он этого и добивался. После завтрака Теодор предложил уйти от лагеря. Я согласилась. — Хочешь, научу тебя ловить рыбу? — спросил он. — Сегодня спокойная вода, можно попробовать. — Только если ты пообещаешь не утопить меня, — буркнула я. Он усмехнулся. — Обещаю. Мы дошли до небольшой заводи, где под нависающими деревьями плавала лодка. Она была старая, перекошенная, но держалась на воде. Теодор вошёл первым, потом подал мне руку. Мы отплыли. Я держала удочку, он сидел напротив. Объяснял, показывал. Я улыбалась. Первый раз за долгое время. Но ветер поднялся, лодку качнуло. Скрип досок, и — холодная вода. Я не умела плавать. Всё потонуло: слова, воздух, солнце. Я тонула. Захлёбывалась. Боролась. И вдруг — сильные руки. Теодор. Он вытянул меня, прижал к себе, положил на мокрую траву. — Дыши, — говорил он. — Пташка, дыши. Кашель, рвота водой, всхлипы. Но я жива. Он обнял меня и пошёл обратно в лагерь, не спрашивая разрешения. А там — он. Питер стоял у костра. В его глазах плясало пламя и что-то хуже огня — злорадство. — Как можно второй раз за неделю тонуть? Пташка, проще тебя самому притопить. Не хочется, чтобы моё развлечение утянула под воду какая-то лужа. Я посмотрела на него. Сухо. Холодно. — Пошёл ты, — произнесла я. — Что ты сказала? — шагнул он ближе. — Ты слышал. Щелчок пальцев — и я уже в новом. Короткое тёмно-зелёное платье с цветочным узором, квадратный вырез, длинные прозрачные рукава-клеш, асимметричный подол. На спине — тонкие тесьмы. Он прошипел: — Не нравится? В следующий раз останешься без платья вообще. — Ты чудовище, — сказала я. — Ты просто развлекаешься. Не потому что тебе не всё равно. А потому что тебе скучно. Он исчез в дымке. Даже не ответил. Вечером я снова не могла уснуть. Трава была холодной, звёзды — резкими. Я сидела на берегу и плела венок. Пальцы дрожали, но цветы ложились ровно. Я пустила венок на воду и смотрела, как он уплывает в темноту. Я хотела, чтобы он унёс с собой мои обиды, мои слёзы, всё это. Ночью в лагере было весело. Кто-то пел, кто-то играл на дудочке, костры плясали, как живые. Я бродила одна. Возле дома Питера — венок. Мой. Лежал в траве. Мокрый. Идеальный. Он поймал его. Почему? Зачем? Я не стала брать. Только посмотрела. И ушла. Очень медленно. Но сердце, словно придавленное тяжестью, ещё долго не давало покоя. Что происходит между мной и ним? Почему мне кажется, что я в ловушке? И почему мне всё ещё хочется, чтобы он посмотрел на меня по-другому? Хотя бы один раз — без злости. *** Утро наступило лениво, как будто ночь не хотела отпускать. Солнце только-только пробиралось сквозь кроны деревьев, свет был мягкий, тёплый и немного запылённый, будто смешанный с мукой. Я проснулась не от лучей, а от странного запаха — чего-то варёного, терпкого, с намёком на горечь. Каша. Но не обычная. Что-то с ней было не так. Подойдя к котелку, я посмотрела в свою миску — каша как каша, только в ней плавали какие-то мелкие листья. Настолько мелкие, что с первого взгляда их можно было принять за пригоревшую мякоть. Но я не глупая. Листья были резаны ножом, ровно, будто нарочно добавлены, и от них шёл тот самый запах. Я молча уселась на край бревна, взяла ложку и, не привлекая внимания, начала выковыривать эти подозрительные кусочки. Один за другим, пока поверхность не осталась почти чистой. Листья я бросала за плечо, туда, где росли кусты. — Не хочешь узнать, что это? — раздался знакомый голос. Я даже не подняла глаз. — Не хочу. — А если я скажу, что это не я придумал? — Всё равно. Я не ем ничего, что пахнет как земля после дождя и щиплет язык. — Трусишка. — Разумная. Он отступил. А я тем временем встала, унесла миску и пошла в лес. Там, где кусты, полные лесной земляники, спрятаны в тени. Я быстро собрала пригоршню — пальцы липли от сока, но ягод было достаточно. Когда вернулась, высыпала их прямо в кашу, перемешала, и только тогда начала есть. — Вот ты какая, — снова Питер. — Перевираешь мои рецепты, добавляешь своё. Тебе бы книжку рецептов, Пташка. — Лучше тебе блокнот: «Как не лезть в чужие дела». — Он был бы пустым. — Знаю. Поэтому не пиши. Он засмеялся, но ушёл. И я наконец доела кашу, теперь сладкую, тёплую и свою. Её вкус был похож на маленькую победу. Потом начались прятки. Теодор подошёл, подмигнул и бросил: — Будешь в нашей команде? — Смотря кто водит. — Феликс. — Ты же шутишь. — Он не хотел, но мы втроём на него надавили. Уговорили. Он уже считает до пятидесяти, так что беги, Пташка. Я не стала спорить. Побежала. Артур и Оливер метнулись в другую сторону, но я знала, куда пойду. В лес, к старому дереву, где есть расщелина — узкая, но если лечь на бок и втянуть живот, можно спрятаться. Я залезла туда, свернулась, закрыв рот ладонью, и замерла. Птички чирикали над головой, листья шелестели, сердце билось в ушах. Потом, где-то вдалеке, послышался треск. — Да кто эти деревья тут насажал, дебилы… — Феликс ворчал себе под нос, судя по голосу, злился на весь лес сразу. — Ногу сломаешь… ой… твою ж… Я не выдержала. Смех прорвался сам. Он был тихим, прерывистым, но отчётливо слышным. И тут кто-то резко, беззвучно оказался рядом. Тёплая ладонь закрыла мне рот. — Не умеешь ты прятаться, Пташка, так и не начинай, — прошептал Питер прямо у моего уха. Я вздрогнула, но не ответила. Он уже исчез. Как тень. Через минуту меня нашёл Оливер. — Ага! Вторая! Артур был первым. — Ну хоть не последняя, — пробормотала я, вылезая из укрытия и отряхивая платье. После пряток мы с Теодором ушли в сторону солнечной поляны. Он сказал, что хочет собрать ромашек, и я согласилась — ромашки пахли летом. Настоящим, живым. Мы шли, разговаривали о ерунде. — А помнишь, как Феликс пытался варить суп и перепутал соль с сахаром? — спросил Теодор. — Его потом ещё неделю подкалывали. «Кулинарный магистр Феликсий». — А ты как-то уронила миску с ягодами в костёр. Помнишь? — Я не роняла! Меня толкнул Оливер! — Конечно. Всегда кто-то толкнул. — Вот и верь после этого людям. Он сорвал одну ромашку, поднёс к носу и сказал: — Если ромашки пахнут счастьем, то ты сегодня похожа на одуванчик. Я засмеялась. Настояще. Так, что в животе защекотало. Мы собрали целую охапку и разложили их на большом плоском камне, чтобы подсушились на солнце. Я села рядом, вытянула ноги и уставилась в небо. День был хороший. После этого я пошла к озеру. Вода звала. Там не было никого, и я спокойно вошла, не снимая белья. Плавала, ныряла, лежала на спине, глядя в небо. Мне было легко. Не было никого, кто сыпал бы колкости или ставил подножки. Я просто была. Когда вышла, подсохла на берегу и переоделась в своё старое, подумала — пусть будет. Пошла к нему. Он снова сидел на крыше, как царь в тени листвы. — Просил говорить, когда нужна одежда, — сказала я, не глядя наверх. — Вот. Говорю. — Хм, неужели? — протянул он. Щелчок пальцев. Мягкая зелёная дымка окутала меня, как пар от чая. Когда рассеялась — я стояла в новом платье. Оливково-зелёное. Короткое. С квадратным вырезом и присборенным лифом, тонкими бретельками-бантами из прозрачной ткани. Юбка расклешённая, лёгкая, будто колышется от дыхания. Я повернулась, медленно. Он молчал. Просто смотрел. И исчез. Вечером, когда солнце клонилось к закату, Теодор позвал меня к костру. Он держал в руках чашку, от которой поднимался пар. — Ромашковый. Без сахара. Но я добавил мелиссы, — сказал он. Я взяла, пригубила. Горячий, с нежным, тихим вкусом. Как вечер перед грозой. — Очень вкусно, — прошептала я. — Знал, что тебе понравится. Мы сидели у костра, и вскоре собрались остальные. Кто-то что-то ел, кто-то просто молчал. И вдруг встал Вильям. Он всегда рассказывал странные истории, но в этот раз начал особенно тихо: — Был один чёрт. Не обычный. Он не заманивал в лес, не пугал в подвале. Он жил в зеркале. Все замерли. — Он не говорил. Он отражал. Всё, что ты не любишь в себе, он показывал сильнее. Все твои страхи — отражались прямо у тебя за спиной. Сначала ты просто не узнаёшь своё лицо. Потом оно начинает жить отдельно. Потом — он выходит. Но только если ты смотришь слишком долго. — Бред, — пробормотал кто-то, но Вильям продолжил: — У него не было имени. Он просто был. И девочка, Луна, смотрела в зеркало каждую ночь, проверяя, всё ли с ней в порядке. А потом, в один вечер, она моргнула — и её отражение не моргнуло. Оно осталась стоять, глядя на неё. — Страшилки перед сном, — сказал Оливер, пытаясь шутить, но даже он притих. — Она исчезла. А зеркало осталось. Пустое. Кто-то сглотнул. Полено треснуло в костре, пламя дёрнулось. Мне стало холодно. Я посмотрела на воду за лагерем. Её поверхность была гладкой, чёрной, как стекло. После истории все медленно начали расходиться. Кто-то смеялся, кто-то молчал, кто-то зевал, пытаясь прогнать холодок, ползущий по спине. Я молча поднялась к своему гамаку, сверну лась под пледом и долго смотрела в звёзды. Сегодня всё казалось сказкой. Живой, пульсирующей, как сердце — с колкостями, веночками, ромашками и тенью, что всегда появляется тогда, когда ты меньше всего её ждёшь.