Глава 4: Искра

      На следующий день после обеда Яхонт будто затаился. В расписании значился лишь один пункт: «Сбор в Нижнем зале, в 15:30. Обязательное присутствие». Никаких пояснений, никаких предметов. Только место и точное время.       Гермиона спускалась вниз по винтовой лестнице вместе с Аделин и Матео. Камень под ногами был чуть влажным, прохладный воздух тянул из-под земли ароматом сырости и трав. Говорить никто не спешил, в груди у всех таилось одинаковое ощущение: что-то сейчас произойдет. Только вот что именно никто не знал. — Ты что-нибудь слышала? — тихо спросила Гермиона у Аделин. — Нет, — покачала головой та. — Даже Лариса Дмитриевна сегодня была очень замкнута. А когда я решила уточнить, что конкретно нас ждет — сказала только: «Всё вовремя». — А у нас в ППМП такие фразы обычно означали, что будет либо очень интересно, либо очень больно, — буркнул Матео.       Зал, куда они вошли, был совсем не похож на обычные учебные помещения. Пространство уходило в глубину, словно высеченное в скале. Арки и колонны, покрытые бледным мхом, поддерживали потолок, откуда свисали цепочки с тусклыми кристаллами. Свет был мягким, будто рассеянный, и непонятно искусственный ли он, или же здесь всё светилось само по себе. В центре были узоры, вырезанные круги, будто для ритуала.       Демьян уже стоял у одной из колонн, скрестив руки. Рядом молчаливый Рейко, будто вросший в тень. Они почти не разговаривали за всё это время, но сейчас, перед лицом неизвестного, оба казались особенно отстраненными. Алена зашла следом, в то время как Гермиона невольно поежилась. — И снова никаких объяснений, — пробормотал Матео.       В этот момент вошли преподаватели. Варвара Сергеевна: строгая и неуловимо напряженная, в мантии цвета темной стали. Лариса Дмитриевна: спокойная, как штиль на глубокой воде. Пётр Константинович шагал твёрдо, с прямой спиной, будто не просто преподаватель, а командующий взводом. И замыкала их Елисавета в чёрной простой мантии, с прямыми плечами и лицом, в котором Гермиона никак не могла прочесть намерения. И последний вошел Иван, он встал позади всех в тени, будто притворился что его здесь и вовсе нет.       Слова прозвучали не сразу. Сначала была тишина. Долгая, почти напряжённая. — Встаньте каждый в свой круг, — сказала Варвара Сергеевна наконец. Голос её звучал так, будто он уже отдался эхом в камнях, прежде чем она открыла рот.       Шестеро учеников: Гермиона, Аделин, Матео, Демьян, Рейко и Алена заняли свои места, ни у кого не возникло желания возражать. Расстояние между ними сохраняло ощущение личного пространства, но и ясно давало понять: они часть единого целого. — Сегодня не будет лекции, — продолжил Пётр Константинович, вставая к ученикам чуть ближе. — Не будет теории, инструкции и повторений. Вы не получите задания и не получите ответов, но это пока. Лариса Дмитриевна мягко кивнула: — Мы просим только одного: будьте честны перед собой. Всё остальное сделает место. — Какое место? — буркнул Демьян. — Мы что, пришли сюда стоять в тишине? — Это место старше школы, — впервые заговорила Елисавета. Её голос был ровным, без давления, но что-то в нем заставило всех замереть. — Оно знает о вас больше, чем вы думаете. Оно не объясняет, оно пробуждает.       Гермиона взглянула на неё. Что-то в этом взгляде дрогнуло, ни угроза, ни мистика. Скорее знание, о котором не рассказывают, пока не пришло время.       Тишина опустилась густо и тяжело. Воздух вокруг чуть дрогнул. Где-то внутри каменного пола будто прошёл ток, неуловимый, но заставляющий мурашки взбежать по коже. Свет в кристаллах стал теплее. Узоры в полу будто отозвались ощущением. Будто волна прошла по залу и теперь каждый стоял не просто в круге, а на грани.       Гермиона сглотнула. Рядом Аделин сжала кулаки, а Матео, с непроницаемым лицом, выпрямился, как на строевом осмотре. Всё только начиналось.       Варвара Сергеевна вышла в центр зала, неся в руках темную каменную чашу. — Это не проверка, — произнесла преподаватель. — В каждом из вас звучит магия, благодаря которой вы сегодня здесь находитесь. И сейчас вы увидите, что именно звучит внутри. Какое дыхание откликается на ваш зов. Она обвела их взглядом. — Это не выбор. Это откровение, то, что уже в вас, но еще не говорит вслух. Варвара Сергеевна повернулась к Демьяну. — Ты первый.              Он вышел в центр, напряженный, с прямыми плечами, как на дуэль. Варвара Сергеевна передала ему чашу и отступила на шаг. Чаша в его руках засияла. Медленно, но неуклонно изнутри поднялся свет густой, горячий, как расплавленный металл. Из глубины вспыхнуло пламя, жёлтое с алым отблеском. Языки пламени тянулись вверх, не обжигая, но грозя вспыхнуть с новой силой. — Огонь, — тихо сказал Пётр Константинович.       Демьян сжал пальцы на чаше, и на мгновение огонь стал выше, затем исчез. Он вернулся на место, ничего не сказав.       Следующей шагнула Аделин. Она смотрела на чашу с лёгкой настороженностью, как на что-то живое. Когда чаша оказалась у неё в руках, та едва заметно завибрировала. Сначала ничего не происходило, а затем на поверхности появилась зеркальная гладь и сразу из центра взметнулся вверх столб прозрачной, чистой и бесконечно тихой воды. Он застыл в воздухе, дрожал, как живой, затем исчез. — Вода, — произнесла Лариса Дмитриевна, а в это время Варвара Сергеевна забирала у девушки чашу. Аделин отступила, прижимая руки к груди.       Матео подошел без слов. В его руках чаша будто тяжело зазвенела, хотя звука не было. Из неё, медленно и уверенно, поднялся камень, не пыль, не сыпучий песок, а цельная скала, вытянувшись вверх, как шпиль. Он стоял, не мигая, пока не растворился. — Земля, — сказал Пётр Константинович с оттенком уважения. Матео лишь вернул чашу и отошел на свое место.       Рейко подошёл без тени страха. Он взял чашу, словно знал, что увидит. И действительно, как только его пальцы обхватили края, изнутри вырвался вихрь, почти бесцветный, прозрачный и стремительный. Чаша пела, вибрируя в руках — воздух. Он не дул, он кружил, создавая ощущение, будто весь зал наклонился вперед. — Воздух, — коротко сказала Варвара Сергеевна.       Следующей шагнула Алёна. Она не спешила, было видно, что за уверенной походкой скрывается дикий страх. Гермиона, вспомнив разговор Алены и Варвары Сергеевны, напряглась и незаметно нащупала свою палочку, она была готова в любой момент ею воспользоваться.       Чаша в руках девушки будто сразу притихла. Несколько секунд и из глубины чаши начали вырастать зеленые и толстые стебли. Они будто змеи все росли и извивались, пока не достали пола и исчезли. — Земля, — сказала Лариса Дмитриевна.       Алёна молча отдала чашу и вернулась на место. В её лице не было ни гордости, ни удивления, только нотка облегчения проскользнула и исчезла. И наконец — Гермиона.       Она шла как во сне. Что-то внутри отказывалось двигаться, но ноги сами несли её к центру зала. Чаша была тяжелее, чем она ожидала. Холодная, шершавая. Она сжала её, вглядываясь в темноту внутри, но ничего не происходило. Несколько долгих секунд и тишина стала абсолютной, даже дыхание зала исчезло. И тогда… Огонь.       Но не тот, что был у Демьяна, не красный, не золотой, не живой. Этот огонь был чёрным. Волна мрака, вырывающаяся из центра чаши, как чернильное пламя. Он не горел, он гасил. Свет начал отступать от чаши, словно боялся быть поглощенным. Воздух стал вязким, удушающим. Магия загудела в стенах. Кто-то вскрикнул — Аделин? — Стой… — тихо прошептала Лариса Дмитриевна.       Огонь начал подниматься, расширяться, колыхаться в стороны, как будто искал выход. — Отпусти, — резко бросила Варвара Сергеевна. — Гермиона, отпусти чашу!       Но Гермиона не слышала. Внутри неё будто открылась пропасть. Тьма звала её по имени. Елисавета шагнула вперед к гриффиндорке. Её шаг был плавным, как движение воды, но от её пальцев поднялся холод, и зал наполнился инеем, который сразу начал ползти по полу к Гермионе. Лёд не бил в огонь, он просто встретился с ним, обволок, принял. Чернота начала затихать, свернулась, будто прислушалась. И чаша опустела.       Иван медленно подошел к Гермионе и забрал у нее чашу. Руки ее дрожали, колени подкашивались. Она чувствовала, как в груди бушует не остаток силы, а её эхо, невыносимо тяжёлое, хищное, будто не она вызвала стихию, а стихия её. Тишина длилась почти мучительно. — Это не огонь, — напряженно сказала Варвара Сергеевна. — Во всяком случае, не тот, к которому мы привыкли. — Он не сжигал, он гасил, — добавила Лариса Дмитриевна, не отрывая взгляда от чаши. — Это тьма, принявшая форму пламени. — Гермиона, будь добра, завтра утром после завтрака зайди в мой кабинет, — сказала Варвара Сергеевна. — На этом всем спасибо, подробнее о ваших стихиях и обо всем остальном мы поговорим в начале следующей недели. А пока впереди у вас пара выходных, отдохните. Позже я вам вышлю свитки с временем, когда вы можете посетить библиотеку без сопровождения. Какие-то ответы вы сможете получить там самостоятельно. Ученики коротко кивнули и стали собираться к выходу из зала.       Гермиона все еще стояла в центре не зная что ей делать. К ней подошла Елисавета. С каждым шагом холод, вызванный ею, отступал, оставляя после себя чистый воздух и тонкий иней на каменном полу. — Ты открылась, — тихо сказала она Гермионе. — И не сгорела. Она посмотрела Елисавете в глаза, внимательно, глубоко, будто искала подтверждение. — Ты справилась. Небольшая пауза. — Но больше ты не будешь одна.       Гермиона кивнула едва заметно. Она не знала, что именно отозвалось в этих словах, то ли угроза, то ли обещание. Но в этот миг они звучали как клятва.

***

      Каменный зал вновь стал обычным, прохладным, тяжёлым. Только Гермиона не чувствовала ни холода, ни времени. Всё внутри будто застыло: мыслей не было, только отголосок той тьмы, что вырвалась из чаши, и хрупкое спокойствие после чего-то огромного, необъятного.       Она не помнила, как оказалась одна. Остальные ушли, но Гермиона осталась, сидя на ступенях у стены, с опущенными руками и затуманенным взглядом. — Это было нечто, — раздался тихий голос. Гермиона вздрогнула.       Перед ней стояла Елисавета. Черная мантия едва касалась пола, волосы рассыпались по плечам, как тень снега в лунном свете. В её взгляде не было страха, только понимание. И что-то ещё. Старое. Пронзающее. — Я чуть никого не… — начала Гермиона, но её голос надломился. — Не сожгла, — спокойно закончила за неё Елисавета. — Ты не сожгла. Ты показалась. Гермиона стиснула руки. — Что это было? — Это ты. Та часть, что спит. Или спала. — Елисавета присела рядом, легко, как будто не касалась ступеньки вовсе. — И эта часть была всегда с тобой. Ты просто впервые её увидела. — Это была не просто магия. Это… какая-то… тьма. — Не тьма, — Елисавета посмотрела в чашу, которая уже остыла. — Это Пустота. Она не злая. Она до зла. До добра. До слов. Это магия, не привыкшая к цепям. — Но у всех остальных были стихии, — прошептала Гермиона. — Вода, воздух, земля… А у меня… — У тебя огонь. Только он… древний. Он помнит, как мир был холодным и немым. Когда ещё не было заклинаний. Гермиона обернулась, напряженно. — Ты говоришь так, будто… знала.       Елисавета на секунду замолчала. В этой паузе звучала такая глубина, что Гермиона почти почувствовала, как проваливается в неё. — Помнишь Оракула? С ним у меня однажды состоялся разговор. Он говорил долго о моем возможном будущем, — сказала Елисавета. — И Оракул дал понять, что человек с темным огнем будет в Яхонте. Можно сказать, что я знала о тебе задолго до нашей встречи. Гермиона замерла. — А как связано твое будущее и мое появление в Яхонте?       Елисавета не ответила. Она лишь медленно посмотрела на Гермиону так, как никто ещё не смотрел. Без жалости. Без страха. Только с правдой. — Я не могу рассказать всё. Пока. Но ты здесь не случайно. Магия привела тебя, не МакГонагалл, не программа. Ты откликнулась на зов. А Яхонт — это единственное место, где такая магия вообще может быть услышана. — Почему? — Потому что здесь, — Елисавета подняла взгляд к темному каменному своду, — магия помнит то, что мир забыл. До слов. До стихий. До людей. Гермиона опустила глаза. Всё в ней трепетало. — А я? Что мне с этим делать? — Не глуши, не запирай и главное не бойся. Огонь знает, когда ты врёшь. Даже себе. Елисавета поднялась, и прохладный воздух закружился у её ног. — Иди отдохни. Со временем тебе станет легче. Она уже почти ушла, когда Гермиона вдруг спросила: — Ты… Кто ты вообще такая?       Елисавета остановилась и обернулась. И впервые, за всё время, улыбнулась. Очень слабо и печально. — Тот, кто родился не там, где должен. И не тогда.       И исчезла в коридоре, оставив после себя тонкий шлейф льда прозрачного, как паутина на рассвете.

***

             Ночь не принесла покоя. Сначала был просто сон: что-то из Хогвартса, зеленый свет от ламп, шелест страниц. Но потом… всё оборвалось.       Тишина. Глубокая, давящая. Та, в которой не бывает звуков, только вибрация в груди, будто весь мир перестал дышать.       Гермиона стояла посреди огромного зала, стены которого терялись во мраке. Света не было: ни факелов, ни окон, ни свечей. Только серая пыль под ногами и ощущение… присутствия. Пустота не была пустой. Она ждала.       И когда Гермиона сделала шаг, то одна из стен вспыхнула огнём. Но этот огонь был не ярким, не живым, он был чёрным, как затмение. Он не горел, он поглощал. Камни темнели, плавились, исчезали в нём, а вместе с ними и люди.       Ученик в галстуке Гриффиндора, тащивший кого-то из-под завала. Девочка с медовой кожей, кричащая в панике. Кто-то звал её: — ГЕРМИОНА! СДЕРЖИ ЕГО!       Но она не могла. Руки дрожали. Магия рвалась наружу, сама собой. Она знала: это ради защиты. Защита от чего-то страшного. Но… Слишком поздно.       Крики затихли. Всё исчезло. Осталась только она. И чёрный огонь, ползущий по её руке, жадный, голодный, знакомый. А в центре этого безмолвного ада — чаша. Та самая. Только теперь она была пуста. Совсем пуста. Даже её края исчезали, растворяясь во мраке. И тогда из темноты шагнула Елисавета.       Та же, но иная — холодная, как сама смерть. Её глаза светились голубым, волосы словно дым. Она смотрела на Гермиону не как человек, как страж чего-то древнего. — Ты открыла, — прошептала она. — И теперь они исчезнут. — Я не хотела… — Гермиона почти не слышала свой голос. — Но хотела спасти. За это всегда приходится платить. Её фигура растаяла, и остался только огонь. А потом... ничего.       Гермиона проснулась с вырвавшимся криком, в поту, с дрожащими руками. Горло саднило, как после крика, которого не было. Из окна струился серый рассвет, над Яхонтом клубился легкий туман. Она поднесла ладони к лицу, кожа была теплой. Но внутри… всё ещё гудело.       Пустота не ушла. Она просто ждала.

***

      Выходной день в Яхонте был безмолвным. Никаких занятий, никаких пергаментов, никаких чар. Только утро, затянутое белесым светом, и холодная, как вода из родника, тишина.       Гермиона проснулась рано, чувствуя в теле след сна, будто он не отпустил её до конца. Пустота из кошмара все еще дышала где-то в глубине. Чтобы сбежать от неё, она оделась и вышла. Школа спала, даже камни под ногами казались сонными. Она пошла туда, куда уже ходила прежде, в сад. Туда, где магия шептала иначе.       Вновь пройдя по тропинке вниз Гермиона оказалась около зарослей чабреца, а впереди усыпанная светлой галькой дорожка вела в глубь сада. Пройдя чуть дальше, чем в тот раз, гриффиндорка наткнулась на фонтан. И на нее. Елисавета.       Она сидела на выступе фонтана, вытянув ноги и, казалось, принимает солнечные ванны. На ней было простое платье из серой шерсти, волосы собраны небрежной лентой. Рядом на камне лежал закрытый том, что-то на старославянском. Её пальцы едва касались камня у края, и Гермионе показалось, будто он покрыт тонкой плёнкой инея. — Ты снова здесь, — сказала Елисавета, не поворачивая головы. — Я… плохо спала, — призналась Гермиона. — И проснулась раньше всех. А здесь в прошлый раз я почувствовала себя спокойно. После вчерашнего и сегодняшней ночи хотелось вновь окунуться в это чувство. Елисавета кивнула. — В этом мы похожи. Люблю этот сад за тишину и чувство безмятежности, которые он дарит.       Гермиона подошла ближе и села рядом, ощущая, как холод от камня пробирается сквозь ткань мантии. Минуту они молчали. — Мне снился сон, — сказала она, — или, может, видение. Не знаю. Всё рушилось. Я была одна… нет, не совсем. Ты была там. Ты сказала мне, что за попытку спасти кто-то всегда платит.       Елисавета не ответила сразу. Её взгляд скользил по поверхности воды, где свет отражался, как в разбитом зеркале. — У нас говорят, что сны — это след магии, которая ищет голос. Иногда она говорит с теми, кто не умеет молчать внутри. — Ты думаешь, это было предупреждение? — А ты? Гермиона задумалась. Ответ был где-то под сердцем, как боль, которую не вылечить зельем. — Да, — наконец выдохнула она. — Это чувствовалось как… правда. Только ещё не случившаяся. — Тогда слушай. И не забывай. Молчание повисло между ними. Гермиона опустила взгляд и почти прошептала: — А у тебя? Были такие сны? — Были. В девять лет. После… — она замялась. — После того, как я увидела, что могу сделать, не желая. Я накануне поссорилась с мальчиком, а ночью во сне я обрушила на деревню ледяной шторм. Это случилось в середине июля. Она посмотрела в воду, и Гермионе показалось, что на её ресницах осел иней. — Тогда мне рассказали, откуда я. Отчасти. — И?.. — Я из тех, чьё имя до сих пор боятся произносить. Из рода, о котором говорят шёпотом. Даже здесь. Я тень того, кто хотел стать больше смерти. И отблеск той, чья преданность была страшнее проклятий.       Сердце Гермионы словно сжалось. Она замерла, и на миг даже сад будто притих, насторожился. — Это звучит… — она не договорила и сглотнула. — Похоже на двух людей, о которых я многое слышала в Англии. Елисавета повернулась к ней. — Ты права, — сказала она тихо.       Гермиона опустила взгляд. В голове будто звенело. Ей не хотелось верить, но всё в словах Елисаветы срасталось в одну точку. — Волан-де-Морт… и Беллатриса Лестрейндж? — прошептала она, не отводя взгляда от камня у ног. — Да.       Тишина повисла между ними, тяжёлая, как плотный снег перед бурей. Только капли фонтана продолжали падать, разбиваясь о гладкую поверхность воды. — Я не знаю, что сказать, — наконец произнесла Гермиона. — Это… слишком. — Я понимаю. Она на секунду замолчала. — Я не их продолжение. Но и не совсем другая. — Почему ты говоришь мне это? — Потому что знаю ты не отвернешься. Не будешь дрожать. И не будешь искать проклятья в моих словах. — Может, потому что сама боюсь, что во мне… нечто похожее, — тихо сказала Гермиона. Елисавета чуть улыбнулась. Сдержанно, как всегда. Но в этом был отклик, настоящий. — У нас с тобой, кажется, разные стихии. Но одна зима на двоих. Ты внутри горишь, а я замерзаю. А всё равно стоим здесь вместе. Они замолчали. Туман постепенно рассеивался. Издалека донёсся колокол к завтраку. — Пора, — сказала Гермиона. — Ещё минута, — отозвалась Елисавета. — Здесь тишина. В ней… легче дышать.       Гермиона кивнула и, уже поднимаясь, задержала взгляд на краю фонтана. Там, где покоилась ладонь Елисаветы, камень поблескивал инеем, тонким, как хрупкое стекло. Он начал таять, стоило ей отодвинуть руку.       Без слов, Гермиона поняла: магия не спит в этой девочке. Она дышит сквозь неё, как зима сквозь прозрачное утро.

***

      После завтрака ученики разошлись кто куда: кто-то отправился во внутренний двор, кто-то — обратно в свою спальню, а кто-то просто остался в зале, обсуждая произошедший накануне ритуал.       Гермиона собиралась было пойти к себе, но Варвара Сергеевна остановила её лёгким кивком головы. Никаких слов, но всё было ясно.       Они прошли через несколько пустых коридоров, за окнами облака плыли по небу закрывая солнце. Варвара Сергеевна открыла дверь в небольшую комнату с высоким окном и двумя креслами. Она не предложила чай. Возле одной из стен стоял стеллаж наполовину заполненный книгами. — Садитесь, — сказала она. Гермиона послушно устроилась в кресле. — Вы не испугались, — спокойно сказала преподаватель, рассматривая её. — Это хорошо. Хотя, возможно, зря. — Я… не знаю, что это было. — Гермиона сжала ладони. — Но я чувствовала, что должна держать это внутри. Удерживать. Словно это была не я. Или… не совсем я. — Это была ты, — прозвучало безоценочно. — Но та часть, которую ты ещё не знаешь. Гермиона молчала. Потом медленно выдохнула: — Я пыталась понять. Разложить по полочкам. Если это не огонь, не одна из стихий… может, это просто новая категория. Не изученная, но поддающаяся анализу. Возможно, она подчиняется логике, просто не той, к которой мы привыкли…       Варвара Сергеевна слегка наклонила голову. Усмешки не было, но в голосе появилась мягкая насмешливость: — Теперь я понимаю о чем мне говорила профессор МакГонагалл. Вы пытаетесь решить магию, как уравнение, требующее решения. Умно. Но не верно. Пауза. Профессор Глухова смотрела прямо, не отводя взгляда. — Это не то, что можно разложить по полочкам и появится какое-то решение. Это не структура, даже не система. Это живая магия, Гермиона. Она не ждёт, когда её поймут. Она приходит туда, где чувствует зов. И если отвечает — это значит, что человек достоин. — Достоин чего? — прошептала Гермиона. — Быть проводником. Быть тем, через кого она пройдёт в мир. Чтобы не разрушить, но показать. Напомнить, что в магии не только воля, но и бездна. Не пустота, как отсутствие. А Пустота, как основа. То, из чего рождаются стихии, магия. До языка. До мыслей. Гермиона замерла. Губы чуть дрожали, но голос был твёрдым: — Почему я? — Возможно, потому что ты сильная. Или потому что ты искала и не боялась смотреть вглубь. А, может быть, потому что ты хочешь сражаться. Настоящая Пустота приходит к тем, в ком нет желания властвовать. Но есть жгучее намерение изменить мир. Варвара Сергеевна встала, подошла к окну. — Ты думаешь, что сможешь управлять этим. Подчинить, направить. Но это не та магия, которая слушается. Ты не командир. Ты спутник. Она не обязана тебе ничем. Ты должна услышать её. И научиться действовать вместе с ней. Без власти. Без контроля. — И если я не смогу? — Тогда она уйдет, но заберет тебя с собой и все, что тебе дорого. Она не будет подчиняться. Но, — она обернулась, — думаю, ты глубоко в себе понимаешь, что она выбрала тебя не просто так. Значит, в тебе есть нечто… ради чего она осталась. Ради чего пришла. Ответ, где-то внутри тебя, осталось его вытащить на поверхность и все станет ясно. Гермиона медленно кивнула. — А когда я выполню это…хм, предназначение, она исчезнет? — Возможно, — мягко сказала Варвара Сергеевна. — Но возможно, нет. Она не договаривается. Она живёт. Когда все случится ты сама ответишь на свой вопрос Грейнджер молчала обдумывая услышанные слова. Преподаватель подошла ближе. — Главное помни: не пытайся бороться с ней. Не строй вокруг неё клетку. Она не злая. Она древняя. И ты ей понравилась.

***

      Ночью Гермиона долго не могла уснуть, а когда проснулась, солнце уже касалось верхушек деревьев. День обещал быть тёплым, по северным меркам, и она вышла во двор, прихватив с собой книгу, которую всё равно не собиралась читать.       На лавочке под лиственницей сидела Аделин, с ногами, поджатыми под себя, и что-то писала в пухлом блокноте с голубой обложкой. — Ты ведёшь дневник? — спросила Гермиона, подходя ближе. Аделин подняла взгляд и чуть усмехнулась: — Не совсем. Это что-то вроде хроники ощущений. Слов, запахов, снов. Иногда проще понять, что происходит, если выложить это на бумагу. Она постучала пальцем по странице. — После так называемого ритуала с чашей, — Аделин закатила глаза и продолжила, — есть желание все прояснить. Понять себя и свое отношение к произошедшему. Гермиона села рядом, обхватив колени руками. Книга осталась на скамье, закрытая. — И что ты поняла? — спросила она спустя паузу. Аделин смотрела на страницу блокнота, словно в ней был скрыт ответ. Потом сказала: — Что бывает трудно отличить голос разума от эха привычки. Особенно, после моего приезда сюда. Она не смотрела на Гермиону, говорила медленно, чуть тише, чем обычно. — В моей стране всё чётко. Что правильно, что нет. Что сила, а что слабость. Кто ты, и что должен. Это наверное… удобно. Знаешь, как железные перила на мосту, не упадёшь. Пальцы Аделин чуть сжали угол блокнота. — Но здесь, — она кивнула куда-то в сторону деревьев, — я чувствую себя иначе. Будто все ограждения спали. И вдруг поняла, что не знаю, по какой тропе мне идти. Потому что впервые услышала собственные шаги. Гермиона слушала, не перебивая. — Может, это просто я переутомилась. Или слишком много думаю, — добавила Аделин с кривой усмешкой. — Иногда лучше вообще не пытаться понять. — Или всё же попытаться, — тихо сказала Гермиона. Аделин качнула головой, но не утвердительно — скорее, чтобы отогнать мысль. — Есть вещи, которые надо решить внутри. Не словами и не сейчас. Она аккуратно захлопнула блокнот. — Просто иногда странно. Когда всё, чему тебя учили, начинает звучать как чей-то чужой голос. Как будто ты вдруг осознаешь, что это не твои слова, не твои желания… а только маска, с которой ты вырос. — И ты хочешь её снять? — спросила Гермиона, почти шёпотом. — Не знаю, — откликнулась Аделин после долгой паузы. — Пока просто хочу понять, где заканчивается маска и начинаюсь я.

***

      В столовой было прохладно, как и всегда по утрам, но солнце уже освещало пространство своим золотым светом, просачиваясь сквозь высокие узкие своды. Гермиона села рядом с Аделин и Матео за один из круглых столов. Каши, сыр, квашеные овощи и мёд, всё выглядело просто и ароматно. Алену она заметила позже, она пришла последней, в тёмно-синем платье, с распущенными волосами, как всегда спокойная и молчаливая. И села за соседний стол.       Иван появился с лёгкой папкой под подмышкой. Не привлекая внимания, он стал обходить все столы и раздавать свернутые листы. — Грейнджер, — негромко позвал он, подходя к её столу. Гермиона подняла голову и он протянул ей лист. — Сегодня, с десяти до двух ты можешь самостоятельно посетить библиотеку.       Она кивнула. Это было именно то, чего она ждала. Сидящий рядом Матео, заметив, что Алена осталась одна, пересел за ее стол. — Ммм…суббота, у нас с тобой совпадает, — заметил он с полуулыбкой. — И что? — не поднимая глаз, ответила Алена. — Кстати, ты сегодня выглядишь как-то по особенному, — продолжил он. — Это новый план? Чтобы всех заинтриговать?       Алена бросила на него короткий взгляд, абсолютно нейтральный. Ни раздражения, ни интереса. — Нет, — ответила она, спокойно до жестокости. — Я ем, а ты мне мешаешь.              Матео откинулся на спинку стула, всё ещё улыбаясь, но теперь чуть более растерянно. Аделин хмыкнула, не отрываясь от своего хлеба с сыром.       Гермиона едва слышала их, её мысли уже были в библиотеке. Гриффиндорка доела быстро, с трудом ощущая вкус, и уже через полчаса шагала к библиотеке. Ключ, вложенный в пергамент, открыл тяжёлую дубовую дверь. Внутри было прохладно.       Свет падал сверху, рассекая прохладу зала. Через застеклённый купол в потолке проникало яркое утреннее солнце, освещая библиотеку. В пыльных лучах воздух казался живым. Гермиона довольно быстро нашла нужный ей раздел: древняя магия, нестандартные проявления, особенности трансформации стихий. Несколько книг перекочевали на ближайший стол. Гермиона открыла одну из них, с сухими страницами, исписанными мелким почерком, и начала читать, жадно, пропуская вступления.       Если её магия не пламя, а нечто иное, это должно быть где-то зафиксировано. Хоть намёк. Хоть один намёк на Пустоту и что же это такое.       Страницы шуршали под пальцами. Гермиона просматривала заголовки, подзаголовки, иногда задерживалась на абзаце, но пока ничего. Стихии, трансмутации, редкие проявления огня, но всё это было не то. Её чёрное пламя не вписывалось в описания: ни в разрушительный балийский огонь, ни в священное пламя эфира, ни даже в «обратное возгорание», упомянутое в трактате одного румынского мага.       Один из томов оказался плотным, с чёткой схемой потоков магии, обычной магии. Она сразу отложила его, сейчас её интересовало другое. Второй был куда сложнее: руны, не англосаксонские и не славянские, но что-то в их ритме отзывалось глубоко внутри, как будто слышала их раньше во сне. Строки сливались в завораживающий узор, глаза быстро уставали, но Гермиона не могла оторваться.       Она делала записи на полях: вопросы, предположения, попытки выстроить структуру. Её перо скользило по пергаменту быстро, чётко, как будто это была всего лишь новая дисциплина, которую нужно освоить. Как будто Пустота — это просто непонятная формула. Вне круга стихий? Не стихия — тогда что? Возможно, антимагия. Или первичная материя? Если нет слов — доязыковая магия? Что это? Сравнить с шумерскими знаками… Может быть, это… тьма как нулевая переменная?       Но чем больше она писала, тем менее уверенно выглядели её строчки. Все гипотезы расползались, как мел на мокрой доске. Ни одна схема не складывалась. Ни один путь не вёл к ответу.       Она вспомнила слова Варвары Сергеевны: «Это не то, что можно разложить по полочкам и появится какое-то решение. Это не структура, даже не система. Это живая магия, Гермиона. Она не ждёт, когда её поймут. Она приходит туда, где чувствует зов. И если отвечает — это значит, что человек достоин.»       Гермиона отложила перо. Посмотрела на беспорядочные записи. Слишком много стрелок, слишком много «если» и слишком мало понимания.       Следующая книга была пыльной, с потертым кожаным корешком. На закладке значилось имя: А. К. Серебров. Стиль был сухой, академический, но среди диаграмм и теорий Гермиона наткнулась на строчку, от которой у неё по спине пробежал холодок: …При определённом и крайне редком типе взаимодействия с магическим полем возможна форма, при которой стихия не принимает устойчивой физической оболочки. Такое проявление называют Тенью или Пустотой. Оно не подчиняется классическим принципам, имитирует уже известные стихии (чаще всего огонь или воздух), но по сути является разрушением, а не созиданием…       Гермиона застыла. Её дыхание стало неглубоким. Она перечитала абзац ещё раз. И ещё. Внутри росло неприятное, холодное чувство, что-то между узнаванием и страхом. Она сделала пометки в блокноте и где-то между строк начала вырисовываться опасная, тревожная мысль.       Заскрипела дверь, кто-то вошёл. Гермиона подняла голову, но шаги не приблизились. Просто кто-то зашёл в читальный зал. Она вновь опустила взгляд на страницу. …такие маги, как правило, вызывают опасения у традиционных школ и могут быть признаны нестабильными. В древности некоторые из них становились жрецами, изгоями или пророками. Их судьбы редко складывались мирно…       Гермиона прочитала это вслух, шёпотом. И будто ощутила, как тень скользнула по позвоночнику. Всё внутри неё сопротивлялось: это не про неё, не может быть. И в то же время, как бы она ни пыталась, отрывок не отпускал.       Её перо больше не двигалось. Мысли не собирались. Словно сама магия вокруг книги искривлялась, не давая ей идти дальше.       На следующей странице был рисунок, странная геометрическая фигура, внутри которой угадывался контур и все вместе создавал какой-то знак. Внизу была подпись: метка Пустоты. Её передернуло. Этот знак будто смотрел на неё. Или ждал. В голове всплыл вопрос: «Почему я?» — Так что ты такое? — шепнула она, не то книге, не то себе.       Сквозь стеклянное окно в потолке на стол упал резкий солнечный луч. Он высветил пыльные частицы в воздухе и на секунду Гермионе показалось, что они движутся вопреки законам.       Она резко захлопнула книгу. Пора было уходить, прежде чем она найдёт нечто, к чему сейчас совершенно точно не готова.