Глава 5: Порог

      Первый раз урок проходил не в каменных классах Яхонта. И если бы не строгий голос Петра Константиновича, утро на опушке могло бы показаться приятной прогулкой. Воздух был прохладным, пахло сосной и смолой, но солнце уже начинало пробиваться сквозь верхушки елей. В конце опушки, на которую они вышли, начинался густой лес.       Громов стоял у самой границы между тенью деревьев и светом поляны. Сложив руки за спиной, он говорил неторопливо, будто слова должны сначала впитаться в землю под ногами, прежде чем дойти до адресатов. — В зале вам помогала чаша, — начал он. — Её сила поднимала то, что глубоко сидело в вас, расталкивала страх и придала форму. Сегодня вы одни. Только вы и то, что в вас. Он сделал паузу. — Магия, что раньше спала в вас — это не инструмент. Её нельзя вызвать, взмахнув палочкой и прочесть заклинание. Это нечто глубже. Это ритм, пульс, даже можно сказать сопротивление. Кто-то чувствует её как жар под кожей. Кто-то — как голос в темноте. Кто-то ощущает её, как ветер между пальцев. Он прошёл вдоль их полукруга, окидывая взглядом лица. — Вызывать свою стихию не равно приказывать. Это значит войти в резонанс. Стать ей соразмерным. Петр Константинович остановился рядом с Рейко. — Ты читал что-то об этом? Парень кивнул. — Вчера в библиотеке нашёл старый свиток о ветре. Говорилось, что воздух — самая свободная стихия. Он не держится ни за что. Его нельзя поймать, только позволить пройти сквозь себя. Он идёт туда, где меньше всего сопротивления. Он поднял глаза на преподавателя. — Значит, я должен быть пустым? Пётр Константинович слегка приподнял бровь. — Почти. Если быть точнее, ты должен стать гибким. Воздух не любит жестких форм. Он не прольется туда, где ты ждёшь, он найдёт трещину. Если ты скала, он обдует. Если ты тростник, он тебя поведет. Громов сделал шаг назад. — Сегодня вы должны просто почувствовать. Не тяните силу, а откройтесь. И наблюдайте. Это не упражнение. Попытайтесь войти в контакт и понять.       Иван молча стоял у края поляны. Его не нужно было представлять, он был как часть этого пространства, как ещё одно дерево, как ещё одна тень. Присутствие, а не участник. Первой вышла Аделин. Она встала, расправила плечи и спокойно опустила руки. Вокруг стало чуть влажнее, воздух натянулся и медленно, красиво, у её ладоней собрались струйки воды. Легкие, почти невесомые. Они сплелись между пальцев, закружились, словно танцуя и упали на землю. — Спокойная волна, — прокомментировал Пётр Константинович. — Вода чувствует эмоции первой. Её можно звать, но нельзя толкать. Молодец. Матео шагнул следом. Его земля была резкой, прямой. Он поставил руки на землю, и та отозвалась: глухой толчок, две каменные плиты выдвинулись из-под поверхности, ровные, без всплеска. — Контролируемо. Чётко. Земля — это логика и плотность. Это твой язык, — кивнул преподаватель.       Демьян вызвал огонь, как будто щёлкнул пальцами, быстро, с хрустом, с жадным звуком. Пламя взвилось и опало, и хоть было немного неустойчиво, оно держалось на силе. Рейко вышел сдержанно, но ветер вокруг него ожил сразу. Сухие листья поднялись, завихрились, и стало ясно — он понял, что значит пустить стихию внутрь. Он не приказывал, он позволял. — Отлично, — прозвучал голос Петра Константиновича. — Ты её услышал.       Алена шагнула вперёд без тени колебания. Гермиона почувствовала, как всё в ней напряглось. Алена вытянула руки, и земля под ней шевельнулась. Но вместо камня или глыб из-под почвы вырвались толстые корни, зелёные, плотные, живые, как тогда из чаши. Они рванули вверх, на свет, извиваясь и разрастаясь, как будто тянулись к небу. Один из них качнулся в сторону Матео, тот инстинктивно отступил. — Алена, — резко, но не громко сказал Пётр Константинович.       Она нахмурилась, сжала кулаки, и корни дрогнули, но не сразу послушались. Лишь с усилием она заставила их опасть, утихнуть и вернуться в почву. — Мы уже видели, что бывает, когда ты теряешь грань, — твёрдо сказал Пётр Константинович. — Твоя сила не игрушка. Она должна расти вглубь, а не вширь. Или ты направишь её, или она направит тебя. И тогда последствия никто не удержит. Помни это. Алена молча кивнула, глядя в землю.       Последней осталась Гермиона. Она вышла, стиснула ладони. Подумала о логике, о структуре. О том, как выстраивается уравнение. Как вызвать магию, если из Пустоты рождается огонь. Какая должна быть формула? Она представила тепло. Сгусток энергии. Контроль. Ничего.       Внутри что-то дернулось, неохотно, как будто кто-то, кому не хочется, чтобы его будили. Но ни тени, ни искры. Только отстранённое, почти ленивое присутствие. — Гермиона, — негромко сказал Пётр Константинович. — Я слышу, как ты громко думаешь.Оставь это. Почувствуй, послушай, загляни внутрь себя.       Она закрыла глаза. Но в голове тут же заговорил голос: «Если пустота — это не стихия, а разрушение, тогда какая её природа? Как она соотносится с формой? Почему она имитирует огонь? Как стабилизировать её проявление?» И магия молчала. Не из упрямства, а из равнодушия.       Гермиона стояла на траве, ощущая на себе взгляды. Некоторые сочувственные, некоторые напряженно настороженные. Сама себя она чувствовала… пустой. Ей даже захотелось засмеяться от такой несправедливости. Остальные ребята продолжили уже на своих местах тренироваться дальше, под чутким взглядом Громова.       Боковым зрением Грейнджер заметила Ивана. Он шел медленно и тихо, будто боялся спугнуть гриффиндорку. — Всё хорошо, — негромко начал он. — Первая неудача — это не ошибка. Это просто другая дверь. Гермиона отвела взгляд. — Я не могу вызвать её, — тихо призналась она. — Когда я думаю, как это должно работать, как это делали остальные — она уходит. Словно смеётся надо мной. — Она не уходит, — отозвался Иван спокойно. — Она ждёт.       Он говорил медленно, не слишком громко, с тем особым оттенком голоса, каким говорят с больным в лихорадке или ребёнком, проснувшимся среди ночи. — Знаешь, Гермиона… У каждой силы свой язык. Кто-то зовёт свою стихию по имени, кто-то — молчит. Но когда ты сталкиваешься с тем, что не имеет формы, не имеет цвета и звука — её нельзя призвать понятным путём. Иван посмотрел на неё и продолжил: — Мне кажется ты привыкла понимать. Держать под контролем всё и вся. Превращать хаос в структуру. Но Пустота — это не хаос. Это то, что предшествует всему. Там нет закона, там только намерение. Гермиона слабо усмехнулась. — Звучит, будто я должна стать хм… ничем? — Не ничем, — ответил он. — Тем, кто отпускает. Кто позволяет. Кто есть, даже когда всё исчезает. Она закрыла глаза. — Ты не одна в этом, — продолжил Иван, чуть тише. — Просто поверь. Не ищи форму. Отдай. Стань тишиной. Не проси, не требуй. Будь с ней на равных. Пустота не подчиняется, но отвечает.       Гермиона глубоко вдохнула. И вдруг в памяти всплыло лицо Варвары Сергеевны: «Настоящая Пустота приходит к тем, в ком нет желания властвовать. Но есть жгучее намерение изменить мир.»       Она сделала шаг внутрь себя. Очистила свой разум от всего. Просто шагнула в пустоту. И впервые не чувствовала страх перед этим. Сняла каркас. Убрала ожидание. Позволила себе ничего не делать. И тогда…       Что-то дрогнуло. Как слабый вздох в глубине. Как шорох в холодной воде. Как тень, что не пугает, а слушает. Гермиона не видела, не чувствовала огня, ни тьмы, ни ветра. Но где-то внутри, не в теле, а в другом месте, на миг она услышала: я здесь. И этот голос, без звука, без слов, остался с ней.       Это было всё. Едва заметное присутствие. Но оно отозвалось в Гермионе, как отклик в пустом зале. Она распахнула глаза и на мгновение встретилась взглядом с Петром Константиновичем. Он стоял чуть в стороне, сложив руки за спиной. Лицо его оставалось спокойным, как у человека, давно видевшего невозможное. Но что-то в его взгляде изменилось. Не удивление, не тревога. Скорее… признание. Как будто он увидел не результат, а начало. И Гермиона заметила лёгкий, почти незаметный кивок головы.       Громов ничего не сказал. Лишь перевёл взгляд дальше, к следующим ученикам. А Гермиона всё ещё стояла, с ощущением, будто в груди трепещет хрупкое пламя, которого не видно. И оно больше не пугало.

***

— Достаточно, — голос Петра Константиновича прозвучал негромко, но уверенно. Он сделал шаг вперёд, перехватывая внимание группы. — Сегодня вы не просто учили заклинания. Сегодня вы пытались услышать. И почти все смогли услышать.       Аделин, отряхивая подол плаща от росы, краем глаза взглянула на Гермиону, но ничего не сказала. Демьян, как всегда, выглядел довольным собой, его огонь сегодня был особенно зрелищным. Рейко вытянул руки, позволяя ветру играть между пальцами, как будто прощался. У Алены за ухом всё ещё прятался зелёный побег, будто доказательство её силы, и она видимо даже и не собиралась его убирать.       Гермиона стояла немного в стороне. Внутри нее всё ещё звенела тишина. Не гулкая, не пугающая. А ровная, почти тёплая. — На сегодня всё, — подытожил Пётр Константинович. — Не забывайте о самостоятельных теоретических занятиях и только. Никакой практики без наблюдения.       Иван коротко кивнул, сдержанно, как всегда. Но когда ученики начали расходиться, он ненадолго задержал взгляд на Гермионе. Она кивнула ему в ответ., неуверенно. Но что-то внутри будто уже знало: это было не поражение, это был шаг. Тень в ней не исчезла, но отозвалась. И пока этого было достаточно.

***

      После обеда в коридорах Яхонта стояла прохладная, размеренная тишина. Звуки шагов тонули в камне. Ученики летней программы поднимались по винтовой лестнице, ведущей, как потом оказалось, к самому верхнему этажу библиотеки. На входе их ждала Варвара Сергеевна. — Проходите, — сказала она, открывая двери, и библиотека отозвалась лёгким шелестом страниц.       Столы были уже расставлены полукругом. В центре — кресло преподавателя. Варвара Сергеевна, как всегда одетая строго, но изящно, заняла его без лишних слов, и мгновение царила почти полная тишина, только скрип деревянных стульев и шум порывов ветра разбавляли ее. — Сегодня у нас первый теоретический урок по магии стихий, — начала она спокойно, словно продолжая давно начатый разговор. — И да, прежде чем вы спросите: нет, мы не будем обсуждать привычные формулы и заклинания. К данной отрасли магии нужен совершенно иной подход.       Гермиона сжала пальцы. Она уже поняла, что у Варвары Сергеевны привычные шаблоны не работают. И всё же… она тянулась к пониманию, как к воздуху после долгого погружения. — Стихии — это не инструмент, не заклинание и не сила по воле. Это отклик. Ответ. Соглашение, если хотите, — продолжала преподавательница. — Большинство учеников Яхонта не владеют стихиями, и это совершенно нормально. Стихийная магия в её чистом виде достаточно редка. Те, кто ею обладает, как вы, работают в первую очередь с глубинной связью. С тем, что в вас отзывается. — А если не отзывается? — хрипло спросил Демьян. — Ну, сегодня отозвалось, а завтра нет? Варвара Сергеевна чуть усмехнулась. — Тогда вы либо не слушаете, либо вам пока рано. Иногда стихия уходит, если вы предали её сиюминутной гордыней. Иногда — если вы пытаетесь навязать ей свой ритм. Гермиона опустила глаза. Гордыня. Ритм. Слишком знакомо. — Перейдем к нашему заданию на сегодняшний урок. — Варвара Сергеевна легко подняла руку с палочкой, и с ближайших полок в воздух поднялись свитки, книги, пергаменты. Они начали неспешно кружиться и мягко опускались перед каждым из студентов. — Готовясь к нашему уроку я подготовила трактаты для каждого из вас. Читая их помните, что эти тексты — не истина в последней инстанции. Даже если у двух людей одна и та же стихия, проявляться и отзываться она может по разному. ​​ Она сделала паузу, дождавшись, пока каждый откроет свою книгу. — На этой неделе вам предстоит выбрать одну тему, связанную с вашей стихией. Это может быть миф, случай из истории, редкое проявление, символ. Всё, что будет для вас откликаться. В библиотеке достаточно источников, чтобы вы могли углубиться. Ваша задача: изучить материалы, собрать собственное видение и написать небольшое исследование. Пусть оно будет фрагментарным, пусть в нём будут сомнения — это нормально. Главное, чтобы оно шло от вас.       Гермиона наклонилась ближе к своему трактату. На обложке значилось: «Формы искажения первоэлементов. Эволюция нестабильных стихий». — Вы не просто должны переписать то, что прочитаете, — продолжала преподавательница. — Вы должны сформировать свой взгляд. Свой язык. — Объём работы? — спросила Аделин. — Неважно, — спокойно ответила Варвара Сергеевна. — Если вы сумеете уложиться в абзац, я приму. Если потребуется десяток страниц, значит таков ваш путь. И, разумеется, используйте свои часы доступа в библиотеку. Ваша работа будет оценена не по форме, а по степени внутреннего отклика. Она больше не сказала ни слова, и ученики погрузились в чтение.       Гермиона вернула свой взгляд к трактату автора Т. Альбрехт. Текст с первых страниц погружал в материал без вступлений и пояснений, будто читатель обязан уже знать, о чём идёт речь. Грейнджер почти сразу почувствовала, что привычные способы анализа здесь не работают. Определения были обтекаемыми, примеры приводящиеся в тексте и вовсе не проходили на примеры. А теории сменялись личными наблюдениями, как в дневнике. Но именно это сбивало её с толку и одновременно цепляло.       На пятнадцатой странице, между рассуждениями об отклонениях в природе водных стихий, она наткнулась на фрагмент, который заставил её выпрямиться: …В тех случаях, когда маг не соответствует своей стихии, не в смысле ошибки, а в глубинном несовпадении восприятия, стихия перестаёт быть потоком. Она становится зеркалом. Отражающим не форму, а суть. Такая магия редко бывает стабильной, чаще она пугает. Не потому, что разрушает, а потому, что показывает то, чего человек в себе не принимает. Эти проявления не следует направлять. Их следует прожить…       Гермиона замерла, пальцы сжали край страницы. Никто из преподавателей не говорил ей этого. Ни Варвара Сергеевна со своей твердой ментальностью, ни Иван, который мягко направлял, ни Елисавета, которая, казалось, вообще не говорила ничего вслух, но чувствовала слишком многое.       А этот фрагмент, всего несколько строк, оказался словно ключом, который ей открыл дверь. Она не выбирала Пустоту. Но, возможно, Пустота выбрала её, чтобы отразить что-то, что она прятала от самой себя. И если стихия действительно может быть зеркалом, значит, именно с этого она и начнёт. С вопросов, а не с ответов.       Она откинулась на спинку кресла, медленно выдохнула. Где-то в глубине сознания, на самой грани понимания, зашевелилось новое чувство. Не страх. Не тревога. Живое, тяжёлое и ясное — решимость.       Её взгляд стал яснее, по телу прошел табун мурашек, а внутри разлилось тепло. Гермиона наклонилась ближе к пергаменту и начала выписывать отрывок в свой блокнот. Не для отчёта, а только для себя. А ниже, уверенно и чётко, приписала: «Рабочая тема: магия как зеркало. Искажение или отражение?»       Теперь она ясно видела и чувствовала, что ей нужно делать и что действительно она хочет делать.

***

      Настало время ужина. В зале, как всегда, царила геометрия: круглые столы, строгое расстояние между ними, ни один не ближе, чем нужно. Кто-то называл это гармонией, кто-то — холодом. Гермиона до сих пор не могла понять нравится ли ей, но есть в более тихой обстановке с каждым днем нравилось больше. Голова отдыхала, мысли слышались лучше.       Но сегодня голова гриффиндорки была особенно ясной, решимость не покидала её. После утреннего урока, после задания Варвары Сергеевны и слов написанной в книге, она чувствовала путь по которому ей нужно пойти. Чувствовала, что свою новую магию и была готова встретить все препятствия на своем пути с высоко поднятой головой.       Матео сидел в этот раз один, как и обычно с прямой спиной, но по глазам было видно — он где-то очень далеко отсюда. Аделин рядом с Гермионой что-то спешно записывала на салфетке, будто боялась упустить важную для неё мысль. Алена, как всегда одна, накручивала локон на палец, но в этом движении не было кокетства, ее руки немного дрожали. Демьян сидел с Рейко, словно из другого времени, неподвижный, закрытый.       Елисавета вошла последней. Плавно, неслышно, как призрак льда. Села рядом с Гермионой будто случайно, но она знала это неслучайно. — Ты ела? — спросила Елисавета, не глядя. — Пока нет. — Попробуй хлеб. Его готовил Громов. Это его ритуал — замешивать тесто перед штормом.       Гермиона отломила кусочек. Тёплый, почти чёрный, с ароматом трав и земли. Она ела молча, ощущая, как это тепло стекает вниз к самому сердцу. Больше никто из девушек не обронил и слова, но Гермиона чувствовала разговор будет, позже. Когда они останутся вдвоем.

***

      После ужина Грейнджер не пошла в спальню. Она чувствовала напряжение в своем теле. В голове было что-то странное: не беспорядок, но движение. Как будто все мысли наконец встали в шеренгу, но не умолкли. Она знала, куда идёт, ещё до того, как увидела фигуру у выхода. Елисавета шла медленно, не оборачиваясь. Но Гермиона знала, она ждала.       Они свернули в боковой коридор. За окнами был внутренний двор. Деревья гнулись под ветром, буря надвигалась. Луна скрылась, каменные стены отдавали холодом. — В тебе что-то изменилось, — сказала Елисавета, коснувшись стены пальцами. Не упрёк. Констатация. — Или просто перестала прятаться. Гермиона выдохнула. Глубоко. Спокойно. — Я… больше не хочу бежать. Я вижу, что магия мне не угроза. Не бездна или пропасть. Она сила. И если я сейчас боюсь её, это не значит, что я должна отступить. Елисавета слушала, не перебивая. Грейнджер замолчала, а потом добавила — уже твёрдо: — Я не хочу больше жить, отстраняясь. Я не хочу, чтобы кто-то ещё умер. Если во мне есть сила, я должна научится ею владеть. Он вернулся. И я не позволю ему забрать этот мир снова.       Лёгкий порыв ветра ударил в окно. Где-то в глубине коридора скрипнула дверь, но звук быстро потонул в камне. — Ты не просто перестала бояться. Ты перестала отрицать. Гермиона ответила не сразу. — Я устала от страха, — сказала она наконец. — Я устала делать вид, что со мной всё в порядке. Я не в порядке. И магия… она часть меня. Теперь я это понимаю и не хочу сдерживать себя, хочу дышать полной грудью. — Наконец ты сдвинулась с мертвой точки, — мягко сказала Елисавета. Она чуть повернулась. — Ты позволила в своей голове рухнуть стенам. Твоя Пустота это услышит и даст тебе знать о себе.       Гермиона кивнула, и в её взгляде не было сомнений. Елисавета медленно прошла вдоль стены, не отводя взгляда от темноты за окном. — У нас есть слова, в которых мы прячемся, — сказала она. — «Справедливость». «Жертва». «Выбор». Но иногда, чтобы устоять, нужно отпустить все слова и просто идти. Даже если дорога ведёт в неизвестное. — Я готова, — тихо сказала Гермиона. — Только не одна. Я не хочу снова остаться одна.       Молчание было тяжёлым, как ожидание перемен. Елисавета обернулась и посмотрела прямо в глаза гриффиндорки. — Тогда позволь мне тебе помочь.       Она подошла ближе, и в голосе не было холодной отстранённости только сдержанное тепло, как в дыхании перед прыжком в ледяную воду. — Я помогу. Но не потому что знаю больше. А потому что понимаю, что ты чувствуешь. Я не буду твоим проводником. Но я буду с тобой рядом и буду помогать на твоем пути. Гермиона выдохнула. Спокойно. Впервые за долгое время — легко. — Спасибо.       Снаружи дождь лупил в окна, ветер рвал кроны деревьев, но здесь, внутри каменных стен, было спокойно.

***

Местоположение: Горы Болгарии, старая часовня

      Солнце зашло за горизонт и среди гор наступил тихий и прохладный вечер. Звезды загорались, освещая все вокруг, луна только только начинала свой путь. Разрушенный храм стоял на вершине горы, его камни покрылись мхом. И лишь голоса из старой часовни были нарушителями горного спокойствия.       Провидица сидела на полу. Сгорбленная. Старуха в потрепанной мантии. Глаза пустые, их заволокла белая пелена. А волосы, словно пепел, рассыпались по плечам. С рождения она была слепа, но видела куда больше, чем другие. И теперь проклинала свой дар.       Перед ней стояла сама Тьма. Волан-де-Морт. Он стоял, тонкий и неподвижный, как ядовитая стрела. Его пальцы, длинные и бледные, слегка дрожали от нетерпения. За его спиной, словно тень, маячила Беллатриса. В её глазах плясал безумный огонь. — Где книга, — проговорил своим сухим голосом. В нем не было гнева, лишь сталь и от этого было страшнее. Старуха улыбнулась. — Ты боишься, — прохрипела она. — Даже сейчас. После всего. Ты знаешь, что есть кто-то сильнее тебя. — Где, — повторил он. — Ты забрал у смерти свое имя. Но она всё ещё помнит твоё лицо. — Круцио. Старуха не закричала, лишь её лицо могло сказать о боли проклятья. — Ты уже знаешь, — прошептала она. — Но боишься, потому что путь к ней закрыт. — Ты видела её, — уже громче сказал он. — Расскажи. — Я видела книгу, — прошептала она. — В обложке из чёрной шкуры. Написана не пером, а когтем. Не чернилами, а кровью. Слова... живые. И мертвыми станут те, кто заглянет слишком глубоко. Волан-де-Морт шагнул ближе. — Где? Пауза. Старуха провела своими костлявыми пальцами по лбу. — Книга спит. За семью ключами. Там, где ее создатель нашел покой. Беллатриса шагнула вперёд: — Милорд, позвольте мне… — Нет, — отрезал Волан-де-Морт. — Она ещё не сказала главное.       Он поднял палочку. Боль пронзила тело провидицы, выгнув её спину, как тетиву. Она вскрикнула, захрипела, и на мгновение показалось, что её последние слова утонут в рвущейся из горла крови. Но она заговорила. — Первый ключ…, — прохрипела она, — …уже пробудился. Вещь, ничтожная на вид, забытая. Там, где желания обретают форму, но не суть. Комната, что подстраивается под волю, но сама по себе не ускользает. — Выручай-комната, — тихо проговорила Беллатриса. — Остальные где? — Второй ключ, — продолжала провидица, — под землёй. В земле, что поёт. Где камни помнят, и имена шепчутся ветром. Третий — в стране песка и звёзд, где магия рождается в танце и жесте, где люди творят магию руками. Четвёртый — в земле дождей и зеркал, в храме, где дыхание магии искажается эхом. Старуха закашлялась и из уголка ее рта потекла тонкая струйка алой крови. — Пятый ключ, — сквозь кашель продолжала она, — под морем, в пульсе глубин, туда ведет только тот, кто однажды умер. А шестой… шестой там, где раньше был храм, а сейчас осталось лишь тропа. Тропа пепла и боли, ведущая из зеленых джунглей прямиком в жерло вулкана. Она закашлялась, захрипела. Волан-де-Морт склонился ближе. — А седьмой?       Старуха молчала. Слезы текли из ее слепых глаз. Беллатриса подошла к ней ближе и присела на корточки. — У тебя хороший голос, старая ведьма. А ты умеешь петь? — Он…, — прошептала провидица. — … седьмой найдёт тебя сам, когда прочие будут у тебя в руках. Молчание. — Всё? — Волан-де-Морт склонил голову на бок. — Всё, — еле слышно. — Как жаль, — сказала Беллатриса, — я только разогрелась. — Авада Кедавра. Провидица упала, испустив последний в своей жизни вздох. — Мой Темный Лорд, я думаю пора Малфою младшему показать, что он лучше своего отца, — проговорила тихо Беллатриса. — И достоин вашей метки.       Волан-де-Морт не ответил сразу. Он смотрел в лицо старухи, будто там ещё можно было прочесть что-то важное. — Пусть ищет то, что скрыто в комнате, что слушает желания, — наконец сказал он. — Он будет первым. Ему придётся научиться слышать. Беллатриса улыбнулась, как змея, наконец дождавшаяся укуса.