Глава 8: Возвращение

      Прошла неделя. Гермиона не искала встречи с Елисаветой, а та не стремилась заговорить первой. Их разногласие повисло в воздухе не острое, не драматичное, но плотное, как предгрозовая тишина. Слова, не сказанные тогда, будто срослись с их молчанием, стали привычными, как прохлада утреннего тумана над Яхонтом.       Грейнджер, впрочем, не позволяла себе застрять в раздумьях. Она продолжала дополнительные тренировки, но уже самостоятельно. Чаще всего в своей комнате, где почти каждый вечер превращался в поиск себя, или на опушке возле леса, когда знала, что там ее никто не потревожит. Тот тонкий томик в тёмно-бордовом переплёте, который когда-то сдержанно передала ей Елисавета, теперь стал её постоянным спутником. Гермиона изучала его вдумчиво, методично, почти бережно, будто пытаясь постичь не только магию, но и мотивы самой Морозовой.       Она помнила слова Петра Константиновича о ярости, питающей стихию, и о необходимости найти иное русло, где сила отзывается не только на боль. И пыталась. Медитации стали частью её рутины, как и поиски образов, которые вызывали бы силу без напряжения, без страха, без вспышек. Но всё чаще, в тихих часах перед сном, она ловила себя на тревожной мысли: «А если Елисавета права?» Если действительно не всех можно, если не всех нужно спасать?       Но часть Гермионы всё ещё верила в свою правоту. В то, что магия дана, чтобы защищать. Правда с каждой новой страницей книги и с каждым часом одиночества гриффиндорка всё реже чувствовала уверенность, что путь один. Что жертва — это всегда ошибка. Что спасение всегда возможно. И это пугало её больше, чем сама Пустота.       Коридоры Яхонта всегда казались Гермионе намного холоднее коридоров Хогвартса. Всегда ловила себя на ощущении, что каменные стены будто следили за шагами, впитывали дыхание, удерживали эхо мыслей. Особенно сейчас, в тишине после занятий, когда почти все ученики разбрелись по своим комнатам или сбежали на вечернюю прогулку.       Она шла, прижимая к груди тот самый томик, с закладками из клочков пергамента. Мысли клубились вокруг новой техники, которую она решила пробовала с утра, о странном ощущении пустоты в груди, когда заклинание поддалось слишком легко. И сейчас, за поворотом, она почувствовала магию ещё до того, как увидела её. Холодную. Ровную. Почти прозрачную, как лёд, покрывший ручей ранней весной. Елисавета.       Они столкнулись почти лицом к лицу. Ни одна не отступила. Лишь на мгновение — глаза в глаза. Гермиона не собиралась говорить, но тишина между ними вдруг показалась слишком громкой. — Ты знала, — тихо произнесла Грейнджер, не совсем понимая, что именно имела в виду. — Когда дала мне эту книгу. Что она не просто книга с техниками. — Да, — спокойно ответила Елисавета. — Она ведь больше о принятии, — почти прошептала Грейнджер. — О том, как перестать бояться себя. Даже если то, что ты видишь, пугает. — Или кажется неправильным, — подтвердила Елисавета. — Люди любят думать, что знают, кто они. Но иногда сила — это не то, что подтверждает твою правоту. А то, что рушит твои иллюзии. — Ты ведь знала, — повторила Гермиона. — Что моя стихия не ошибка? — Я знала, что она часть тебя. Даже если ты её отталкиваешь. Особенно, если отталкиваешь. Гермиона отвела взгляд. Тон её стал резче: — Тогда скажи: ты и вправду считаешь, что жертва — это приемлемо? Что сила стоит того? Молчание. Долгое. — Я считаю, — произнесла Елисавета, не отводя глаз, — что есть моменты, когда жертва — это единственный выбор, если хочешь, чтобы остальное выжило. — Как Олав? — Да, — просто ответила она. — Он выбрал невозможное. Но ты ведь знаешь, что я бы сделала то же на его месте. Гермиона шагнула ближе. В голосе её зазвенел металл. — А если бы тем, кого нужно было бы пожертвовать, была я? — Тогда, — тихо с сожалением сказала Елисавета, — ты бы знала, почему. — Это чудовищно. — Это правда. Иногда ты не успеваешь быть доброй. Только честной. — А ты можешь с этим жить? Пауза. Елисавета опустила взгляд не от стыда, а будто заглядывая в собственную тень. — Я уже живу, — сказала она.

***

      Вечер опускался на Яхонт мягкой дымкой, свет фонарей едва касался брусчатки во внутреннем дворе. Где-то вдали слышался волчий вой в лесу. Но здесь, среди цветущих кустарников, царила тишина.       Гермиона сидела на скамье, вытянув ноги и склонившись над тонким томиком в кожаном переплёте. Пара дней прошло, после столкновением со снежной королевой Яхонта, как Матео окрестил еще на первом уроке Елисавету.       Свет от магического фонаря над гриффиндоркой отбрасывал тонкие тени от завитков её волос, упавших на плечи. Листья шуршали под порывами ветра, но она не замечала. — Ты снова читаешь, — раздался спокойный голос. Гермиона не вздрогнула, только перевернула страницу. — Иногда это помогает, — ответила она, не глядя в сторону.       Аделин подошла медленно, будто не желая нарушить тишину. Села рядом, оставив немного пространства между ними. Несколько секунд они молчали. — Ты не говоришь ни с кем, — заметила Аделин. — Даже Матео уже начал волноваться. А он, знаешь ли, не такой эмпатичный парень. Гермиона усмехнулась еле заметно. — Я в порядке. — Нет, ты в себе. А это разные вещи, — мягко сказала Аделин. — Ты не хочешь говорить, ладно. Но если ты не скажешь хотя бы одному одному человеку, что внутри... это может начать поедать тебя. Гермиона закрыла книгу. Закладка легла на колени. Она не смотрела на Аделин. — Это моё, — медленно проговорила она. — То, что случилось, и то, что я поняла. Моё. И я не хочу делить это с кем-то, кто не был там. Я хочу прожить это сама. Без интерпретаций, без советов. Без слов.       Аделин не сразу возразила. Только смотрела на напряженные плечи, на слишком прямую осанку. — Тогда… пусть будет так, — сказала она наконец. — Но не думай, что одиночество делает тебя сильнее. Иногда оно просто делает боль тише, чтобы ты не услышала, насколько тебе плохо. Гермиона поднялась. Книга была снова прижата к груди, как щит. — Спасибо, что пришла, — тихо произнесла она. — Но сейчас мне не нужна компания.       Она ушла, не обернувшись. И только звук её шагов по камню звучал в тишине. Аделин осталась на скамье одна в почти погасшем свете фонаря. Двор был пуст, и вечер продолжал опускаться медленно, будто тоже что-то переваривал.       Девушка не сразу встала. Минуту-другую она просто сидела на скамье, слушая, как ветер треплет листву, будто взвешивая что-то внутри. Аделин вздохнула и, поправив полы плаща, направилась через внутреннюю галерею: узкий проход, где стены были холодны даже летом. И, проходя мимо открытого зала, где видимо занимались травами, она услышала голоса. — Ну, только один вечер, — говорил Матео, стоя под каменным сводом у винтовой лестницы. — Обещаю не болтать глупостей. Хотя бы не сразу.       Аделин остановилась в тени. Его собеседница стояла вполоборота, свет от хрустальных светильников ловил отблески на её светлых волосах. Алёна. Девушка чуть прищурилась, качнула головой, прядь упала на лоб. Она рассмеялась негромко, с тем знакомым оттенком снисходительности, который был у неё с первого дня. — Звучит как минимум… занятно, — произнесла она. — Но знаешь, Матео, мне хватает зрелищ и без свиданий. Он сделал вид, что обижен, прижал руку к сердцу: — Жестоко. Даже для тебя. — Ужасно жестоко, — подтвердила Алёна. — Но ты справишься. Ты же мужчина, в конце концов. — Я — храбрец, — кивнул он с серьёзным видом, потом чуть поклонился. — Тогда до следующей безнадёжной попытки, леди? — Жду с нетерпением, — усмехнулась она и, обернувшись, ушла вверх по ступеням.       Матео остался на месте, провожая её взглядом. Улыбка на его лице была одновременно усталой и довольной. Аделин всё это время стояла в тени арки. Видела, как он облокотился на перила и вздохнул не разочарованно, скорее, привычно. Она вышла из тени. — Какая это уже попытка? А то я сбилась со счету. Матео обернулся и криво усмехнулся: — Пятая, если считать только те, где я не заикался. — И как успехи? — Прогресс есть. Аделин хмыкнула. — Знаешь, она ведь сожжёт тебя взглядом, если ты начнёшь всерьёз ей нравиться. — Отличный способ умереть, не находишь? — Будь осторожен, Матео. Алёна умеет играть словами острее, чем мечом. — Я знаю, — вздохнул он. — Но она так забавно морщит носик, когда говорит «нет», что хочется повторить это снова.       Они оба усмехнулись. На миг вечер стал легче, чем был до этого. Но в глазах Аделин всё ещё оставалась тень того, что произошло чуть раньше. О Гермионе. О том, что так и не было произнесено вслух.

***

      Настал новый день, проходил он медленно и плавно. До момента, когда начался урок у Громова. После обеда Петр Константинович собрал их возле трапезной и повёл в Нижний зал. Там, где однажды чаша показала на что они способны, теперь на каменном полу был вычерчен один круг: точный и выверенный. Воздух в зале был прохладным, как перед грозой. В зале уже стояла Елисавета, как тень, молча наблюдала за каждым учеником. — Сегодня работаем с контролем. Вы не будете вызывать свою силу как вспышку, вы должны войти с ней в контакт и действовать совместно. Он обвёл взглядом шестерых учеников. — У каждого из вас есть импульс. Но магия — это не кнут, и не воля. Она — течение. Вы должны стать её частью. И в то же время удержать её в пределах. Он указал на круг на полу. — Это поле. Очерченное для наглядности. Если ваша магия выйдет за границу, я это увижу. И почувствую. Покажите вашу силу и контроль над ситуацией. Пауза. — Работаете по одному. Остальные молчат и не мешают. Громов прошёлся взглядом по шестерым. — Стихия — это не оружие. И не цепь. Это вы сами. Ваше лицо, в которое вы должны смотреть. Слушайте себя.       Первой вышла Алёна. Она шла уверенно, как будто заранее знала, что у неё получится. Встала в центр круга, выдохнула. Несколько секунд, и пол задрожал. Из-под ног вздыбились мелкие каменные лепестки, будто земля потянулась к ней, как к своей. Они росли, крепли, уплотнялись в каменные пластины, повторяя изгибы её ладоней. Но не выходили за границу. Магия дрожала, но подчинялась. Громов кивнул. — Хорошо. Глубже в корень. Ты ещё наверху.       Следующим был Рейко. Он вошёл в круг без суеты, как в воду. Закрыл глаза. Лишь тонкая рябь воздуха пробежала по залу, запахло цветочной пыльцой, казалось будто кто-то легко вздохнул. Воздух начал завихряться внутри круга, но ни один порыв не покинул круг. Он управлял. Мягко, но точно.       Гермиона почувствовала, как колени становятся чуть мягче, когда Петр Константинович назвал её имя. Она шагнула вперёд, сжимая в кулаке подол мантии. Встала в центр. Вдох. Выдох. Магия не откликалась. И вдруг будто шорох под кожей. Внутри. В глубине. Из воздуха поднялся не свет — тень. Тонкая дымка, будто угольный пепел, просочилась из пустоты. Она не горела. Она жила. И ждала. Не вырывалась, не бушевала. Просто присутствовала. В каждом вдохе. Гермиона стиснула зубы. — Не держи её насильно, — отозвался голос Громова. — Ей не нужно позволение. Только равновесие.       Она попыталась услышать. Не понять, а именно услышать. И в какой-то момент её дыхание стало ровным. Тьма дрожала внутри круга, не касаясь его краёв. Граница удержалась. — Лучше, — коротко сказал Петр Константинович. — Но она всё ещё чувствует твою неуверенность. Продолжаем. Демьян, твоя очередь.       Он вышел неспешно, но по его лицу было видно: что-то было не так. По взгляду можно было понять, что он где-то очень далеко, и там явно все плохо. Линия губ напряжённая. Когда Демьян встал в круг, его рука дрогнула. Громов нахмурился. — Вдох. Стихия — не бой. Слушай. Но было поздно.       Пламя вспыхнуло резко, рывком, как удар. Огонь вырвался не вверх, а во все стороны, лизнул границы круга, начал рваться наружу, трепетать, срываться с магического поля, словно живое существо, потерявшее привязь. — Демьян, — голос Петра Константиновича был твёрдым. — Стоп. Остановись немедленно. — Он не может, — шепнула Алена, но никто не успел ответить.       Огонь вырвался. Волна жаркого воздуха ударила по ученикам. Сторожевые печати на стенах вспыхнули предупреждающим красным светом. — Назад! — крикнул Громов, бросаясь вперёд. Но было поздно. Взрыв. Вспышка, будто солнце упало на камни.       Петр Константинович не успел полностью поднять защиту. Огонь швырнул его на каменную колонну с силой, которую нельзя было сдержать. Глухой удар. Он упал, затылок оставил кровавое пятно на камне. И Петр Константинович не поднялся. — Профессор! — закричал Матео. Паника нарастала.       Магия Демьяна больше не подчинялась ему. Огонь не просто бушевал, он рос, двигался, обретал форму. Он тянулся к ученикам, к их страху, к их жизням. Пламя крушило барьеры, пожирало воздух.       Гермиона отшатнулась, подняв руку. Её тьма рванулась вперёд инстинктивно — плотная, чернильная, как ткань космоса. Но она совершенно не понимал, что ей делать. И тогда раздался голос в ее голове. Доверься мне… — Гермиона.       Она обернулась. Сквозь раскалённый воздух к ней приближалась Елисавета, лицо мраморное, но глаза полны решимости. За ней волна инея, ледяная магия уже пыталась охладить ярость стихии, но не справлялась в одиночку. — Если мы не остановим его сейчас, зал обрушится. Люди погибнут, — сказала она тихо, но в голосе звенела сталь. — Как? Елисавета посмотрела на неё в упор. — Загляни в себя и просто поверь.       Гермиона сжала зубы. Воздух дрожал, пол трескался, пламя рвалось к ним, как голодный зверь. Но в этот миг всё вокруг стало приглушённым, словно под водой. Её дыхание замедлилось. Она закрыла глаза и не попыталась управлять. Грейнджер позволила пустоте внутри разлиться, войти в поток. Темный огонь, её суть, её страх, её отражение, поднялся из глубины, струясь, как чёрное пламя, обволакивая алый, разъярённый огонь Демьяна. Он сомкнулся вокруг него, как беззвёздная ночь: плотная, чуждая, бесконечная. Не гасил, но укрощал. Поглощал. Вбирал в себя боль и ярость, без крика и угроз. Магия Гермионы была тишиной абсолютной, мрачной, но в этой тишине огонь утихал.       И тогда из-за её спины, хлынул лёд. Елисавета взмахнула рукой, и на встречу тьме вылетел веер острых, сверкающих льдинок. Они не били в пламя, не разрушали, а окутывали темное пламя словно в кокон. Лёд и тьма сомкнулись. И мгновение спустя…       Хруст. Щелчок. И всё рассыпалось. Обугленные языки магии, осколки льда, дрожащие искры, всё рухнуло на камни, будто кто-то захлопнул книгу, в которой было слишком много боли.       Ученики медленно приходили в себя. Только треск льда на камнях и пар от остывшего воздуха напоминали о том, что едва не произошло. Спустя время вбежали Варвара Сергеевна и Лариса Дмитриевна, с ними женщина с белокурыми волосами в белом халате, видно медсестра Яхонта.       Гермиона тяжело дышала. Елисавета стояла рядом, остальные отступили к стенам. Профессора унесли, и никто не хотел нарушать тишину. Только двое стояли в центре пустого круга.       Прошло время, тяжёлое и вязкое. Лариса Дмитриевна попросила всех отправиться по своим комнатам, велела отдыхать и приходить к ужину. Грейнджер так и осталась стоять на месте, как будто ее ноги приклеили к полу. Елисавета осталась рядом. Без слов. Просто рядом. — Я всё ещё не согласна с тобой, — тихо сказала Гермиона, не глядя на неё. — А я не прошу, — так же спокойно ответила Елисавета. — Но я рада, что ты жива. Гермиона чуть улыбнулась. Совсем чуть-чуть. — Я тоже. И больше ничего не нужно.

***

      После инцидента время тянулось спокойно, приближался день окончания летней программы. Громов достаточно быстро оправился, а Демьян ходил чернее тучи. Ребятам он так и не рассказал, что с ним случилось, но главное что такого больше не повторялось. Ни с кем.       Гермиона снова тренировалась с Елисаветой. Вечера они проводили за разговорами в саду, в свободное время практиковали те же упражнения на концентрацию, на спокойствие, на понимание. Тьма больше не была для Грейнджер чем-то страшным, неизведанным. Она больше не отталкивала свою магию. Напротив, училась слушать её, говорить с ней на одном языке. В чём-то даже доверять.       Гермиона изменилась. Плечи расправились, взгляд стал спокойным, дыхание ровным. Словно то, что раньше сверкало на грани истерики и сомнения, теперь утихло и обрело опору. Елисавета это видела. — Ты больше не борешься, — тихо сказала она однажды, когда они стояли рядом у чаши с водой. — Ты идёшь вместе с ней. — Я просто устала от войны, — ответила Гермиона. — Особенно от той, что была внутри меня.       Оставалось всего несколько дней до возвращения в Хогвартс. Возвращения в привычный ритм, в родные стены, где ждали ее друзья и уже совсем другая война. Они сидели в саду, где желтые листья уже покрывали землю, напоминая о скором наступлении осени. Закат окрасил деревья в выцветший янтарь, девушки молчали, устав от слов или просто берегая последние часы тишины. — Ты скоро уедешь, — сказала Елисавета, не глядя. Гермиона вздохнула. Склонила голову на плечо, будто слушая листья. — Да. — Я бы хотела… — сказала Елисавета почти шёпотом. — …я бы хотела, чтобы ты осталась.       Эти слова прозвучали как признание. Не тёплое и сентиментальное, а сдержанное, выстраданное. Елисавета не умела быть мягкой, но была честной. — Яхонт показал, на что ты способна. Ты… открылась здесь. Эта школа могла бы дать тебе гораздо больше. Гермиона кивнула, и в этом жесте не было согласия, а только понимание. — Но я должна вернуться. Я нужна там. — Я знаю, — прошептала Елисавета.       И в этот момент воздух вокруг будто дрогнул. Лёгкий импульс, и над садом пронёсся еле слышный колокольный звон. Он не принадлежал птицам или ветру. Это были чары тревоги. Елисавета резко выпрямилась. — Что это? Морозова выхватила палочку и, даже не колеблясь, чётко и резко произнесла: — Экспекто Патронум!       Из кончика палочки вырвался серебряный волк лёгкий, сияющий, как лунный свет. Он замер на мгновение, глядя на неё живыми глазами, и Елисавета спокойно, с почти жуткой ясностью приказала: — Найди Варвару Сергеевну. Передай: я в саду. Патронус исчез и девушка трансгрессировала. — Ты куда? — воскликнула Гермиона, вскакивая, но вопрос был направлен в пустоту.       Прошло пять долгих минут, всё вокруг словно застыло. Гриффиндорка стояла, сжимая палочку, готовая к любой опасности, но ничего не происходило, был только сад, только закат и она одна. Потом появилась Варвара Сергеевна. Спокойная, но насторожённая, с застывшей тревогой в глазах. — Грейнджер, назад в здание. Немедленно. — Но… — Это не учебная тревога. Отойди, — голос Глуховой был холодным, как мороз по стеклу.       И Гермиона, подавив протест, лишь сделала шаг назад, но не ушла. Пока она стояла, будто в затянувшемся сне, воздух снова разорвался не вспышкой, а настоящим толчком, давлением на уши и грудь. Прямо в середине сада трансгрессировала Елисавета. Она держала Ивана. Тот был полубессознательный, окровавленный, с обожжённым плечом, мантия наполовину разорвана, кожа в порезах, а левый бок запекся кровью. Глаза были открыты, но взгляд был мутный. — Он жив, — выдохнула Елисавета, с трудом удерживая его на себе. — Кроме него я больше никого не видела.       Варвара Сергеевна уже была рядом, на коленях, проверяя пульс и накладывая диагностические чары. Гермиона осталась стоять на месте. Словно между мгновениями. — Я… — сквозь боль прошептал Иван. — Я видел их… Они искали для него… Он нашел… — Тихо, успокойся. Расскажешь, когда мы тебя вылечим, — тихо проговорила Глухова. Но Иван мотнул головой и продолжил: — Он знает о ритуале, он ищет ключи, — были последние слова Мельникова и он отключился.       Сад больше не казался безопасным. Воздух был слишком тихим. И в этой тишине стало ясно: всё только начинается. Спустя несколько месяцев Грейнджер поймет, что это было началом конца. Ее собственного конца.

***

      На следующее утро Гермиона проснулась рано. Солнце ещё только коснулось верхушек деревьев за окнами, а в воздухе висел лёгкий холодок, предвестие осени. Завтрак должен был начаться через полчаса, но мысли не давали ей покоя.       Она не видела Елисавету с самого вечера, а Варвара Сергеевна отказалась отвечать на вопросы, бросив лишь: «Не беспокойтесь. Все будет в порядке». Но Гермиона слишком хорошо знала, что если кто-то говорит «не беспокойся», — значит, поводов для тревоги более чем достаточно.       Гриффиндорка обошла два этажа и нашла Елисавету во внутреннем дворе, там где пару недель назад Алёна и Демьян решили устроить дуэль. Морозова стояла у стены, закутавшись в чёрную мантию, и курила. Сигарета тлела в её пальцах, и дым лениво поднимался в серое небо. Вид у неё был вымотанный. Чужой. Тот, который Гермиона прежде видела лишь на людях, вернувшихся с войны. — Елисавета, — тихо сказала Гермиона. Морозова не обернулась. — Ты хочешь знать, что случилось, — произнесла она, словно констатация факта.       Гермиона кивнула. Елисавета затушила сигарету о край стены, взмахом палочки сожгла окурок, выдохнула. — Его иногда вызывает Аврорат, — сказала она спокойно. — Особенно если аврорам необходимо провести разведку. Его стихия, вода, позволяет чувствовать, читать... искать следы, которые другим не видны. Он один из лучших. — Его ранило. Сильно, — сказала Гермиона. — Да. — Елисавета кивнула. — На этот раз всё вышло из-под контроля. Авроры наткнулись во время разведки на Пожирателей смерти. Небольшая группа. Как понял Иван, они что-то искали. Что-то, связанное с ритуалом. Гермиона сжала руки. — Какой ритуал? Елисавета задумалась. — Я просмотрела всё, что есть у нас в библиотеке. Почти всё — это легенды, сказки. Большинство — фольклор. Но несколько из них… меня зацепили. Один — особенно. Ритуал усиления собственной магии. Практически миф. Он упоминается всего раз, без описания. Только название. И способ активации. — Какой? — прошептала Гермиона. Елисавета взглянула на неё пристально, почти предостерегающе. — Чтобы добраться до книги, в которой он содержится, нужно найти семь ключей. Семь. Каждый из которых — артефакт, спрятанный в разных уголках планеты.       Гермиона слушала, затаив дыхание, и вдруг за спиной Елисаветы увидела её. Пустоту. Как и в тот первый раз, в медитации, когда она впервые почувствовала нечто за гранью понимания, увидела себя другую, отрешённую, мрачную, но цельную. Тогда Пустота просто стояла, смотрела и потом приблизилась. Сейчас она держала в руках предмет: компас. Стрела его вращалась медленно, и при каждом повороте воздух чуть темнел, будто мерк свет.       Пустота посмотрела прямо на Гермиону. И девушка поняла: это был один из ключей. Компас. Тот самый, что она увидела в видении, в выручай-комнате. И это не было случайным. Это был знак. Её магия уже знала. Пустота уже знала. Елисавета продолжала говорить, не замечая: — Если эти ключи и правда существуют… их нельзя отдать ему. Нельзя, чтоб ими завладел мой… мой отец.       Гермиона не отводила взгляда от фигуры. А потом моргнула, и Пустота исчезла. Но перед этим… она кивнула. Девушка почувствовала, как по спине пробежал табун ледяных мурашек. Не от страха. От понимания.

***

      Утро выдалось на редкость тихим. Серое небо затянуто тонкой пеленой облаков, и холодный ветер, казалось, даже деревья заставлял молчать. Гермиона спускалась по каменной лестнице в трапезную. На мгновение ей показалось, что ступени отзываются под её ногами эхом расставания.       Вчера вечером Хогвартс-Экспресс уже увёз студентов её школы. Она впервые не села в него. От этого было еще печальнее, но она быстро отмахнулась от этих мыслей. Ведь то, что она пережила за эти два месяца, было гораздо важнее. И всё же сейчас в груди ощущалась странная пустота. Уходящее чувство принадлежности.       В зале были почти все. Ребята сидели за своими привычными местами, из преподавателей были только Варвара Сергеевна и Петр Константинович. Ивана больше Гермиона не видела. Ученики тихо переговаривались, никто не смеялся в голос, никто не хлопал по плечу. Все понимали — это последний завтрак.       Грейнджер села рядом с Елисаветой. Та, как обычно, ела медленно, сосредоточенно. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было всё: усталость, прощание, но и понимание. Тёплое, пусть и сдержанное.       Вскоре в зал вошла Лариса Дмитриевна. Её сиреневый плащ слегка развевался за спиной, и в руках она держала тонкую резную папку. Её голос, когда она встала в центре, прозвучал мягко, но уверенно: — Дорогие наши ученики, — начала она. — Летняя программа Яхонта подходит к концу. Каждый из вас прожил здесь нечто большее, чем просто летнюю программу. Мы наблюдали, как вы сталкивались со стихией, искали себя, ошибались и находили. Иногда Яхонт бывает строгим. Иногда — щедрым. Но всегда — настоящим.       Она сделала паузу, обвела взглядом всех за столами, и вдруг улыбнулась по-настоящему и чуть грустно: — В ваших комнатах вас ждёт небольшой подарок. Это форма. Но не просто ткань и швы — это то, как Яхонт увидел вас. Вашу силу. Вашу стихию. Ваш путь. Шум прошёл по залу: кто-то удивлённо приподнял брови, кто-то зашептался. — После завтрака, — продолжила Лариса Дмитриевна, — у вас будет время, чтобы собрать вещи. Не забудьте всё. Преподаватели ваших школ уже прислали портключи. Мы соберёмся здесь вновь и после обеда каждый из вас отправится в свою школу. Она обвела всех взглядом, кивнула головой и вышла, оставив за собой ощущение закрытой главы. Гермиона медленно отпила чай. Словно мир стал тише. Форма, которая отражает мою стихию… Как Яхонт увидел меня?       Она почувствовала странную дрожь — не страха, нет, — предвкушения. Как будто последний шаг перед дверью, которую она ещё не открывала. Но внутри уже точно знала, она изменилась. И больше никогда не будет прежней.

***

      Когда тарелки опустели, а разговоры за столами постепенно угасли, Гермиона поднялась, едва кивнув Елисавете — и вышла из зала одна.       Она не хотела слов. Не хотела прощаний и улыбок ради вежливости. Ветра не было, но воздух в Яхонте казался напряжённым, как перед грозой. Она медленно шагала, по вымощенным плиткой дорожкам, иногда срезая путь через траву, пробираясь сквозь шёпот аллей и тонкие тени деревьев. Место, где она изменилась, не отпускало. Где умерла прежняя Гермиона и родилась новая, с чёрным пламенем, с тьмой внутри, с пониманием, что выбор всегда её.       Она обошла сад, потом вышла к северной арке, там, где виден обрыв, и серая равнина внизу уходит в бесконечность. Здесь воздух был холоднее. Острее. Гермиона остановилась и вдохнула глубже. Я не позволю ему дойти до ритуала. Я найду ключи раньше. Первый в Выручай-комнате. Я начну с него.       Слова прозвучали в голове, как клятва. Спокойная и решительная. Не ради мести. Не из страха. А ради будущего, светлого и спокойного.       Вернувшись в спальню, она на мгновение остановилась в проёме, как будто комнату кто-то тихо очистил от следов присутствия. Сумка в ногах кровати напомнила о возвращении в Хогвартс. Всё было так же, но уже не так.       На покрывале лежал аккуратный свёрток. Гермиона провела по нему ладонью. Ткань тёплая, чуть шершавая. Она поставила сумку на кровать, достала свою палочку и принялась на автомате собирать вещи. Всё своё: книги, блокнот, аккуратно свёрнутый шарф, перо с остриём из серебра. Всё нашло своё место. Оставался только подарок. Гермиона развернула ткань и на миг замерла.       Форма была сдержанной, почти строгой, но в ней будто была внутренняя сила точно такая, какой Яхонт её узнал. Прямые брюки глубокого черного цвета со строгими стрелками. Белая рубашка из тонкой ткани с объёмными рукавами, спускающимися к широким манжетам, украшенным тонкой вышивкой. Но главное — корсет. Чёрный, плотный с широкими бретелями и узорчатой шнуровкой на спине. На нем были вышиты руны: тонкие, острые, будто вырезанные, и они едва-едва мерцали мягким синим светом, как звёзды в тумане.       Гермиона провела по ним пальцами. Она сняла свитер, надела рубашку, брюки и затем осторожно затянула корсет. Ткань прилегла плотно, но не душила. Наоборот — будто собирала её силу в точку, выравнивая дыхание, выравнивая её саму. В этот момент прозвучал стук в дверь. Тук. Тук. Тук.       Гермиона застыла. Потом шагнула к ней и, прежде чем открыть, бросила быстрый взгляд в зеркало. Да. Эта уже не та девушка, что прибыла в Яхонт пару месяцев назад.       Гриффиндорка открыла дверь. На пороге стояла Аделин, как всегда собранная, с прямой осанкой, но в её взгляде сквозила чуть заметная грусть. Она окинула Гермиону быстрым, внимательным взглядом и чуть улыбнулась. — Тебе очень идёт, — сказала она, кивая на форму. — Очень гармонично. Видно, что ты действительно была частью Яхонта. Даже если всего на лето. Гермиона чуть смутилась, бросив взгляд на себя. — Спасибо. А твоя? — Не такая, — сдержанно усмехнулась Аделин. — Тёмно-зелёный жилет с вышивкой и дурацким воротником. Но это неважно, я слишком привередлива в одежде. Наступила короткая тишина. Аделин чуть сжала губы, потом поколебавшись, шагнула ближе. — Слушай... если ты не против, — сказала она тише, — я бы хотела писать тебе. Не часто. Просто... поддерживать связь. Я не всегда умею выражать это, но... ты стала для меня важной частью этого лета. Гермиона на мгновение удивлённо моргнула. А потом кивнула мягко и уверенно. — Я была бы рада. Правда. Они почти улыбнулись друг другу и в этот момент в коридоре раздался голос Матео: — Оу, неужели тайное свидание? И я опять всё испортил?       Он, как обычно, влетел с лёгкой ухмылкой, прислонившись к дверному косяку. На его плече висела ярко-красная спортивная сумка. — Обед, леди. Слышали колокол? — он театрально приложил ладонь к уху. — Нет? А он уже прозвенел.       И как по команде где-то в глубине здания раздался долгий гул — колокол звал к последнему обеду. Матео быстро просочился в комнату Гермионы, взмахнул палочкой и убрал одежду девушки в ее сумку, подхватил её и продолжил: — Раз уж ты собралась, позволь джентльмену понести твою ношу, — с притворной галантностью произнёс он. — А то негоже при таком параде таскать сумки. Грейнджер фыркнула, но не отняла сумку. Аделин покачала головой, еле сдерживая улыбку. — Пошли, пока он не решил за нас, в какой школе мы продолжим образование, — заметила она, оборачиваясь. — Я уже выбрал! — весело бросил Матео. — Мы открываем свою! — Только не это, — пробормотала Гермиона, закрывая за собой дверь.       И все трое медленно, в почти сентиментальном молчании, двинулись по коридору, спускаясь по ступеням к главному залу к обеду, к прощанию, к расставанию с летом, которое навсегда изменило каждого из них.

***

      После обеда, в зале Яхонта, Лариса Дмитриевна неспешно прошлась вдоль собравшихся студентов, раздавая каждому небольшой предмет — вещь, ничем не примечательную: их портключ. У каждого свой. У кого-то он активировался через пятнадцать минут, у кого-то ближе к вечеру. — Гермиона, — обратилась она тихо, вручая ей тонкий серебряный браслет, — в восемь вечера. Чтобы ты оказалась точно к ужину.       Гермиона кивнула, сжав украшение в руке. Сердце сжалось, но ровно, без паники. Она была готова. Оставшееся время тянулось тихо. Студенты рассредоточились кто куда: по коридорам, садам, террасам. Болтали без напряжения о простом и близком: о шумных спальнях, о любимом напитке, о домашних питомцах, о глупых привычках друзей, которых давно не видели. Смеялись, вспоминали. Говорили о планах, которых быть может, никогда не осуществят. Время шло, как будто мир давал им последнюю возможность просто побыть.       К восьми часам зал опустел. Осталась только Гермиона, в той самой форме Яхонта, с сумкой через плечо и браслетом на запястье. Она стояла у окна и не замечала, как синеет небо. — Гермиона.       Она обернулась. Елисавета стояла чуть поодаль в своей темной одежде, со скрещенными на груди руками. В её глазах отражалась вся тишина уходящего дня — замёрзшая вода, спокойная и бездонная. Ничего не было сказано да и не требовалось. Портключ вздрогнул на руке, вспыхнул серебром. Пространство сжалось. И в ту самую последнюю долю секунды, прежде чем всё закрутилось, Гермиона запомнила только её взгляд.       Она оказалась перед высоким входом в Большой зал. Каменные стены, факелы, арка с гербом Хогвартса. Всё было знакомо до боли. Она стояла с минуту, ощущая, как тепло и боль всплывают где-то внутри.       За высокими дверями стояли гул и смех студентов. Девушка подошла чуть ближе и толкнула дверь рукой.