Глава 19: Безумие

      Гермиона проспала. Это случалось с ней крайне редко, и именно поэтому утро началось с паники. Она вскочила с кровати, торопливо вытащила из шкафа свою школьную форму, накинула мантию и, даже не взглянув в зеркало, схватила сумку и вылетела из спальни. Завтрак уже давно закончился. Желудок напоминал о себе недовольным урчанием, Гермиона стиснула зубы и устремилась в класс.       Коридоры Хогвартса встретили её холодным светом из высоких окон и гулом шагов. Студенты уже рассредоточились по классам, и потому каждый звук её собственных каблуков отдавался эхом, подчеркивая её опоздание.       Ночь выдалась беспокойной: обрывки мыслей вновь и вновь возвращали её к прошедшему вечеру. Искренний смех Малфоя, его улыбка, которая так завораживала. Поцелуй, который вызывал массу вопросов у Гермионы. Его молчание в ответ на её вопрос. Её собственный гнев и… что-то ещё, чему она не хотела давать названия. Сон упорно не приходил, лишь маггловская таблетка снотворного смогла помочь.       Она почти забежала за поворот, когда кто-то внезапно остановил её. Гермиона резко подняла глаза, и сердце тут же подпрыгнуло к горлу. Перед ней стоял профессор Дамблдор. Он выглядел как обычно, с мягкой улыбкой в уголках глаз. Голубой взгляд словно видел больше, чем ей хотелось бы показать. — Мисс Грейнджер, — сказал он спокойно, как будто вовсе не удивлён встретить её бегущей по пустым коридорам. — Спешите? Гермиона запнулась, прижимая сумку к груди и чувствуя, как щеки мгновенно вспыхнули. — Д-да, профессор… я… я проспала.       Дамблдор чуть склонил голову, изучая её с тем вниманием, от которого Гермионе становилось неуютно, словно он заглядывал прямо в её мысли. — Понимаю, — мягко произнёс он. — Я тоже просыпал первые уроки, когда был школьником, и сломя голову бежал в класс.       Директор поднял взгляд от гриффиндорки и блаженно вздохнул, предаваясь воспоминаниям. Гермиона, наблюдая за профессором, уже начала заметно нервничать, понимая, что уже безбожно опоздала к Снейпу. Девушка попыталась намекнуть директору, что ей уже пора. А Дамблдор, будто не замечая её нервозности, продолжил: — Скажите, вы когда-нибудь задумывались, как трудно порой отличить правильный выбор от необходимого? Гермиона заморгала, сбитая с толку столь странным продолжением разговора. — Н-ну… наверное да, — осторожно ответила она, поправляя ремешок от сумки. — Мудрость заключается не только в том, чтобы знать ответы, — мягко продолжил профессор, — но и в том, чтобы уметь жить с вопросами, на которые ответов ещё нет. Он чуть склонил голову набок, глядя на неё поверх полулунных очков. — Понимаете о чём я? — спросил гриффиндорку директор. Та не понимая всё ещё, о чем идет речь, просто кивнула. — Кстати, наша блистательная гостья из России уже покинула Хогвартс, — произнёс он между прочим, словно это не имело значения. — Впрочем, как и многие истории, её путь здесь ещё не завершён.       И не дожидаясь её реакции, директор Дамблдор улыбнулся и направился дальше по коридору, оставив Гермиону с целым ворохом новых вопросов и тяжёлым осадком на душе.

***

      Гермиона вбежала в класс ЗОТИ, когда студенты быстро записывали за профессором. Холодный взгляд Снейпа встретил её, и в ту же секунду она пожалела, что вообще решилась сюда явиться. Его голос, как всегда, звучал отрывисто и холодно, каждое слово било по нервам, как удар плети. Ей пришлось выслушать унизительное публичное замечание о безответственности и рассеянности, прежде чем она заняла своё место. Щёки горели, пальцы дрожали, и всё занятие она не могла сосредоточиться на теме урока. Это испортило ей настроение окончательно.       Но раздражение от слов профессора быстро затмилось другим — внутренней тяжестью, которая тянулась за ней со вчерашнего вечера. Гермиона ловила себя на том, что снова и снова прокручивает в памяти последние события: вечер с Елисаветой, её слова, и затем Малфой. Его молчание, его взгляд. Поразительно, как всего несколько мгновений способны изменить внутренний мир так, что возвращаться к обычной жизни становилось почти невыносимо.       Она пыталась убедить себя, что всё, что делал Малфой, было продуманной игрой. Все эти случайные жесты: согревающие чары, когда ей казалось, что холод добрался до самых костей, его вмешательство в тот миг, когда Пустота едва не поглотила её вместе с компасом, — всё это наверняка было не проявлением искренности, а лишь средствами. Способом вызвать её доверие. Малфой всегда умел манипулировать, и почему теперь должно было быть иначе?       Но сердце предательски не слушалось логики. В минуты умиротворённой тишины, когда библиотека стихала, или Гермиона шла по пустому коридору, память вновь возвращала гриффиндорке его взгляд, его улыбку. Она заново ощущала вкус его губ. В последние месяцы с ней Малфой становился не таким, каким гриффиндорка привыкла его видеть раньше. В нём было что-то другое. И эта мысль сбивала её с толку больше всего.       Прошли дни, а затем и недели. Она умело избегала слизеринца: не задерживалась в библиотеке дольше обычного, выходила на занятия в последний момент, меняла привычные маршруты по коридорам и никогда больше не позволяла себе прогулки после отбоя. Иногда ей даже удавалось убедить себя, что всё под контролем. Но стоило ей лишь заметить его силуэт в толпе, услышать знакомый голос, как сердце начинало биться быстрее и безжалостно выдавало её с головой.       Малфой же вёл себя так, будто и вправду решил не приближаться. Он не пытался перехватить её после занятий, не искал её взгляд. И это странное молчаливое равнодушие оказалось хуже любых оскорблений. Оно лишало Гермиону почвы под ногами. Если бы он был резким, колким, привычным Малфоем — всё было бы проще. Но теперь он молчал, и именно это молчание оказалось самым мучительным.       Грейнджер ловила себя на мысли, что не знала, что страшнее: его холодное безразличие или собственная невозможность перестать думать о нём.

***

            Все эти дни и недели Драко пытался держаться привычно холодного и отстранённого образа. Но стоило остаться ему одному, как мысли неизменно возвращались к Грейнджер. К её вопросу. К её голосу. К тому, что он не смог тогда ответить.       Малфой прокручивал в голове десятки вариантов. Что бы он сделал, если бы они действительно поменялись местами? Смог бы он отдать компас ради неё и её семьи? Ради её родителей-магглов, которых он столько лет считал пустым местом? Каждый раз, доходя до этой мысли, он чувствовал, как внутри что-то выворачивает. Он не находил ответа. И это сводило с ума.       А ещё Драко совершенно не заметил, как это случилось: как он перестал думать о ней, как о враге, как просто о подружке этого Поттера. Драко теперь уже смотрел на девушку иначе. Это была настоящая ловушка, в которую он попал, даже не поняв, когда именно всё так изменилось. Разве мог он, Малфой, влюбиться? В гриффиндорку. В грязнокровку. В ту, кого он унижал при каждом удобном случае, ради собственного удовольствия и ради имени, которое носил.       И всё же факты были очевидны. Под его колкими фразами, под насмешками и отточенной маской Грейнджер он начал видеть другое. Дерзость, которую она скрывала за дисциплиной. Силу, которая держала её на ногах, когда другие ломались. Странное упорство, с которым она снова и снова поднималась, даже если весь мир был против неё.       И запах. Почему-то именно он врезался ему в память сильнее всего. Мягкий, тёплый, неуловимо интимный. Как белые цветы — неяркие, нерезкие, а такие, что хотелось дышать ими глубже, лишь бы не потерять. Сладость, согретая дыханием, а не лучами солнца.       Ему казалось, что всё это в нём самом — ошибка. Что он был обязан оттолкнуть эти мысли, вырвать их с корнем. Но чем больше он пытался, тем сильнее они возвращались.       И Драко не мог для себя решить, что действительно было важнее. Спасти себя и мать, остаться верным имени Малфоев, или доказать Грейнджер и, может быть, самому себе, что она для него больше, чем игра. Больше, чем случайная связь. Что она была важна. (А важна ли?)       Драко метался внутри самого себя. Мысли о матери жгли сильнее любого заклинания. Её лицо, бледное и уставшее, всё чаще вставало перед глазами. Он знал: если предаст ожидания семьи, если оступится — она пострадает. И всё же всякий раз, когда он вспоминал Гермиону, её голос, её глаза в тот момент, когда она спросила — выбор становился невыносимым.       Глупая, невозможная дилемма. Но в то же время — настоящая. Мог ли он позволить себе влюбиться в неё? И если да, то что дальше? Он злился на самого себя. За слабость. За то, что думал о Грейнджер больше, чем о собственном спасении. За то, что позволил этим чувствам прорасти в нём.       Но чем больше он гнал их прочь, тем настойчивее они возвращались. Он видел её за книгами в библиотеке. Сосредоточенную на уроках, но где-то глубоко внутри всё равно уставшую. В коридорах её шаги всегда узнавались издалека. И всякий раз его сердце почему-то делало лишний удар.             Он понимал: так дальше продолжаться больше не могло. Оставить всё как есть, то было равносильно тому, чтобы мучить себя бесконечными вопросами. Попытаться забыть — он уже пробовал, и это оказалось тщетно. И тогда в голове возникла мысль, от которой он сам же поморщился: им следовало поговорить. Не просто схватить её за руку, не вынуждать отвечать, не смеяться и не провоцировать. Поговорить по-настоящему.       Мысль звучала глупо. Малфой и Грейнджер — за одним разговором, без колкостей, без привычных масок? Это было почти смешно. Но где-то глубоко внутри он чувствовал: другого выхода у него не было.       Он не мог решить, что важнее — его семья или она. Но он хотя бы должен был понять, что именно она значит для него. И только потом выбирать.       Стиснув зубы, Драко поднялся из кресла в гостиной Слизерина. В голове бушевала буря, но внутри уже зрело что-то похожее на решимость.       Он решился сделать шаг. Пусть Малфой и не знал куда он его в итоге заведёт, но оставаться в стороне он больше не мог.

***

      В гостиной царил редкий для Гриффиндора покой. Камин потрескивал, отбрасывая тёплые отблески на стены и мягкие кресла. Гермиона устроилась ближе к огню с толстой книгой, наслаждаясь минутами тишины, когда никто не требовал от неё подсказок и не перебивал бесконечными разговорами. Рон сидел рядом за столом, морщил лоб и, тяжело вздыхая, дописывал эссе по зельям. На полях его пергамента виднелись исправления, почерк был то прямым, то скошенным. Его глаза все бегали от собственного пергамента к пергаменту Гермионы с аккуратными ровными строчками.       Друзья долго сидели занимаясь своим делом. Не заметили даже, как опустела гостиная и часы на стене пробили полночь. Гермиона вздрогнула, захлопнула книгу и, поправив волосы, произнесла: — Ой, Рон, уже довольно поздно. Нам давно пора спать. Но Рон, подняв голову от стола, неожиданно остановил её движением руки. — Подожди. Гарри просил, чтобы мы его дождались. — Гарри? — удивилась она, нахмурившись. — Но где же он?       Не успела Гермиона договорить, как дверь в гостиную распахнулась, и в тишине ночи раздался уверенный шаг. На пороге появился взъерошенный Гарри с усталым и напряжённым выражением лица. Гермиона тут же поднялась с кресла, с тревогой в голосе спросив: — Гарри, где ты был?       Но друг поднял указательный палец и прижал его к губам, призывая к тишине. Девушка замолчала, удивленно хлопая глазами, а Поттер быстро оглядел пустую гостиную. Пламя камина всё также потрескивало, играя отблесками на гобеленах. Он сделал несколько шагов ближе, сел напротив друзей и понизил голос. — Я был у профессора Дамблдора, — коротко сказал он, Гермиона и Рон замерли. — Его опасения подтвердились. Теперь мы знаем, почему Волан-де-Морт тогда не погиб… и как он смог вернуться. Гарри сделал паузу, подбирая слова, словно сам всё ещё не до конца верил в услышанное. — Он разорвал свою душу, — наконец произнёс он тихо, но отчётливо. — Разделил её на части и спрятал в предметы. Эти предметы называются крестражами. Пока хотя бы один из них существует — он бессмертен.       В гостиной воцарилась гробовая тишина. Гермиона, бледнея, медленно опустилась обратно в кресло, её пальцы дрожали, сжимая книгу, словно щит. Рон, наоборот, вытаращил глаза и выглядел так, будто готов был вскочить и заорать. Но Гарри не дал им и слова вставить. — Несколько крестражей уже уничтожено, но остальные еще где-то там. И если мы их не отыщем, конец войне не настанет.       Новость о крестражах обрушилась на них, как ледяной дождь. Гермиона и Рон вскочили со своих мест, заговорили разом, спорили, перебивая друг друга и Гарри. Грейнджер пыталась понять, что же конкретно сотворил Волан-де-Морт, задавая уточняющие вопросы. Рон же возмущался и ужасался самой идее: что это значит — разорвать душу на части и заключить её в предметы? Они спорили, горячились, приводили доводы, старались тем самым перекричать сам страх, что сжимал им грудь.       Но постепенно их голоса стихли. В гостиной воцарилась напряжённая тишина, каждый из троих услышал приговор и теперь пытался примириться с ним. Гермиона впервые ощутила настоящую тяжесть их задачи: не просто борьба, не просто сопротивление, а почти безнадёжный поход против самой смерти, заключённой в осколках тёмной магии.       Тишину нарушил Гарри. Он поднял взгляд от огня, повернулся к Гермионе и, будто решившись на что-то, сказал то, что сжимало его всё это время. — Ещё профессор Дамблдор уверен, что нашёл одно из мест, где спрятан следующий ключ. Артефакт тот, что нужен для открытия книги с ритуалом… — он запнулся, и в комнате будто стало холоднее. — Но мы должны найти этот артефакт раньше. И тогда уничтожить и его. И компас тоже. Рон выругался себе под нос, вскочил с кресла и начал мерить шагами гостиную: — Ну хоть одной проблемой станет меньше. А то и без этой проклятой книги тошно. Гарри кивнул, но его глаза оставались серьёзными: — Да, я надеюсь, что у нас всё получится. Дамблдор сказал, что через несколько дней мы с ним отправимся и за крестражем, и за артефактом. Я сам не уверен, что это реально успеть всё за один день, но просто стараюсь верить профессору.       Гермиона всё это время молчала. Слова Гарри о том, что они нашли ещё один артефакт ободрили девушку. Если они достанут другой артефакт, то я смогу спасти Малфоя! Да, конечно это безумие, но… Уничтожить эти артефакты?       Она знала, что это невозможно. Их можно лишь спрятать. Сберечь. Хотя, возможно, директор знает немного больше её самой? Эта мысль вселяла надежду. Гриффиндорка постаралась скрыть на лице лишнии эмоции, чтобы друзья не смогли её не так понять и ровно произнесла: — Если директор уверен… значит, у нас есть шанс. Гарри благодарно посмотрел на неё, не заметив, как в её глазах промелькнула тень.

***

      Следующий день начался прекрасно. Гермиона проснулась с улыбкой на лице, искра надежды поселилась в груди гриффиндорки. Если Гарри и профессор Дамблдор действительно найдут артефакт, возможно, появится шанс спасти не только мир, но и тех, кто оказался по другую сторону. Но знать им об этом было совсем не обязательно.       За обедом к Гермионе подсела весёлая и сияющая Джинни. — Хочешь со мной на тренировку? — спросила она, склонившись ближе. — Перед ужином. На улице погода такая чудесная, а ты уже давно не посещала наши тренировки.       Гермиона без сомнений согласилась. Конечно, квиддич никогда не доставлял ей должного удовольствия, но день был и вправду хорош. Перед тем как спуститься к полю, она забежала в спальню и схватила книгу. Тренировка это, конечно, хорошо, но если она будет просто смотреть и ничего не делать, то глаза точно закроются от скуки.       Трибуны были пусты, только золотое солнце клонилось к горизонту, окрашивая поле тёплыми оттенками. Гриффиндорцы носились в воздухе, смеясь, споря и крича друг другу указания. Гермиона наблюдала за ними, поражаясь, как они так легко держатся на таких высотах. Страх падения им явно был просто незнаком.       Гриффиндорка раскрыла книгу и погрузилась в чтение, иногда переводя взгляд на игроков команды. Тренировка подошла к концу. Гарри и Джинни подлетели к трибунам, лица у них горели от ветра и азарта. — Мы закончили! — крикнула Джинни, приземляясь рядом. — Минут через пятнадцать закончим и можем идти в замок. Идёшь с нами? — Нет, — покачала головой Гермиона, чувствуя, как весенний воздух освежал голову и гасил сумбур мыслей. — Идите, я ещё немного посижу. Потом догоню. Гарри обменялся с младшей Уизли взглядом, пожал плечами и махнул рукой: — Как хочешь. Только не задерживайся слишком долго.       Они ушли в раздевалки, а Гермиона вновь уткнулась в книгу. Когда света стало категорически не хватать, гриффиндорка все же закрыла фолиант, скрестила руки на коленях и стала просто наслаждаться тихим вечером. Девушка совершенно не замечала, что над полем кружил уже совсем другой игрок.

***

      Некоторое время всё складывалось так, будто сама судьба играла против Малфоя. Грейнджер ускользала, словно нарочно: то выходила из библиотеки за пять минут до того, как он туда попадал, то шла в окружении Поттера и Уизли, лишая его даже шанса приблизиться. Казалось, она чувствовала перемену в Драко и делала всё, чтобы не дать ему возможности перехватить её наедине. Это начинало злить Малфоя. Каждый раз, когда его взгляд цеплял её фигуру на расстоянии, он чувствовал, как внутри всё напряглось.       Одним вечером не в силах больше сидеть в стенах замка, он направился к полю для квиддича. В расписании значилась тренировка Гриффиндора и, пожалуй, это было неплохим шансом. Он замечал, что Грейнджер иногда посещала тренировки. А после девушка всегда ждала Поттера и Уизли, сидя на трибунах с книгой.       У трибун постепенно стихал шум, и только красные мантии скользили к выходу из раздевалок. Драко небрежно прошёл мимо, игнорируя косые взгляды, и, не раздумывая, сел на метлу. Холодный ветер ударил в лицо, разогнал мысли, и на мгновение всё вокруг стало простым — только он и поле.       Несколько кругов в воздухе, и он заметил то, ради чего пришёл. На верхних рядах трибун сидела она: книга закрыта, руки переплетены на коленях, лицо задумчивое и немного уставшее. Гриффиндорцы разошлись, Грейнджер осталась одна.       Драко замедлил полёт, зависнув выше и чуть в стороне. Его сердце билось быстрее от осознания: она была одна без Поттера, без Уизли, без всех. Упустить этот момент он не имел права.       Малфой резко направил метлу вниз, дерзко падая с неба. Его манёвр был слишком стремительным, чтобы она успела уйти. Гриффиндорка вздрогнула от порыва ветра, подняла голову и встретилась взглядом с ним.       Серые глаза поймали её, удержали, не давая отвести взгляд. Он приземлился почти у самых ступеней трибун, соскочил с метлы и шагнул ближе. Теперь она уже не могла уйти.       Они молчали. Его прямой и пронзающий взгляд искал ответ в её глазах. Её же — настороженный, холодный, полный того самого «не подходи», которое она пыталась донести все последние дни.       Тишина висела между ними гуще, чем вечерний воздух над стадионом. Гермиона первой разорвала её, голос дрогнул, но звучал твёрдо: — Мне больше нечего тебе сказать, Малфой.       Драко чуть приподнял бровь, уголок губ дернулся в подобии улыбки, но глаза оставались всё такими же серьёзными. Он опёрся на метлу, надеясь, что обыденная лёгкость сможет скрыть внутреннее напряжение. — Хорошо, — протянул он медленно. — Полетаешь со мной?       Он чуть кивнул в сторону метлы, словно предлагая нечто совершенно естественное, хотя сам прекрасно понимал, как безумно звучало его предложение. Гермиона вскинула брови, не веря своим ушам. — Ты в своём уме? — воскликнула она, поднимаясь с места. — Полетать с тобой? На метле? Ты что, окончательно съехал с катушек?       Девушка шагнула к проходу, явно намереваясь уйти, но Малфой молниеносно перекрыл ей путь к отступлению. Он встал слишком близко, и от этого у неё перехватило дыхание. — Ты мне должна, — сказал он отчётливо с ледяным упрямством в голосе. Гермиона фыркнула, вскинув подбородок. — Все долги я вернула тебе с лихвой, Малфой. Поверь, больше я ничего тебе не должна. — Ах, да? — он склонил голову набок, глаза его блеснули холодным и насмешливым светом. — А как насчёт компаса? — голос стал тише. — Это ведь я его нашёл. А ты… наглым образом его украла. Гриффиндорка дернулась, но на лице её застыло упрямство. — Я сделала всё, чтобы он не попал в плохие руки, — бросила она твёрдо, но сердце ёкнуло от воспоминания. — Вот видишь, — ухмыльнулся Малфой. — Раз ты не хочешь возвращать то, что моё по праву… тогда будь добра расплатиться иначе. — Он чуть наклонил метлу в её сторону. — Всего лишь один полёт. Или ты боишься?       Последние слова он произнёс почти шёпотом, но так, чтобы Гермиона услышала в них вызов. И, как всегда, это задело её гордость. Грейнджер стояла, сжав кулаки, и несколько долгих секунд боролась сама с собой. В каждом движении Драко сквозил вызов, и её собственная гордость не позволяла ей уйти. Наконец она выдохнула и произнесла, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо: — Хорошо. Но… не слишком высоко, ладно? Уголки губ слизеринца дрогнули в торжествующей ухмылке. Он шагнул ближе, почти нависая, и сказал низким голосом: — Как скажешь, Грейнджер. Он слегка коснулся древка метлы, перекладывая её так, чтобы она была под ним. — Садись сзади, — коротко указал он.       Гермиона закатила глаза, пробормотав что-то себе под нос о «безумных слизеринцах», но подчинилась. Сердце колотилось так, что она боялась, что он мог услышать. Драко приподнял метлу, чуть обернувшись к ней. — Держись крепче, Грейнджер, — сказал он с лукавой усмешкой. — Я не собираюсь ловить тебя в воздухе, когда ты будешь падать.       И прежде чем она успела возразить, он мягко оттолкнулся от пола трибуны и плавно взмыл вверх. Ветер подхватил их, метла послушно поднялась над стадионом, а сердце Гермионы ушло в пятки. Она вцепилась в его мантию, прижавшись грудью к его спине, и только теперь осознала, в какой авантюре согласилась участвовать.       Метла летела плавно, но для Гермионы каждый рывок воздуха казался падением в пропасть. Каждый порыв ветра заставлял Грейнджер сильнее вцепляться в мантию Малфоя. Девушка настолько сильно сжимала мантию, что её костяшки пальцев побелели. — Потише! — вырвалось у неё, когда он сделал круг над трибунами. — Ты обещал не слишком высоко!       Драко бросил взгляд через плечо, уголки губ изогнулись в той самой издевательской ухмылке: — Это? Грейнджер, мы ещё даже не оторвались толком от земли. — Если ты думаешь, что это смешно… — её голос дрожал, и сама Гермиона не могла понять то ли от страха, то ли от злости. — Думаю, это восхитительно, — перебил он мягко. — Видеть, как неустрашимая гриффиндорка цепляется за меня, будто я — её единственное спасение. — Ты… самодовольный… слизеринец! — процедила она сквозь зубы, но пальцы не ослабили хватку. — Верно, — согласился Драко легко. — Но признай, Грейнджер, сейчас ты доверяешь мне больше, чем кому бы то ни было.       Гермиона попыталась возразить, но слова застряли в горле. Ветер трепал её волосы, холод бил в лицо. И под этим всем было странное и пугающее ощущение, что в этот момент он действительно держал её в воздухе, и без него она бы упала. Девушка крепче прижалась к его спине, ненавидя себя за это. Малфой уловил это движение, ухмыльнулся и чуть тише добавил: — Расслабься, Грейнджер. Я не из тех, кто роняет… случайно.       Несколько минут они летели в молчании. Гермиона пыталась не смотреть вниз, но взгляд всё равно то и дело скользил к чёрной пропасти под ногами. Однако вскоре привычное чувство страха стало уступать место чему-то другому. Величественный замок раскинулся внизу, как оживший из её детских сказок. Хогвартс мерцал огнями в окнах, башни пронзали ночное небо, а вдалеке искрилась гладь Чёрного озера, отражая бледный лунный свет. Всё это казалось чем-то нереальным, будто мир, где не существовало войн, тайн и предательств.       Гермиона поймала себя на том, что перестала судорожно вцепляться в мантию Малфоя. Пальцы по-прежнему держали её, но уже не из страха, а чтобы не нарушить хрупкое равновесие момента. Она вдохнула глубже: ветер был холодным, но в нём чувствовалась свобода, такая, что пробирала до мурашек. — Никогда не думала, что Хогвартс так прекрасен сверху, — вырвалось у неё шёпотом, будто слова случайно сорвались с языка. Малфой усмехнулся, но в его голосе не было привычной насмешки: — Вот видишь, не всё так ужасно, как ты думала. Она напряглась, осознав, что выдала себя. — Это не значит, что я доверяю тебе, — поспешно добавила Гермиона. — Конечно, — согласился он неожиданно легко. — Но, Грейнджер, ты расслабилась и наслаждаешься видом. И в этом больше честности, чем в любых твоих словах.       Гермиона сжала губы, не находя ответа. Сердце колотилось сильнее, чем при самом резком рывке метлы. И она позволила себе просто смотреть на ночное небо, на замок, на звёзды. Пусть это останется вечером, когда она позволила в присутствие Малфоя отпустить тяжесть мыслей.       Слизеринец какое-то время молчал, только ветер свистел в ушах и хлопал его мантией. Но в уголках губ играла едва заметная тень улыбки. И вдруг без предупреждения Драко резко наклонил метлу вниз. Метла словно сорвалась с небес. Холодный воздух полоснул по лицам пары, а внизу стремительно приближались крыши замка. — Малфой! — сорвалось с её губ, и Гермиона, забыв обо всём, судорожно обхватила его за талию обеими руками. Она вжалась в его спину, вцепилась так сильно, будто от этого зависела её жизнь.       Драко громко, искренне и беззаботно рассмеялся. В его смехе не было злобы или привычного издевательства. Лишь странное, дикое ощущение свободы. Он выровнял метлу, плавно поднялся повыше, и только тогда услышал её сердитый, но дрожащий голос: — Ты сумасшедший! Абсолютный безумец! — Возможно, — отозвался он, всё ещё улыбаясь. — Но я же сказал, не уроню. Даже если захочешь.       Гермиона замолчала, и он почувствовал, как её руки всё ещё не разжались. Она явно осознала это и медленно, с досадой, отстранилась, снова держась только за его мантию. Драко бросил короткий взгляд через плечо: её щёки горели, а глаза сверкали. Ветер путал её волосы, делая её ещё более настоящей, живой, неподдельной. — И что, доволен своим маленьким экспериментом? — процедила она, стараясь скрыть волнение. — Более чем, — тихо сказал он, и в этот раз улыбка в его голосе была мягче.       Они еще какое-то время летали в молчании, а потом Малфой повернул обратно к стадиону. Метла мягко коснулась земли в центре поля, и Драко уверенно спрыгнул первым. Гермиона, чуть неуверенно, но всё же сохранив достоинство, тоже встала на землю. Несколько мгновений они стояли напротив друг друга, будто не зная, что делать с этим внезапным затишьем. Ветер гулял по пустым трибунам, поднимая в воздух обрывки сухих листьев. Молчание казалось невыносимым, и первой его нарушила Гермиона. — Это… — она опустила глаза, на мгновение закусив губу, а потом решилась посмотреть прямо на него. — Это было… удивительно. Мне очень понравилось. Спасибо, Малфой, — её голос прозвучал искренне.       Драко лишь чуть приподнял бровь и пожал плечами, словно для него это не имело никакого значения. Он медленно вдохнул, словно собираясь с мыслями, а потом заговорил низким и напряжённым голосом: — Знаешь, Грейнджер… если бы передо мной встал выбор — спасти тебя и твою семью или спасти весь мир, — он криво усмехнулся, но глаза его оставались мрачными, — то к чёрту мир. Мне было бы плевать. Гермиона резко подняла голову, в её глазах мелькнул протест. — Но… — только успела начать она, как он перебил. — Нет, дай мне договорить, — его голос стал жёстче. — Мы с тобой разные. Ты всегда выбираешь великое, общее благо. Я вырос иначе. Мне внушали другое: кровь, сила, верность роду. Меня учили, что чужая жизнь не стоит ничего. И как бы я ни пытался это отрицать, это часть меня. Она хотела снова возразить, но Драко поднял руку, остановив её. — Человека нельзя судить только по тому, что он прожил. Его можно лишь выслушать. Постараться понять. Даже если он думает иначе. Даже если его решения тебе отвратительны.       Слизеринец замолчал на секунду, вглядываясь в неё так пристально, что Гермионе стало трудно дышать. Его голос прозвучал тише, но в этой тишине было больше силы, чем в крике: — Но знаешь, Грейнджер… иногда те, кого мы привыкли считать слабыми, оказываются куда сильнее нас. Сильнее, чем мы готовы признать. Ты… — он осёкся, сжал губы, будто боялся сказать лишнего, и наконец отвёл взгляд. — Впрочем… неважно.       Драко выпрямился и своим видом показал, что ставит точку. На лицо он надел непроницаемую маску, но в его глазах промелькнула та обречённость, которую Гермиона успела заметить. — Просто знай, — произнёс он глухо, — никого нельзя судить за то, что ему пришлось пережить. А иногда… даже выбор уже не принадлежит тебе.       Малфой задержался лишь на миг, будто хотел добавить ещё что-то, но сдержал себя. Только горькая, почти болезненная усмешка дрогнула на его губах. И в этом жесте читалось больше, чем в любых словах: смирение, прощание и нечто, что он так и не позволил произнести вслух.       Резко развернувшись, он поднял метлу и пошёл прочь с поля, ни разу не оглянувшись. Гермиона осталась стоять одна с гулкой тишиной вокруг. Его слова эхом отдавались в голове. Она знала — это был монолог человека, который уже знал дату своего конца. Человека, которого ждала гибель… и который, несмотря на всё, чувствовал к ней больше, чем осмелился признать. От этой мысли ей стало страшнее, чем от любых угроз, которые шептал Хогвартсу надвигающийся мрак.

***

      После того вечера, когда Гермиона летала с Малфоем на метле, мысли о нём не давали ей покоя. Она несколько раз пыталась подобрать слова, чтобы поговорить с ним. Но всякий раз, когда представляла, как он смотрел на неё своими серыми глазами, не находила в себе слов.       Грейнджер не понимала, когда именно всё изменилось. Когда привычная вражда стала размываться, и на её месте появилось это странное волнение. Нравилась ли она ему? Или всё это только игра её воображения? Гермиона не знала ответа, но что-то в ней неоспоримо тянулось к слизеринцу. Хотелось узнать его по-настоящему, понять, что скрывалось за маской равнодушия.       Эти мысли терзали её целую неделю. Она ловила себя на том, что искала его взгляд в коридоре, что улавливала интонации в его голосе, что задерживала шаг, если слышала за спиной знакомые язвительные реплики. Но решимости подойти и заговорить так и не находилось.       И вот настало утро субботы. Солнечный свет лился в окна, весна наконец решила полностью вступить в свои права. Яркое весеннее солнце дарило тепло, которого так не хватало за долгую зиму, и в воздухе витала лёгкость.       Гермиона нарочно отложила мантию и выбрала магловскую одежду: надела черные прямые джинсы с коричневым ремнем, наверх выбрала молочный свитер с невысокой горловиной. Хотелось, чтобы этот день был простым, настоящим, не окутанным заботами и тяжестью войны. Девушка спустилась по лестнице в гостиную, собираясь после завтрака пройтись по территории школы и насладиться чудесной погодой.       Внизу её взгляд сразу упал на диван у камина. Там сидели Гарри и Рон. Завидев её, Гарри жестом подозвал подругу ближе. Она подошла, и в тот же миг оба поднялись с мест. Гарри посмотрел на неё серьёзно и произнёс всего одно слово: — Сегодня.       Гермиона опешила. По спине пробежал целый табун мурашек, сердце забилось так сильно, что, казалось, его стук был слышен всем вокруг. Она хотела было что-то спросить у Гарри, но он перебил её, торопливо добавив: — Мы с профессором Дамблдором вернёмся ближе к вечеру. Директор сказал, что успеем к ужину.       Его голос звучал твёрдо, но во взгляде читались тревога и предвкушение. Гриффиндорка лишь кивнула, понимая, что вопросы было бессмысленно сейчас задавать. Вместе они направились в Большой зал. Завтрак прошёл почти молча: каждый был погружён в свои мысли. Гермиона ловила себя на том, что куски хлеба застревали в горле, а вкус тыквенного сока совсем не ощущался.       После завтрака она, как и планировала, отправилась на прогулку одна. Правда за столом Джинни настойчиво звала её в Хогсмид. Девушка обещала, что они обязательно зайдут в книжный магазин посмотреть новую поставку, а еще зазывала свежими пирожными мадам Паддифут. Но Гермиона мягко отказалась. Сегодня ей хотелось тишины, покоя и возможности остаться наедине со своими мыслями.       Когда Грейнджер вышла на улицу, весеннее солнце всё ещё щедро согревало, но лёгкость утра куда-то испарилась. Вместо неё в душе поселилось гнетущее предчувствие. Внутри Пустота тоже проснулась и отзывалась на каждую тревожную мысль девушки. Руки периодически дрожали, и она не знала: от страха это, от волнения или от какой-то иной, непонятной ей причины. Время текло мучительно медленно. Минуты тянулись, как часы, а каждая мысль возвращала её к одному и тому же. К словам Гарри: Сегодня…       После обеда Гермиона поднялась в свою комнату взять какую-нибудь книгу с собой на улицу. Там царил привычный порядок: аккуратно разложенные книги, пергаменты, тёплый плед на кровати. Но взгляд её остановился на шкафе с одеждой. Там, в самой глубине полок, завернутый в ткань лежал рунический компас. И в свете последних событий артефакт привлек внимание Гермионы к себе.       Девушка достала его из шкафа и положила на руки. Металл неожиданно показался тёплым, как будто долго ждал именно этого момента. Она долго смотрела на стрелку, которая дёргалась, будто не могла выбрать направление. Зачем он мне нужен?       Вопрос остался без ответа в её голове. Лишь отчётливое ощущение внутри: сегодня он понадобится. Интуиция, которой Гермиона редко доверялась, на этот раз звучала слишком громко, чтобы её игнорировать.       Она спрятала компас в карман джинсов и снова вышла из башни. Каменные стены замка с каждым шагом всё сильнее давили на гриффиндорку. Казалось, они сжимали её со всех сторон, усиливали тревогу, словно сами слышали её внутренний зов и пытались удержать внутри. Гермиона почти вылетела из замка. На улице стало легче, будто с плеч упал невидимый груз.       Во дворе кипела жизнь. Ученики разных факультетов разбрелись по зелёным лужайкам, наслаждаясь ясным тёплым днём. Старшекурсники, сидя у стены замка, вели оживлённые разговоры, перебрасываясь шутками и лениво загорая под весенним солнцем. Младшекурсники носились по двору, смеялись, играли в мячик, который то и дело подпрыгивал выше башен благодаря чарам. Где-то неподалёку пара третьекурсников устроила шуточную дуэль: разноцветные искры вылетали из палочек, взрывались в воздухе и осыпали противников золотыми блёстками. Их смех звенел так искренне и легко, что мимо проходившие студенты тоже улыбались.       Но больше всего внимание притягивала группа ребят с пакетом «Вредилок Уизли». Один за другим они запускали в небо яркие и озорные фейерверки. В воздухе вспыхивали золотые дракончики, которые через миг рассыпались в стаю искрящихся сов. Над головами кружили разноцветные смайлики, подмигивающие всем, кто на них смотрел. И каждый новый залп встречался аплодисментами и смехом.       Был поистине чудесный день. Казалось, сама весна обняла Хогвартс: небо было ярко-голубое без единого облака, воздух — свежим, наполненным ароматом молодой травы, влажной земли и первых цветов у теплиц. Солнце мягко согревало кожу, выгоняя холод зимы из костей. Даже замок, величественный и строгий, казался в этот миг дружелюбнее, как будто улыбался своим ученикам.       Всё вокруг дышало жизнью и миром. Слишком спокойно. Слишком правильно. Настолько, что в это было трудно поверить. Внутри же самой Гермионы уже давно не было этой лёгкости. Её тревога росла с каждым шагом. В кармане пальцы машинально сжимали компас, и чем громче вокруг звучал смех, тем сильнее она чувствовала контраст с тем, что происходило в ней самой и где-то за пределами школы. А где-то глубоко в Грейнджер, подпитываясь негативными эмоциями, тёмный огонь тлел и ждал.       Гермиона села в стороне, на старой каменной скамейке у кромки двора. Она наблюдала за весельем учеников, за взрывами фейерверков и заливистым смехом, но всё это будто происходило за стеклом. Она ждала. Ждала и снова ждала, сама не зная чего.       Когда рядом вдруг опустился Рон, девушка вздрогнула. Он не сказал ни слова. Просто сел рядом, опёршись локтями на колени. И тоже стал ждать. Неизвестно чего. Их молчание оказалось на удивление тёплым: Гермионе стало чуть легче от того, что она в этом не одна.       Странно, но весь день Драко Малфоя нигде не было видно. Гермиона ловила себя на том, что взгляд всё время ищет его среди толпы, но безрезультатно. И, пожалуй, это было даже к лучшему. После утренних слов Гарри о «сегодня» её мысли всё чаще возвращались к нему, но теперь тревога заслоняла собой всё остальное.       И вдруг краем глаза она заметила вспышку. Свет, слишком резкий для весеннего дня. Она резко обернулась. Недалеко от них, прямо у края двора, словно из воздуха материализовались Гарри и профессор Дамблдор. Поттер крепко держал его под руку, а сам директор выглядел измученным и обессиленным. Его лицо осунулось, шаги давались с трудом, и он тяжело опирался на Гарри и сам идти совершенно не мог. — Профессор… — выдохнула Гермиона, вскакивая на ноги. Рон тоже вскочил, готовый броситься к ним.       Но они не успели сделать и шага. Из глубины Запретного леса поднялся низкий и гулкий рёв, словно сама земля задрожала. А через секунду из тёмной чащи вырвались первые тёмные сгустки, скользящие по воздуху. Они неслись прямо к двору замку, извиваясь и клубясь, как потоки чёрного дыма.       Шум во дворе стих. Смех оборвался. Ученики, ещё мгновение назад радовавшиеся весне, с ужасом обернулись к лесу. Кто-то вскрикнул. Кто-то ронял книги и сумки. И в одно мгновение мирный день обернулся кошмаром. Всё началось неожиданно.       Пожиратели. Их было не сосчитать. Один за другим они вырывались из тени, словно сама тьма рождала их. Чёрные мантии мелькали в ослепительном весеннем свете, и всё вокруг будто померкло. С палочками в руках они сразу обрушили на учеников шквал заклятий.       В воздухе засвистели лучи, вспыхивали всполохи огня, земля взрывалась от ударных чар. Дети кричали, падали, спотыкались, хватались друг за друга, не понимая, куда бежать. Одного мальчишку отбросило в сторону взрывом, девочка рядом закричала, держась за обожжённую руку. Они калечили, пугали, превращая мирный день в кошмар.       Смех и болтовня смолкли, и во дворе началась паника. Ученики метались во все стороны, пытаясь укрыться за колоннами и стенами замка. Несколько профессоров, оказавшихся неподалёку, рывком встали между детьми и нападавшими, отражая заклятия и одновременно прикрывая бегущих.       Дамблдор резко оттолкнулся от Гарри. В его глазах вспыхнула решимость, и он, подняв палочку, шагнул навстречу Пожирателям. Гарри рванул следом, в отчаянии обрушивая одно заклинание за другим, яростно защищая и детей, и директора.       Всё превратилось в хаос. Крики, визг, ослепляющие вспышки света. Казалось, сам воздух вибрировал от ужаса.       Рон и Гермиона схватили палочки и тоже бросились вперёд. Но они сделали лишь несколько шагов, когда пространство над двором разорвал звук, от которого у друзей всё внутри похолодело. Смех. Хриплый, дикий, безумный. Смех, который невозможно перепутать. Беллатриса Лестрейндж.       Она появилась внезапно. Лицо исказила жуткая улыбка, глаза горели безумием. Она шла легко, будто наслаждаясь хаосом вокруг. Гарри был слишком занят, прикрывая младшекурсников. Профессор Дамблдор отражал удары сразу нескольких противников. И Беллатриса не упустила свой миг. Она подняла палочку, её голос расколол воздух. — Авада Кедавра!       Зелёный луч вспыхнул и ударил прямо в грудь директора. Дамблдор пошатнулся. На миг в его глазах мелькнуло что-то, и палочка выпала из рук. Тело рухнуло на землю. На глазах у всего Хогвартса.       Для Гермионы всё случилось так быстро. Её разум не успел ничего осознать. Мир пошатнулся, звуки стали гулкими, будто их скрыла невидимая завеса. Гриффиндорка слышала лишь стук безумно колотящегося сердца. Она опустила взгляд на свои руки и увидела, как из пальцев вырываются тёмные вихри. Не думая, она направила их вперед, и в следующее мгновение всё пространство вокруг заволокло Пустотой, чёрным огнём, клубящейся тьмой, которая рвалась наружу. Мысль в голове звучала как набат: Спасти всех. Защитить. Спасти. Защитить.       Небо потемнело, весенний день померк, словно солнце спряталось за стеной чёрных облаков. Пустота разрослась и обрушилась на двор с невообразимой силой. Ей было неважно, кто друг, а кто враг. Она просто сметала всё на своём пути. Камни взлетали в воздух, искры рассыпались вокруг, от чар Пожирателей не оставалось и следа.       Ученики кричали. Один мальчик в галстуке Гриффиндора тащил из-под рухнувшей колонны своего товарища, спотыкаясь на каждом шагу. Девушка с медовой кожей зажала уши ладонями, срывая голос в истерическом крике. В панике кто-то выкрикнул: — ГЕРМИОНА! СДЕРЖИ ЭТО!       Но она не слышала. Руки дрожали, дыхание сбилось, а магия рвалась наружу, не спрашивая её воли. Она чувствовала только, что Пустота действовала ради защиты. Ради всех. Ради тех, кого она хотела спасти. И всё же контроль исчез.       Эта сила, напитавшись её тревогами, страхами и подавленными желаниями, наконец вырвалась наружу. Пустота ревела, сметала всё вокруг, а Гермиона стояла в центре бури с глазами, в которых отражался тёмный огонь, и с ощущением, что назад пути больше нет.       Ветер взвился из ниоткуда, поднимая облака пыли, обрывки мантии и клочья земли. Каменные плиты под ногами пошли трещинами, сама земля содрогалась от силы, которую выпустила Грейнджер. Невидимые волны расходились от её тела, и каждый новый всплеск врезался в пространство с гулом, с треском, как удар грома.       Ученики кричали, бросаясь в стороны. Кто-то упал, прикрывая голову руками. Пожиратели, ещё минуту назад уверенные и смеющиеся, теперь отпрянули назад, не решаясь приблизиться. Несколько из них пытались наложить щиты, но тёмные вихри Пустоты разрывали их, как бумагу. Рон в отчаянии выкрикнул: — Гермиона! Хватит! Ты убьёшь всех!       Но его голос утонул в реве силы. Гермиона слышала его, но звучал он очень далеко. Мир вокруг потерял очертания, осталась только буря, и эта буря принадлежала ей.       Гарри, стоявший неподалёку, едва удержался на ногах. Его глаза расширились от ужаса. Он видел, как по лицу Гермионы скользнули языки чёрного света, как её волосы поднялись в воздухе, словно сами стали частью вихря. Это была не та Гермиона, которую он знал. Это была воплощённая стихия — неведомая, дикая, страшная.       Небо над Хогвартсом почернело. Солнце исчезло за стеной облаков, и лишь редкие вспышки магии разрывали тьму. Казалось, сам замок затаил дыхание, древние стены дрожали от этой силы.       И Пустота не щадила никого. Огненные вихри срывали маски с лиц Пожирателей, отбросив их в стороны, сталкивая друг с другом. Но и невинные попадали под удар: мальчишка, пытавшийся помочь подруге, едва увернулся от струи тёмного пламени, а другой ученик с криком упал, сбитый волной. — Гермиона! — чей-то голос, надрывный, почти умоляющий, прорезал гул. Она дернулась. На миг внутри мелькнула мысль. Остановись. Это не то, чего ты хотела.       Но было поздно. Сила рвалась и жгла, и никакие слова уже не могли её остановить. В этот момент Гермиона поняла: она не управляла Пустотой. Это Пустота управляла ею. И всё, что оставалось — это стоять в центре чёрного шторма, ощущая, как сама ткань мира трещала от её магии, и знать: назад пути больше не было.

***

      С самого утра Драко ушёл на Астрономическую башню. Здесь, на высоте, где ветер свободно гулял между зубчатыми стенами, он чувствовал себя немного дальше от всего, что давило на него изо дня в день. Ни оживлённые разговоры студентов, ни хлопоты профессоров не могли достать его в этом месте.       Скоро заканчивался семестр. Ученики говорили об экзаменах, кто-то корпел над свитками с эссе, а кого-то занимали лишь прогулки и беззаботные дни на солнце. Малфоя всё это не волновало. Сдаст он экзамены или провалит их — всё равно. Какой в этом смысл, если, переступив порог Малфой-Менора, он и его мать окажутся в руках Волдеморта? Он знал: Тёмный Лорд не прощает ошибок, и приговор для семьи Малфоев давно был вынесен.       Он стоял у металлической ограды, опустив взгляд на долину, где раскинулся лес, и думал о том, как быстро рушились стены привычного мира. Сердце сжималось, но не от страха, а от тяжести предопределённого конца.       Тишину башни нарушили лёгкие шаги. Драко не сразу обернулся, но звук приближающейся походки эхом отдавался в его голове. С каждой ступенькой всё явственнее становилось чёрное каре, обрамляющее бледное лицо. На башню поднялась Пэнси Паркинсон.       Её тёмные глаза сразу устремились на Драко. В её взгляде читалась тревога, но и решимость. Словно она очень давно решила поговорить с ним именно здесь и именно сегодня.       Драко продолжал стоять, опершись о холодный металл, и смотрел в сторону леса, когда услышал позади тихое шуршание. Обернувшись, он увидел Пэнси. В руках у неё была небольшая корзинка, пахнущая хлебом и сладкими булочками. — Ты пропустил и завтрак, и обед, — сказала она тихо. — Я подумала, ты не откажешься. Драко едва заметно усмехнулся, но тут же снова отвёл взгляд. — Спасибо, Пэнс. Но я не голоден. — Не голоден? — её голос стал резче. — Драко, что с тобой? Весь год ты ходишь, как тень. Отмахиваешься, пропадаешь, отвечаешь загадками… Ладно, ты оттолкнул меня, но ты оттолкнул и Тео, и Блейза тоже. Мы же твои друзья! Её слова эхом разлетелись по каменным стенам башни. Драко молчал. — Ну и что это значит? — не выдержала она. — Неужели ты настолько сильно помешался на… Грейнджер? Во что она тебя превратила?       Он медленно повернулся к ней, и в серых глазах не было ни гнева, ни раздражения. Только усталость. — Грейнджер тут ни при чём. Ну… если только отчасти.       Пэнси прикусила губу. Она ожидала чего угодно: вспышки, насмешки, но не спокойного признания. — Послушай… — Драко отвёл взгляд и опустил руки на перила. — Прости за всё это. За то, что я был с вами. Точнее, не был. Но сейчас это уже неважно. Всё равно всё скоро закончится. — Закончится? — прошептала она. Он посмотрел на неё и тихо добавил: — Всё наладится. Она покачала головой. — Ты врёшь, Драко. Ты нагло врёшь.       В голосе слизеринки не было злости, только отчаяние. Но она уже понимала, что правду из него не вытянуть. Если он решил молчать, значит, будет молчать до конца. Пэнси тяжело вздохнула, поставила корзинку на пол рядом и шагнула к выходу. — Ладно. Поешь хотя бы. Зря, что ли, я ходила на кухню… — Подожди, — остановил её голос Драко. Она обернулась. — Может… — он чуть запнулся, что для Малфоя было нетипично. — Может, ты хотела бы прогуляться со мной? На улице. Просто так.       Пэнси замерла. Секунду колебалась, прищурившись, будто пытаясь понять, не издевается ли он. Но в его лице не было ни тени насмешки. — Хорошо, — сказала она наконец, и в уголках её губ дрогнула улыбка.       Они спустились с башни и медленно пошли по длинным коридорам замка. Ни Драко, ни Пэнси не произносили по пути ни слова. Каждый думал о своём. Он — о том, что впереди уже не будет ни завтраков в Большом зале, ни ленивых прогулок между занятиями. Она — о том, что никогда ещё не видела Малфоя таким отстранённым, и всё её сердце сжималось от тревоги.       Вдоль коридора тянулся ряд высоких окон, и в каждом отражалось яркое весеннее солнце. Сквозь них открывался вид на школьный двор: десятки студентов наслаждались теплом, кто-то играл с зачарованным мячом, кто-то лежал на траве, обсуждая что-то весёлое. Безмятежность витала в воздухе. И всё же взгляд Драко зацепился не за это. Чуть поодаль он увидел знакомую кудрявую голову. Грейнджер. Она сидела на скамейке, а рядом с ней устроился этот придурок Уизли, который, как всегда, изображал из себя её верного пса.       Что-то кольнуло внутри. Злость? Нет, скорее раздражение. Драко прищурился. По движению её ноги, которая ритмично подёргивалась, можно было понять, что она была напряжена. Что-то её тревожило. Малфой хотел отвернуться, но взгляд упорно возвращался к этой картине.       Пэнси же видела лишь его хмурое лицо, а за окнами по-прежнему сияло солнце и раздавался смех. Но стоило им миновать последние пролёты и подойти к массивным дверям выхода во двор, как атмосфера изменилась. Гул голосов снаружи оборвался. Сначала послышались какие-то странные звуки: треск, визг, крики. Потом — грохот.       Слизеринцы распахнули двери, и перед ними предстала сцена, от которой кровь застыла в жилах. Ещё минуту назад мирный двор превратился в поле битвы. Чёрные фигуры Пожирателей вырывались прямо из воздуха, обрушивая заклятия на студентов. Вспышки магии разрывали пространство, ученики с криками метались в стороны, кто-то падал, прикрывая голову руками. Профессора бросились вперёд, вставая между детьми и нападавшими, отражая удары, но силы явно были неравны. За считанные мгновения мирный день обернулся хаосом. — Назад! — резко бросил Драко, схватив Пэнси за руку. Он рванул её обратно в замок и почти силой оттолкнул к лестнице. — Иди в гостиную! — его голос прозвучал жёстко. — Быстро! И не смей высовываться, слышишь?       Пэнси побледнела. Она открыла рот, словно хотела возразить, но в его глазах впервые за долгое время не было сомнений. Только холодная решимость. Она кивнула и метнулась прочь, а Драко остался стоять у дверей, сжимая палочку так, что побелели костяшки пальцев.       Как только Паркинсон скрылась за поворотом, тишину разрезал гул. Драко чуть приоткрыл дверь и сразу услышал два слова, от которых кровь застыла в жилах. — Авада Кедавра.       Вспышка зелёного света, короткий крик, и мгновение спустя всё вокруг содрогнулось. Изнутри двора хлынула тьма. Не привычная дымка, не магия Пожирателей, а что-то иное — живое, древнее.       Всё пространство заволокло тёмным огнём. Он вихрился, ревел, пожирал свет, как голодный зверь. Крики усилились, стены замка задрожали. Магия срывала камни с колонн, ломала скамейки, сметала всех подряд: и Пожирателей, и учеников, и профессоров. Грейнджер…       Мысль ярко мелькнула в сознании Драко. И сердце будто ухнуло в пропасть. Не думая, он рванул вперёд, распахнув дверь шире. В лицо ударил шквал, состоящий из пыли, тёмного огня и остатков каменного двора, но его это не остановило.       И тут он заметил: Пустота не трогала его. Вихри тьмы расходились в стороны, едва касаясь. Огонь отступал, словно признавая в нём что-то своё. С каждым шагом он видел, как волны мрака расступались, открывая путь вперёд, туда, где в центре этой катастрофы стояла она. Грейнджер.       Малфой двигался к той самой скамейке, где совсем недавно она сидела, нервно подёргивая ногой, и теперь в этом месте бушевала сама тьма. Но его ноги сами вели его вперёд. Он не понимал, почему оставался невредимым, не понимал, почему Пустота не трогала его.       Драко сделал ещё несколько шагов вперёд. Вихри темноты продолжали бушевать, но с каждой секундой он всё яснее различал очертания женской фигуры. Человеческая тень, закованная в клубящуюся материю, словно сама ночь обняла её и скрыла от чужих глаз. Вокруг раздавались крики, треск рушащихся колонн, стоны раненых, но Драко не слышал ничего. Всё это было где-то далеко, словно отрезано пеленой. Единственное, что имело значение, так это дойти до неё.       Слизеринец шагнул ближе, и Пустота обрушилась на него… но не уничтожила. Напротив, темная материя сомкнулась вокруг, заключив и его внутрь. Теперь они стояли в самом центре, вдвоём. Гермиона вся подрагивала, словно еле держалась на ногах. Драко положил руки ей на плечи, стараясь говорить как можно мягче: — Грейнджер… это я. Она застыла. На миг, всего лишь на вдох, её буря словно притихла. — Останови это, — тихо продолжил Малфой. — Ты губишь всех. Её губы дрогнули. И почти неслышно сорвалось: — Я не могу… я должна защитить всех…       Драко осторожно развернул её к себе. Лицо Гермионы было залито слезами. По щекам стекали капли, оставляя прозрачные дорожки на коже. В её глазах не осталось привычного карего тепла: радужки полностью почернели, сливаясь со зрачками. Точно так же, как и тогда, в библиотеке, это выглядело пугающе. Он не стал спорить. Просто притянул её к себе и крепко обнял. — Всё. Хватит. — Его голос был твёрдым и тихим одновременно. — Останови всё.       И в тот миг мир изменился. Пустота действительно пошла на спад. Но не исчезла полностью. Вместо ревущего шторма вокруг теперь клубились тяжёлые остатки магии. Песок и пыль поднялись в воздух, смешавшись с остаточными вихрями тёмного огня. Всё это образовало завесу, в которой терялись очертания людей, разрушенных колонн, даже самого замка. Было почти невозможно что-либо рассмотреть. Всё дрожало, переливалось в лучах ясного солнца, словно сквозь воду.       В этом всём они стояли вдвоём, в самом центре. Гермиона дрожала в его руках, дыхание её было тяжёлым, неровным. Драко тихо гладил её по спине, приговаривая: — Всё закончилось. Ты справилась. Всё в порядке.       Гриффиндорка молчала. Через миг девушка чуть отстранилась, поймала его ладонь своей рукой и отвела в сторону. Голос её был почти беззвучным: — Прости меня. Драко хотел ответить, но его перебили. Раздался крик откуда-то из-за завесы: — На помощь! Кто-то под завалом!       Он резко повернул голову вправо, туда, откуда раздался голос. И в тот же миг ощутил лёгкий, почти невесомый поцелуй в щёку. Сердце ухнуло. Слизеринец повернулся обратно, но рядом никого не было. Гермиона исчезла, будто растворилась в воздухе. И словно в ответ на её исчезновение завеса вокруг них начала рассеиваться. Остатки тьмы таяли, песок и пыль медленно опускались вниз, возвращая миру очертания. Ветер унёс последние искры чёрного огня. Перед Драко открылся страшный вид: уничтоженный двор, разбитые колонны, каменные плиты, пошедшие трещинами, и повсюду были раскиданные студенты с ранениями разной тяжести. Кто-то стонал, пытаясь подняться, кто-то без сил лежал на земле, сжимая обожжённую руку.       Малфой всё ещё чувствовал её ладонь в своей руке — тёплую, дрожащую, живую. Но, когда опустил взгляд, там лежал лишь рунический компас.