Глава 27: Честность

      В какой-то момент Драко и Гермионе пришлось оторваться друг от друга, но не по собственной воле, а чтобы просто вдохнуть. Горячая вода шумно лилась сверху, разжигая огонь между ними.       Малфой не отстранился далеко, всего пару сантиметров разделяло их. Его лоб всё ещё касался её, а дыхание обжигало кожу. Ладонь осталась на талии Грейнджер, но пальцы дрогнули едва-едва. Он смотрел на Гермиону, пытаясь понять, что с ним только что произошло, и почему от одного её прикосновения рушится весь его тщательно собранный контроль. Что ты со мной делаешь, Грейнджер? Почему я снова… тону? — Грейнджер… — его голос был низким, сорванным.       Гермиона подняла взгляд. В её глазах горел огонь. Где-то далеко в голове стучали вопросы, но она сама не понимала, что ей нужно: расслабиться, забыться, доказать, что ничего не чувствует? Или наоборот — доказать, что чувствует, но боялась признать?       Гермиона слегка мотнула головой, как от назойливой мухи, и решила разобраться со всем потом. Сейчас Малфой был здесь, прямо перед ней, и совершенно не хотелось ещё больше думать. Девушка коснулась его плеча, потом груди, её пальцы дрожали, но Грейнджер упорно тянулась к парню ближе, как будто физическая близость могла заглушить всё, что бушевало внутри.       Гермиона шагнула ещё ближе и схватилась за край его рубашки. Сначала неуверенно, потом быстрее, почти жадно она потянула ткань вверх. Этим движением гриффиндорка хотела избавиться от рубашки так же, как от собственных мыслей. Ладони скользнули по его обнаженной коже, Гермиона сразу почувствовала, как все мышцы Драко напряглись. Её пальцы в отчаянном порыве схватили пряжку ремня его брюк.       Тем временем Драко чувствовал совсем иное. Он вдохнул резко, в животе всё сжалось. Но это было не желание, не только. Это был страх. Страх того, что потом будет та же холодность, и Грейнджер снова произнесет: это была ошибка.       Гермиона потянулась к его шее, губами скользнув по мокрой коже. Дрожащими пальцами она воевала с ремнем, с застежкой чёрных брюк. Это было слишком: слишком близко, слишком больно.       Малфой поймал её руку в тот самый момент, когда она расстегнула пряжку ремня, и аккуратно убрал оттуда. — Не сейчас Грейнджер, — выдохнул Драко, перехватывая её запястье. Гермиона застыла. — Ты… не хочешь? — прошептала она. Глупый вопрос вырвался сам по себе. Он тихо усмехнулся. — Хочу. Я слишком хочу тебя. И в этом вся проблема. Гермиона нахмурилась. — Проблема?       Драко поднял руку и осторожно провёл пальцами по её щеке, так нежно, как будто боялся сломать хрупкую вазу. У Гермионы задрожали ресницы. Это прикосновение было гораздо опаснее секса. — Если мы… — он запнулся, подбирая слова. — Если мы снова это сделаем, а ты потом убежишь. Я… Он резко закрыл глаза и выдохнул. Я не хочу, чтобы ты потом уходила. Я хочу, чтоб ты никогда меня не покидала. Хочу узнать тебя… всю… — Мне нужна ты. Вся. Чертовски упрямая, невозможная Грейнджер. Сердце Гермионы дёрнулось. Она шагнула ближе. — Драко… — Не надо, — прошептал он. — Я не буду твоим способом забыться.       Он нервно ударил ладонью по стене рядом, чтобы удержать самообладание. Девушка вздрогнула. Она открыла рот, но слова застряли. — Я… — она замолчала не в силах продолжить предложение.       Малфой медленно перевёл свой взгляд на её лицо, а в глазах плескались ожидание и… страх. — Ты что? — спросил он тихо. Гермиона сглотнула. — Ничего. Он горько усмехнулся. — Где же твоя гриффиндорская смелость?       Она прижалась к стене, потому что не могла больше выдерживать этот взгляд. Этот взгляд рушил её защиту, одну за другой. Драко опустил голову, капли воды стекали по его вискам, падали ей на ключицы. — Я не прошу признаний, — сказал он тихо. — Просто… обещай, что останешься. Гермиона закрыла глаза, а губы чуть слышно прошептали: — Я… никуда не уйду. Обещаю.       Драко вернул руки на её тело. Одной он медленно провёл по спине Грейнджер, скользнув от лопаток к талии. Ладонь очерчивала её позвоночник так внимательно, будто запоминала каждую линию. У девушки по коже пробежали мурашки. Малфой наклонился к её уху и прошептал: — Назад пути нет.       Это была маленькая победа — крошечная, но для него бесценная. И он чувствовал её каждой клеткой. Каждым движением Драко хотел доказать маленькой гриффиндорке, что она не пожалеет о своём выборе. Хотел большего — намного большего. Хотел видеть, как она мило хмурит носик, когда читает. Хотел слушать её рассуждения о каждой книге, которую она сочтет интересной. Хотел видеть её взгляд, когда покажет ей библиотеку Малфой Мэнора. В голове билось одно: хочу, хочу, хочу…       Но пока они были здесь, под горячей водой. И он просто поднял Гермиону, легко подхватив её под коленки, и прижал к стене душевой. Малфой целовал её жадно, под напором маггловского душа, словно вода могла смыть последние сомнения, но не это чувство.       Грейнджер, обхватив его талию ногами, сама сильнее прижалась к нему. Девушка тянула его к себе за плечи, за мокрые волосы так, словно между ними по-прежнему зияла пропасть, и она наконец решила её закрыть.       Драко, неожиданно для Грейнджер, поставил её на пол, но поцелуй не разорвал. Его руки быстро разобрались с застежкой на джинсах и он скользнул ладонью ниже. Через ткань трусиков его пальцы начали кружить на клиторе, периодически чуть сильнее надавливая. Гермиона тихо стонала, а Малфой лёгкими поцелуями проделал дорожку к её шее. Он втянул нежную кожу вблизи ключицы, а другой рукой накрыл грудь и сдавил. Грейнджер сильнее зажмурила глаза от удовольствия. Драко вынул руку, чтоб снять насквозь промокшую футболку девушки. Гермиона стала помогать, но снять сырую ткань было невозможно трудно. Особенно, когда чьи-то губы накрыли её грудь, и язык игрался с соском.       Как-только футболка упала со шлепком на пол, Драко начал спускаться ниже груди, целуя каждый миллиметр кожи. Остановившись у пупка, он поднял голову и ухмыльнулся. Глаза девушки забегали по лицу парня, пытаясь понять, что Малфой задумал. Он схватил по бокам за джинсы и трусики, резким движением стянул их вниз. Гермиона немного потопталась, чтобы полностью снять свою одежду, и через несколько секунд осталась лишь в одном лифе, а Драко стоял на коленях перед ней.       Они были так увлечены друг другом, что не замечали, как капли продолжали падать на них сверху. Малфой поднял правую ногу девушки и перекинул через своё плечо, а сам от коленки прокладывал дорожку из поцелуев по внутренней стороне бедра всё выше и выше. Гермиона задержала дыхание как раз в тот момент, когда почувствовала горячее дыхание между ног. Его язык медленно скользил по влажным складкам, пока Грейнджер нетерпеливо подавалась к нему бедрами.       Малфой слегка отстранился, чтобы вдохнуть, а потом скользнул языком внутрь. Гриффиндорка громко ахнула, её руки вцепились в платиновые пряди волос и слегка направляли парня. Всё это будоражило и вызывало огромную палитру чувств, но главное — в голове крутилась одна картинка. Она будто смотрела на них со стороны, и это, абсолютно точно, возбуждало её ещё больше.       Малфой целовал, кружил, скользил по каждому дюйму между её ног — это было непередаваемые ощущения. И им двоим этой близости было мало. Драко слегка укусил её за внутреннюю сторону бедра, рывком поднялся и впился жадным поцелуем. Не разрывая поцелуй, Гермиона тут же начала войну с его брюками. Слизеринец обхватил её за задницу, сжал её и поднял вверх девушку. — Где? — разорвав поцелуй, спросил Малфой. — Ахх… соседняя дверь.       Драко ринулся вместе с гриффиндоркой на выход из ванной в коридор. Там ногой пнул соседнюю дверь и в два шага оказался у кровати. Он медленно положил Гермиону на кровать, а сам быстро (насколько было возможно) снял с себя всю сырую одежду. Грейнджер немного отползла назад по покрывалу, давая пространство для парня. Драко скользнул на кровать, вновь устроился между её ног. Язык очерчивал круги, кружась в только ему известном танце и надавливал на клитор. И каждый раз Гермиона стонала всё громче и громче. Когда девушка уже была на пределе, Драко отстранился и навис над ней. Схватив обе её руки своей ладонью, он занёс их над головой Грейнджер, а сам медленно вошёл внутрь. Они синхронно застонали. Драко, всё ещё удерживая её руки, подбородком оттянул край лифа и ртом втянул сосок, продолжая медленно входить и выходить из лона Гермионы.              Терпение было на исходе, хотелось уже наконец закончить эту сладкую пытку и прочувствовать полностью наслаждение от близости. Грейнджер бедрами подалась вперед, Драко слегка прикусил сосок и сразу же начал увеличивать темп. Гермиона моментально выгнулась, ногами обхватив Малфоя за талию. Слизеринец вбивался в тело девушки всё сильнее и сильнее, чувствуя что он уже на пределе. Гермиона кончила с громким криком. А Драко довёл себя до кульминации ещё несколькими грубыми толчками и прорычал от удовольствия прямо возле её уха. Тяжело дыша, он скатился с неё и лёг на спину. — Скажи, кто лучше — я или твой бывший? — спросил Малфой. — Ты — идиот, — возмущенно вздохнула Гермиона. — Так и думал, что это я.              Гермиона слышала по интонации, что он ухмыляется, и не смогла сдержать своей улыбки. Они так пролежали несколько минут, пока девушка не почувствовала дрожь во всем теле от холода. Немного поежившись, она встала с постели и направилась на выход из комнаты. Драко приподнялся на локтях и, немного нахмурившись, спросил: —Ты куда? — Я в душ, — легко ответила Гермиона. Остановившись в проходе она обернулась и посмотрела прямо ему в глаза. — Я не уйду, я обещала.              И девушка скрылась в коридоре, через мгновение послышался звук закрывающейся двери ванной комнаты. Драко остался в комнате, лежа поперёк кровати. Но прохладный воздух быстро пробрал и его кожу, и поморщился, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Малфой перевернулся и лёг нормально, накрывшись одеялом почти до подбородка.       Прошло какое-то время. Шум воды уже давно прекратился, а Грейнджер не спешила обратно. Драко всеми сила пытался затолкать куда подальше мысль, что гриффиндорка вновь исчезла. А когда терпение было уже на исходе, дверь тихо щёлкнула.       Гермиона вернулась. На ней была огромного размера футболка, волосы были высушены и торчали во все стороны. Она остановилась на секунду, переминаясь с ноги на ногу, и потом нерешительно легла на край кровати. Драко молча протянул руку к ней, зацепил её за талию и уверенно притянул к себе. Сгрёб — именно так. Как будто она была мягким теплом, которого ему отчаянно не хватало.       Гермиона не сопротивлялась. Наоборот — тихо выдохнула и положила голову ему на грудь, прямо над сердцем. Малфой укрыл их обоих одеялом, и в один момент всё встало на свои места. Его рука нашла её волосы и начала перебирать сухие пряди. Он делал это задумчиво, неосознанно, просто чувствуя, как каждый жест немного успокаивал и её, и его самого. Так они лежали. Долго. В тишине, которая не давила, а укрывала от всех невзгод этого мира. Гермиона первой нарушила её: — И что будет дальше?       Сказанные слова прозвучали негромко, будто она боялась, что слишком громкий звук разобьёт то новое и хрупкое, что сейчас появилось между ними. Драко молча продолжал гладить её волосы, но его ладонь замерла на мгновение. Он опустил взгляд вниз, на макушку девушки, и только потом ответил. Его голос прозвучал глухо, почти устало: — Хотел бы я сам знать ответ на этот вопрос. Гермиона подняла голову, посмотрела на него снизу вверх: — Ты боишься? Он коротко хмыкнул: — Было бы странно — не бояться. Ты не боишься? — Скорее нет, чем да, — честно ответила она и вновь положила свою голову ему на грудь. — Есть вещи и пострашнее… хм… вот этого. — И что же страшнее новости о нас с тобой? — усмехнулся Малфой. — Я не могу тебе рассказать. — Конечно, не можешь, — сказал Драко громче, чем хотелось. — Или просто не хочешь. Она устало вздохнула. — Мир не крутится вокруг Драко Малфоя. И есть вещи, о которых я не могу рассказать по определенным причинам. — Так ты просто мне не доверяешь? — он чуть приподнял бровь. — Ты несправедлив, — прошептала она. — Возможно, — сказал Драко и снова начал перебирать её волосы. — Но ты сама завела разговор. Сначала — «что будет дальше?», потом — «есть вещи пострашнее», и теперь — «не могу сказать». Ты же понимаешь, что это звучит, мягко говоря, странно? Гермиона вздохнула, прижимаясь щекой к его груди, будто там было безопаснее говорить. — Я просто… — начала она, но слова застряли где-то между горлом и сердцем.       Драко почувствовал, как она чуть сильнее вжалась в него, будто пытаясь раствориться в его теле, чтобы не говорить вовсе. Но он не собирался отпускать тему. Его рука, перебирающая её волосы, остановилась. — Грейнджер, — тихо, опасно тихо произнёс он, — если ты начнёшь и не закончишь… я сойду с ума. Она крепче сжала пальцами край своей футболки. — Это не то, что ты думаешь. — Тогда скажи, что это, — потребовал Драко. — Или ты правда хочешь, чтобы я гадал всю ночь? Учитывая, что у тебя происходит внутри головы, варианты меня сильно пугают.       Гермиона нервно выдохнула. Молчала. Драко ждал. Минуту, две — пока не ощутил раздражение, сменившееся странной, колючей тревогой. Он взял её за подбородок и мягко, но настойчиво поднял её лицо к себе. — Почему ты всё ещё не можешь мне довериться? Когда в твоей голове засядет мысль, что я больше тебе не враг? Что ещё мне нужно сделать, чтобы ты это увидела? Гермиона резко покачала головой. — Нет, тебе не нужно ничего делать. Я просто не хочу тебя в это вмешивать. — Грейнджер, — он наклонился чуть ниже.       Она зажмурилась, Драко осторожно погладил большим пальцем её щёку и заставил снова посмотреть на него. — Смотри на меня. Она подняла глаза. Большие, уставшие, по-гриффиндорски упрямые глаза. — Господи, мне нужна одна вещь, которая хранится у Беллатрисы, — зло проговорила Грейнджер. — Я не знаю как, но она жизненно необходима мне. Ордену. Доволен?              Гермиона резко вырвала голову из его руки и положила ему на грудь, попутно рассыпав свои волосы по лицу Малфоя. Сам Драко задумался и сказал: — Нет. Что это, и зачем Ордену это нужно? — Я думаю, что это чаша Пенелопы Пуффендуй. И это нужно для победы, — проворчала гриффиндорка.              Малфой вновь начал перебирать локоны, попутно обдумывая слова девушки. Пропускать пряди волос через пальцы было чем-то успокаивающим и расслабляющим, но только для него. Сама Грейнджер была напряжена до предела, от неё волнами исходила негативная энергия, но Драко будто и вовсе этого не замечал. — Если ты обдумываешь как забрать чашу, то не надо. Я не хочу подвергать тебя опасности, — тихо сказала Гермиона. — Сам факт того, что ты в курсе, уже ставит тебя под удар. — Я думаю, что не знаю, какие цветы ты любишь, — медленно проговорил Малфой. — Ты что смеешься надо мной? — Отнюдь, ну так что? Какие цветы предпочитает гриффиндорская принцесса?              Гермиона приподняла голову и повернулась, чтобы посмотреть в глаза Малфоя и удостовериться, что он в своем уме. Малфой был расслаблен и встретился с ней глазами. — Эмм… розовые герберы, — с сомнением сказала Гермиона. — Герберы, — повторил он, будто примеряя слово на вкус. — Никогда бы не подумал. — С чего бы тебе вообще об этом думать? — буркнула она, снова пряча лицо у него на груди. Драко тихо усмехнулся и кончиками пальцев коснулся её виска. — Потому что я пытаюсь узнать тебя, Грейнджер. Хоть чуть-чуть.       Она не ответила, лишь медленно выдохнула. Драко замолчал, продолжая легко водить пальцами по её волосам, будто это было самое естественное движение в мире. Гермиона постепенно перестала быть такой напряжённой: дыхание стало ровнее, плечи чуть опустились. Они не заметили, как разговор растворился в тишине, а тишина — в тепле. Она лежала, положив ладонь ему на грудь, ощущая ровный, спокойный стук его сердца. Он, кажется, слушал её дыхание так же внимательно, как раньше слушал её слова.       И так, в полумраке комнаты, согретые теплом друг друга и собственными мыслями, они просто уснули. Неслышно. Незаметно для себя. Будто это было единственное место, где им обоим позволено забыть, что мир снаружи рушился.       Утро было другим. Солнечный свет пробивался сквозь щели в шторах, падая на постель холодными полосами. Гермиона сонно потянулась, коснулась рукой одеяла… и тут же поняла, что рядом пусто. Подушка, на которой спал Драко, уже остыла — значит, он ушёл давно.       Она села, поправляя сбившуюся футболку, которую набросила ночью, и огляделась. Никакой записки, никакого намёка, что он вообще был здесь. Всё так, будто она придумала его. Гермиона сжала губы. Она не ожидала… или ожидала? Чуть-чуть. Совсем чуть-чуть.       Но позволить себе такую слабость было непозволительно. Грейнджер глубоко вдохнула, выдохнула и медленно провела рукой по волосам, прогоняя остатки сна и глупой, ненужной обиды.       Через пять минут она уже стояла в коридоре дома своих родителей, застёгивая пальто. В зеркале напротив — знакомое лицо, сосредоточенное, собранное, будто ничего такого и не произошло. Гермиона кивнула самой себе, как будто давала обещание. — Больше никакой слабости, — повторила она. И захлопнула за собой дверь, отрезая пути к отступлению.

***

      Гермиона вернулась в штаб Ордена тихо, почти на цыпочках. Утро только начиналось, с кухни доносились громкие и бодрые голоса. Совершенно не вовремя. Она задержала дыхание и постаралась проскочить мимо, будто была снова на первом курсе и кралась в запретную секцию библиотеки.       Лестница была пустой. Коридор тоже. Повезло. Гермиона буквально юркнула в свою комнату и сразу же прикрыла дверь, стараясь не издать ни малейшего звука. Облокотилась на неё обеими руками и длинно выдохнула с облегчением. И обернулась.       Гермиона подпрыгнула, едва не вскрикнув. На её кровати сидела Елисавета, скрестив ноги. На коленях покоились её руки, которые захватили всё внимание девушки. Морозова даже не подняла голову на вошедшую хозяйку комнаты. — Ты меня напугала, — выдала Гермиона, прижимая ладонь к груди. Елисавета не ответила. Даже не моргнула. Гермиона сразу нахмурилась. — Что-то случилось?       Только после этого Елисавета подняла взгляд. Медленно, внимательно провела им по Гермионе с ног до головы, как будто составляла в уме какой-то вывод. И спокойно произнесла: — Я посмотрела воспоминания. Хочешь поговорить?       Лицо Гермионы в один миг стало каменным. Гермиона молчала секунду, другую, пытаясь удержать выражение лица ровным, но всё внутри болезненно дёрнулось. Она выпрямилась, пытаясь взять себя в руки силой. — Ты не должна была этого делать, — тихо сказала она, больше себе, чем ей. — Вообще не должна была.       Елисавета тяжело выдохнула, отвернувшись к окну так резко, что локон упал ей на щеку. — Давай без этого, — устало произнесла она. — И прочей ерунды. Гермиона чуть приподняла подбородок, но ничего не ответила. — Ты выскочила из комнаты как ошпаренная, — продолжила Елисавета. — В истерике. Ни слова. Ни объяснения. Гермиона сжала губы, но не перебила. — Такую тебя я видела три года назад, — голос Елисаветы стал жёстче. — И ты прекрасно знаешь, о чём я.       Грейнджер отвела взгляд. Сердце неприятно кольнуло, воспоминания вернулись резким холодом. — И ты думаешь, — Елисавета повернулась к ней снова, встречаясь взглядом в упор, — что я просто буду смиренно сидеть и ждать, когда ты придёшь в чувства и расскажешь? — Лис… — выдохнула Гермиона. — Ты что, издеваешься? — перебила та. — Давай-ка я тебе напомню, что на улице не мирная жизнь, и дедлайн у нас не в конце семестра.       На секунду повисла тишина. Дыхание Гермионы стало сбивчивым, будто вся эта сцена давила ей на плечи. Она наконец выдохнула: — Я… знаю. Елисавета чуть приподняла бровь. — Да? — произнесла она с издевкой. — А так и не скажешь. Судя по тебе у нас полно времени на истерики и на… свидания.       Елисавета поднялась с кровати и подошла ближе, но оставила между ними дистанцию, которую Гермиона обычно сама выстраивала. — Ладно, — продолжила она ровно, — раз ты наконец-то здесь, и я располагаю информацией, то давай подумаем с холодной головой. Гермиона подняла взгляд, в котором читались стыд и злость на слова Елисаветы. — Как будет строиться тот день, когда состоится ритуал. Грейнджер резко вдохнула, но Елисавета не дала ей вставить ни слова. — И как бы ты ни сопротивлялась, — сказала она чётко и спокойно, — в любом случае я буду добровольной жертвой. Гермиона побледнела. — Лис… — Я пойду на всё, — Елисавета сделала шаг ближе, взгляд стал почти прозрачным от решимости, — чтобы уничтожить своего отца. Слова рухнули в комнату тяжёлым грузом. — И дать тебе и твоим друзьям время, — добавила Елисавета уже мягче, — чтобы найти оставшиеся крестражи. И пресечь любую возможность для его возрождения.       Гриффиндорка стояла и не двигалась. Лицо её оставалось каменным, но в душе бушевали чувства, которыми она ни с кем не хотела делиться. Боль. Страх. И ярость. Девушка открыла рот, чтобы возразить… Но слова застряли в горле.       Гермиона молча опустила взгляд, но всё же прошла к своему столу и села на стул. Елисавета проследовала за ней и вновь опустилась на матрас кровати.       Первые минуты висела тягучая тишина, но вскоре они всё-таки начали осторожно говорить по делу, без лишних эмоций. Разговор постепенно перетекал в настоящий разбор предстоящего дня: они раскладывали всё по полочкам, шаг за шагом.       Елисавета говорила ровно, будто заранее приняла решение за них и теперь просто проговаривала неизбежное. Гермиона — сдержаннее, внимательнее, чуть жёстче, чем обычно: её мозг уже работал в режиме стратегии, просчитывая десятки вариантов развития событий. Они чертили мысленные маршруты, распределяли роли, перебирали возможные провалы и способы их предупредить. Несколько раз возвращались к одной и той же детали, снова обсуждали нюансы ритуала, пределы времени и вероятность вмешательства.       Иногда Елисавета резко замолкала, и Гермиона ловила её упрямый и твёрдый взгляд. В эти моменты между ними пробегало что-то похожее на молчаливое согласие, что бы ни скрывалось под слоем слов.       Грейнджер внутри себя ощущала дрожь: от страха, от решимости, от понимания того, насколько мало у них права на ошибку. Они обсуждали, пока за окнами не изменился свет, пока дом не начал оживать далёкими шагами и голосами.       И только когда внизу часы пробили пять вечера, ознаменовав начало собрания Ордена, обе почти одновременно замолчали. Оставалось лишь короткое и тяжёлое — мы готовы настолько, насколько вообще можно быть готовыми.

***

      Ровно в пять часов вечера на кухне начали собираться члены Ордена для проведения очередного собрания. Общее настроение было заметно приподнятым — впервые за долгое время среди них снова находился Гарри Поттер. После долгого времени разрозненности и тревожного ожидания Золотое трио вновь оказалось вместе, и само это ощущение придавало присутствующим сил, будто напоминало: они всё ещё способны держаться и идти вперёд. И всё же не для всех возвращение Гарри стало поводом для радости.       От Молли Уизли исходили ощутимые волны напряжения и скрытого недовольства, хотя, к счастью для остальных, замечала это лишь Елисавета. Миссис Уизли по-прежнему сохраняла скепсис в отношении холодной российской гостьи, искренне считая, что её присутствие плохо влияет и на Гермиону, и на Орден в целом. В этом она, впрочем, оставалась в одиночестве — Иван Мельников сумел завоевать её полное доверие буквально с первых минут знакомства.       Елисавета же демонстративно игнорировала косые взгляды Молли и была сосредоточена на разговоре Люпина и Кингсли, которые, работая в тандеме, докладывали об общем положении дел. Их спокойные, выверенные словесные формулировки создавали иллюзию контроля над ситуацией, и какое-то время казалось, что всё действительно идёт относительно неплохо.       Общее настроение собрания оставалось сдержанно-оптимистичным, но ровно до того момента, когда слово передали Мельникову. — Как вы знаете, в тылу врага у нас есть шпион. И последняя встреча принесла мне новые сведения, — начал Иван, спокойно и без лишнего драматизма. — Его слова я уже смог подтвердить, так что сомнений не осталось.       Все взгляды тут же обратились к нему. Кто-то подался вперёд, кто-то, напротив, напрягся и замер. Гермиона уже понимала, к чему всё идёт, и потому следующие слова Ивана не стали для неё неожиданностью. — Тот-Кого-Нельзя-Называть назначил дату проведения ритуала. Всё состоится в ночь с седьмого на восьмое мая. Место — Запретный лес.       На столовую опустилась тяжёлая тень ужаса. Приподнятое настроение рассыпалось в одно мгновение, словно его и не было. В комнате воцарилась плотная и давящая тишина, наполненная невысказанными страхами. Первым тишину нарушил Гарри.       Он поднял голову и медленно обвёл взглядом собравшихся, давая каждому время перевести дыхание и принять услышанное. Когда он заговорил, его голос оказался твёрдым и ровным — почти пугающе спокойным. — Это не конец, — сказал он. — Да, это страшно. Да, это Запретный лес. Но теперь у нас есть дата. А значит — у нас есть время. Несколько человек переглянулись. Кто-то нахмурился, кто-то опустил взгляд. — Он сделал ход, — продолжил Гарри. — И как бы это ни звучало, но это даёт нам преимущество. Мы знаем, когда и где он собирается действовать. У нас есть почти две недели, чтобы подготовиться. Чтобы выстроить план. Чтобы попытаться остановить его раз и навсегда. — Ты говоришь так, будто всё так просто, — резко отозвался кто-то с другого конца стола. — Запретный лес — это не поле для манёвров. Если ритуал начнётся, мы можем даже не успеть вмешаться. — Подобные вещи уже пытались сорвать, — мрачно добавил другой голос. — И мы знаем, чем это заканчивалось. — Люди умирали, — тихо сказала Молли, сжимая пальцы. — И не один раз. В словах не было упрёка — только страх. Голый, честный, почти обречённый.       Гермиона сидела неподвижно, сцепив руки на коленях. Плечи её были напряжены. Она не смотрела ни на Гарри, ни на говоривших — взгляд был прикован к столу, к едва заметной трещине в старом дереве, как будто именно там можно было найти ответ.       Елисавета же молчала. Она стояла чуть в стороне, наблюдая за происходящим внимательно и отстранённо, собирала в голове реакции остальных. Страх. Сомнения. Точки надлома. Она не вмешивалась сознательно. Это было не её поле боя. Пока. — Мы не можем просто взять и пойти туда, — снова заговорил кто-то. — Даже зная дату. — Именно поэтому мы и не говорим «просто», — отрезал Рон.       Он поднялся со своего места, и это само по себе привлекло внимание. В его голосе не было привычной вспыльчивости, не было ни крика, ни резких жестов. Он говорил спокойно, с холодным расчётом, который редко позволял себе раньше. — Хотим мы того или нет, — продолжил он, — но у нас с Гарри всё равно есть задание Дамблдора. И оно никуда не делось. Он посмотрел на Гарри, затем на остальных. — Всё, к чему мы пришли. Все следы. Все догадки — всё ведёт нас в одно место. В Хогвартс.       В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой — напряжённой и сосредоточенной. — Нам в любом случае нужно туда попасть, — сказал Рон твёрдо. — Не из-за ритуала. А потому что, если подсказки Дамблдора были верны… — он на мгновение замолчал, — то именно там скрывается ключ к Его концу.       Гермиона наконец подняла взгляд. В её глазах читалась тревога, смешанная с пониманием. Она знала, что Рон прав, и от этого становилось только тяжелее. — Но самое главное, что мы можем и вовсе не пережить ту ночь, если будем неподготовленными, — добавил Рон.       Елисавета медленно выдохнула, по-прежнему не вмешиваясь. Внутри она уже выстраивала собственную линию, но сейчас Ордену нужно было дойти до неё самому.       Следующие два изнурительных часа прошли в обсуждении многоступенчатого плана. Орден обсуждал несколько главных моментов: как попасть в Хогвартс, как защитить немногочисленных студентов школы и несколько вариантов планов действий в Запретном лесу. Морозова вмешивалась хоть и не частно, но точно в определенный момент, чтобы направить людей по нужному ей и Гермионе руслу. Миссис Уизли, хоть и пыталась как-то противостоять Елисавете, но большинство всё же были согласны с девушкой и видели логику в её словах.       Морозова уже видела этот день целиком, ощущала каждой клеточкой своего тела, как воздух станет гуще в ту ночь. Как время сожмётся. Как каждое принятое сейчас решение будет стоить кому-то жизни или, наоборот, подарит несколько лишних часов надежды. И как бы Орден ни пытался выстроить десятки сценариев, один из них всё равно станет неизбежным.       Она медленно перевела взгляд на Гермиону — и тут же отвернулась. Не сейчас. Не здесь. Здесь она должна быть хладнокровной. Полезной. Незаменимой.       Собрание не было «приободряющим», как это казалось в начале. Оно было рабочим, жёстким, военным. Люди обсуждали возможные точки входа в лес, отвлекающие манёвры, защитные чары и способы выиграть время. Каждый говорил осторожно, боясь произнести лишнее — словно сама судьба могла подслушивать. А Елисавета думала лишь об одном: Вы можете планировать сколько угодно. Но в этот день я сделаю всё, чтобы он стал последним для отца.       Когда основные моменты были оговорены, а план для подготовки к битве был готов, все стали расходится. В конце собрания Елисавета всё же поймала взгляд Гермионы и слегка улыбнулась уголками губ, показывая что Орден будет отличным отвлекающим маневром для них. Грейнджер тяжело вздохнула, легко кивнула в знак согласия и отвела взгляд. На этом их молчаливый диалог был закончен, а Морозова незаметно покинула собрание.       Прежняя Гермиона наверное яростно протестовала против такого плана, но как ни крути в нынешних реалиях это было самым лучшим решением. История мага-стихийника крутилось в её голове, как он обменял жизнь группы детей ради общего блага. Теперь она сама была тем самым Олавом и готовилась к страшному: пожертвовать группой людей, чтобы спасти всю страну.

***

      На окрестности Малфой Мэнора опустилась ночь. Тёплый весенний ветер шевелил ветви деревьев, где-то вдалеке ухнула сова. Обычный человек, проходя мимо, вдохнул бы прохладный ночной воздух и просто наслаждался тишиной. Но притаившемуся в тени гостю не нужна была прогулка, не нужен был свежий воздух, и уж точно он не собирался уходить просто так.       Незванный гость стоял в тени, почти сливаясь с ближайшими деревьями. Фигура в тёмной мантии скрывала лицо под глубоким капюшоном и ждала. Не потому, что любила выжидать — просто это всегда работало. Терпение было её сильной стороной. Его либо вырабатывали годами, либо погибали. За годы, проведённые в этом поместье, у неё сложилось чёткое представление о каждом, кто имел сюда доступ: статус, обязанности и, что важнее всего, привычки.       Для большинства Алёна была безумной фанатичкой: яростной, опасной, вознесённой на свой пьедестал рядом с Тёмным Лордом исключительно благодаря своей силе. Пожиратели редко видели в ней человека, скорее оружие, инструмент. А когда Чернова с позором покинула их ряды, её и вовсе списали со счетов. Оружие. Так проще думать. Оружие не жалко. Оружие не спрашивает. Оружие не обижается.       Алёна давно к этому привыкла. Её либо отвергали, либо предпочитали не злить из чистого инстинкта самосохранения. Именно поэтому она научилась подмечать мелочи. Детали. Привычки. И всё это складывалось в аккуратные мысленные досье, которые она хранила при себе. В голове у неё были папки, и каждая рано или поздно приносила пользу. Сейчас одна из них была открыта. Роули. Слабый. Самодовольный. Думает, что если служит Лорду — ему всё можно.       Он как и Долохов — верный пёс Волан-де-Морта. Если первый предпочитал не замечать Алёну, то Долохов позволял себе куда больше лишнего в её сторону. До тех пор, пока однажды не оказался подвешенным вниз головой, с тонкими корнями, обвивающими шею и готовыми в любой момент сомкнуться. После этого Антонин стал исключительно сдержан — и столь же старался лишний раз не попадаться на глаза Черновой.       В досье Роули значилось небольшое примечание: курит маггловские сигареты ночью и предпочитает выходить за ворота поместья, а после накладывает очищающие чары, надеясь скрыть привычку. Бедняга не учёл одного — чары убирают запах с одежды, но не изо рта.       Алёна обнаружила это случайно, столкнувшись с ним после очередной сигареты. Она не подала виду, бросила что-то пренебрежительное, Роули выругался, а его бегающий взгляд и едва уловимый табачный запах стали началом маленького расследования. Итог — аккуратная пометка в досье.       И вот теперь Алёна стояла в тени деревьев и ждала, когда её жертва выйдет за своей дозой никотина.       Когда ворота мэнора открылись, Чернова почти не шевельнулась. Сердце билось ровно, дыхание было спокойным. Внутри — холодная ясность. Ну же. Не подведи.       Роули вышел, как и ожидалось. Отошёл ближе к деревьям, достал сигарету и сунул её в рот. Поджёг палочкой, затянулся и выдохнул дым в ночной воздух. Плечи его сразу расслабились. Он наслаждался. Как же тебе удаётся так долго скрывать эту привычку…       Роули не замечал наблюдателя. Привыкший к одиночеству и тишине, он не ждал подвоха. И уж точно не ожидал встретить здесь Алёну. — Империо, — тихо прошептала Чернова, направляя палочку на мужчину.       Глаза Пожирателя заволокло пеленой, тело дёрнулось и застыло. Алёна вышла из тени и подошла ближе. Несколько секунд она просто смотрела на него, оценивая, сканируя, а затем заговорила ровным голосом: — Ты сейчас расскажешь мне о планах Тёмного Лорда. — Он хочет убить Гарри Поттера и подчинить магическую Британию, — бесцветно ответил Роули, Алёна раздражённо сузила глаза. Мне нужны детали. Не лозунги. — Меня интересует дата и место ритуала. — Я не знаю ни о каком ритуале. — Тогда что Лорд планирует в ближайшее время? — в её голосе зазвенело напряжение.       Роули дёрнулся, пепел слетел с догорающей сигареты. Алёна стояла неподвижно, палочка всё так же была направлена на него. — Он собирает Пожирателей для нападения на Хогвартс. — Когда? — Через две недели.       Алёна улыбнулась. Небольшая победа, но победа. Пусть он знал не всё, вылазка уже была не напрасной. — Хорошо, — произнесла она монотонно. — Сейчас ты возьмёшь новую сигарету и выкуришь её. А когда закончишь — не будешь помнить ни нашего разговора, ни того, что видел меня здесь. Или кого-либо ещё.       Роули послушно достал сигарету и поджёг её палочкой. Отступая в тень, Алёна на мгновение задержалась. Ты даже не поймёшь, насколько был близок к смерти. И это, пожалуй, твое единственное везение.       И с тихим щелчком девушка исчезла, оставляя Пожирателя один на один с ночной тишиной и собственной привычкой.

***

      Полторы недели, отделяющие Орден от ночи с седьмого на восьмое мая, слились в одно непрерывное, изматывающее движение.       Штаб ожил так, как не оживал уже давно. Дом наполнялся людьми: сначала осторожно, затем всё смелее. Те, кто скрывался, кто затаился, кто считал, что его время прошло, возвращались. Приходили поодиночке и парами, иногда — под покровом ночи, иногда — ранним утром, с усталыми лицами и тревогой в глазах. Кто-то приносил сведения, кто-то — зелья и редкие ингредиенты, кто-то — просто своё присутствие, как напоминание, что Орден всё ещё существует.       Дом перестал быть просто домом. Он стал штабом, тренировочным залом, местом споров и короткого сна на стульях. Карты Хогвартса и Запретного леса сменяли друг друга на столе в гостиной, поверх них появлялись заметки, пометки, схемы отхода и условные сигналы. Пергаменты лежали слоями, как история их надежд и страхов.       Тренировки шли ежедневно. Иногда — по плану, иногда — до полного изнеможения. Заклинания отрабатывались до автоматизма, защитные купола поднимались и рушились снова и снова. Люпин следил за тактикой, а Кингсли — за боевой дисциплиной. Ошибки разбирали жёстко, без поблажек: времени на них больше не было.       Гермиона жила на грани. Она считала, проверяла, переписывала их с Елисаветой планы, возвращалась к ним ночью и снова утром. Её мысли постоянно опережали время — она жила уже там, в Запретном лесу, прокручивая десятки вариантов развития событий. Иногда она ловила себя на том, что слишком долго смотрит в одну точку, будто стараясь запомнить мир таким, каким он был до.       Елисавета держалась в стороне ровно настолько, насколько это было необходимо. Она не стремилась командовать, не тянула одеяло на себя. Появлялась в нужные моменты, задавала точные вопросы, делала короткие и выверенные замечания. Там, где другие говорили слишком эмоционально, она отсекала лишнее. Там, где начинали сомневаться — возвращала к фактам. Для многих она оставалась холодной и чужой, но её присутствие постепенно переставали оспаривать.       Миссис Уизли всё так же смотрела на неё настороженно, но даже она не могла не заметить, что Орден стал действовать собраннее. Страх никуда не исчез, но он перестал быть парализующим. Его научились использовать.       Гарри почти не останавливался. Он тренировался до боли в мышцах, до дрожи в руках, до того состояния, когда мысли перестают мешать действиям. Рон был рядом — молчаливый, сосредоточенный и неожиданно собранный. Он больше не шутил, почти не спорил, словно что-то внутри него окончательно встало на своё место. При этом в Уизли увидели отличного стратега. Играя без конца в шахматы, парень научился видеть слабые места. Так из простой тени Поттера Рон превратился в неоценимого человека, который корректировал различные варианты тактики для приближающийся майской ночи.       Морозова была тем человеком, который периодически вступал в спор с Рональдом. Последний до хрипоты в голосе отстаивал свою точку зрения, пока Елисавета с холодом в глазах смотрела на него. Один из их споров зашёл в тупик, каждый стоял на своем, пока кто-то не подкинул идею разрешить всё путем игры в шахматы. Спустя двадцать минут, с помощью шахматной доски Елисавета наглядно показала Рону, как он ошибся, и поставила ему шах и мат. — Теперь до тебя дошло? — ухмыляясь, спросила Морозова. — Да, — с обидой в голосе буркнул Рон.              Наконец обнаружив достойного соперника для своей игры, Уизли неоднократно, в минуты передышки, предлагал Елисавете сыграть партию. К всеобщему удивлению, Морозова ни разу не отказала парню в его просьбе.       По вечерам дом наполнялся тихим гулом голосов. Кто-то чинил старые артефакты, кто-то варил зелья, кто-то просто сидел рядом, не говоря ни слова. Смех возникал редко, но когда появлялся — был почти болезненно ценным. Его не гнали прочь.       Дни ускользали быстро. Каждый закат воспринимался как ещё один шаг к неизбежному. И чем ближе становилась дата, тем отчётливее чувствовалось: Орден больше не готовится — он собирается в кулак.       К началу второй недели в доме почти не осталось свободных мест. Кто-то спал на диванах, кто-то — прямо на полу, трансфигурируя свои мантии в спальники. Усталость стала фоном, как шум ветра за окнами. И всё же никто не уходил.       Они знали, ради чего остаются. И где-то глубоко внутри каждый понимал: назад пути уже нет.

***

      В субботу было решено сделать выходной — впереди оставалось ещё три полных дня до судьбоносной ночи. Никто не говорил об этом вслух, но сама мысль о короткой передышке ощущалась почти как роскошь.       Рон не стал тратить время зря. Едва закончив завтрак, а точнее, проглотив его с поразительной скоростью, боясь, что цель исчезнет, он поднялся из-за стола и направился к Морозовой. — Елисавета, — окликнул её Уизли. Она остановилась и обернулась на звук своего имени. — Что? — спокойно отозвалась Морозова. — Раз сегодня у нас выходной… — Рон на секунду замялся, а затем продолжил, — я подумал, может, сыграем партию?       В его голосе прозвучала неподдельная надежда. Елисавета внимательно посмотрела на него, затем перевела взгляд на столовую, оставшуюся за спиной Рона. На мгновение она ушла в себя, обдумывая что-то. Потом снова посмотрела на него и произнесла: — Хорошо. Но при одном условии. Она позволила себе лёгкую ухмылку. — В этот раз ты будешь использовать новую стратегию боя. А то мне уже начинает становиться скучно. Последние две партии я разгадала твой план за первые пять минут.       Рон моргнул, явно задетый, но тут же ухмыльнулся в ответ — азарт в его глазах вспыхнул почти мгновенно. — Отлично! Для него это была не просто новая партия. Это был вызов.       Решив, что лучшим местом для шахмат станет комната Рона и Гарри, парочка направилась прямиком туда. Комната встретила их привычным беспорядком: книги, свитки, кое-где разбросанные носки и старое шахматное поле, давно знавшее лучшие дни. Пока Рон и Елисавета раскладывали фигуры по местам, в комнату вошли Поттер и Грейнджер.       Гарри молча прошёл к окну и опустился на пол, прислонившись спиной к подоконнику. Отсюда ему был виден и шахматный столик, и дверь — привычка. Гермиона же устроилась на кровати рядом с Роном: села по-турецки, устало облокотилась на стену и с выражением показной скуки принялась наблюдать за расстановкой фигур. — Я позволю тебе в этот раз играть белыми, — лениво заметила Елисавета.       Рон бросил на неё быстрый взгляд, в котором промелькнуло что-то среднее между благодарностью и вызовом. И он молча развернул доску. Игра началась.       Уизли сделал первый ход уверенно — пешка пошла вперёд, занимая центр. Он выпрямился, будто этим жестом закреплял за собой контроль над партией. Елисавета ответила почти сразу. Её фигура скользнула по доске плавно, без паузы, решение было принято ещё до того, как Рон закончил свой ход. — Интересный выбор, — произнесла она спустя пару минут, чуть наклонив голову. — Обычно ты начинаешь агрессивнее. Рон поджал губы. — Я же пробую новое, — с сарказмом ответил он, передвигая фигуру. — Вижу, — кивнула Елисавета. — Просто не уверена, что осторожность — это твоя сильная сторона.       Гермиона приподняла бровь, но промолчала. Рон сдвинул коня, нахмурившись. Несколько ходов прошли в напряжённой тишине. Фигуры сталкивались, занимали ключевые клетки, доска постепенно наполнялась напряжением — центр был плотно закрыт, фланги пока оставались нетронутыми.       Елисавета играла легко, почти лениво. Иногда она задерживала руку над доской, словно сомневаясь, а потом делала ход, который заставлял Рона поджимать губы и пересматривать позицию. — Ты слишком рано открыл линию, — бросила она между делом. — Я бы на твоём месте подождала. — Я не спрашивал, — буркнул Рон, двигая ладью. — Знаю, — спокойно ответила она. — Поэтому и говорю. Рон сделал следующий ход чуть резче, чем нужно было. — Ты сегодня на удивление разговорчива, — не выдержал он. — Только когда вижу потенциал, — невозмутимо ответила Елисавета. — Или его отсутствие.       Рон шумно выдохнул через нос, явно сдерживаясь. Его уши начали медленно краснеть. Гермиона чуть подалась вперёд, следя за доской. Она видела: позиция Рона начала трещать — не критично, но ощутимо. Елисавета медленно, почти незаметно отжимала пространство, вынуждая его реагировать, а не вести игру. — Интересно, — продолжила она, делая очередной ход, — ты всегда так торопишься, когда чувствуешь давление? Рон резко поднял на неё взгляд. — Я не тороплюсь. — Конечно, — кивнула она. — Просто жертвуешь пешкой без необходимости. Он замер. — Это временно, — сказал он упрямо. — Все так говорят, — мягко усмехнулась Елисавета. — Особенно перед тем, как теряют инициативу.       Рон шумно выдохнул, пальцы сжались в кулак. Он сделал резкий ход, почти стукнув фигурой о доску. — Ты можешь хоть раз помолчать? — Могу, — легко ответила она. — Но тогда ты сам начнёшь сомневаться. А это куда хуже.       Гермиона прикрыла глаза на секунду. На доске ситуация становилась всё напряжённее: фигуры Рона были скучены, ходы — реактивны. У Елисаветы же позиция оставалась чистой, выстроенной, будто она заранее знала, куда всё идёт.       И именно в этот момент Гарри, до этого молча наблюдавший из своего угла, наконец заговорил: — Она делает это нарочно, Рон. Рон резко обернулся. — Что? — Поддевает тебя, — спокойно продолжил Гарри, не отрывая взгляда от шахмат. — Проверяет, как быстро ты начинаешь играть не головой, а эмоциями. Не ведись.       Елисавета медленно перевела взгляд на Гарри, и уголок её губ едва заметно дёрнулся. — Наблюдательный, — произнесла она. — Полезное качество. — Я просто знаю Рона, — пожал плечами Гарри. — Видимо, недостаточно хорошо, — мягко возразила она и снова посмотрела на доску. — Он уже допустил ошибку. Рон резко опустил взгляд на фигуры. — Какую ещё ошибку?! — Ту, — спокойно сказала Елисавета, — что начал играть не головой, а эмоциями. Гермиона вздохнула и покачала головой. — Рон… — Я в порядке! — буркнул он, но пальцы уже нервно сжимали край стола. И напряжение в комнате стало почти осязаемым. — Посмотрим, — произнесла Морозова тихо. И, не спеша, сделала следующий ход.       Ход оказался точным и болезненным. Фигура Елисаветы встала ровно туда, где Рон меньше всего хотел её видеть, перекрывая сразу две линии. Он застыл, уставившись на доску, потом медленно провёл рукой по лицу. — Это ловушка, — пробормотал он, больше себе, чем кому-либо ещё. — Уже нет, — спокойно ответила она. — Это твое поражение.       Уизли резко двинул ладью, пытаясь вырваться, но тем самым лишь окончательно оголил фланг. Елисавета чуть наклонила голову, внимательно изучая доску, будто давая ему иллюзию шанса, и только потом сделала ход — аккуратный, почти ленивый. Щёлк. Фигура встала на место, и всё стало очевидно. — Шах, — сказала она негромко.       Рон выругался себе под нос. Гермиона уже не скрывала напряжения — она подалась вперёд, пристально глядя на доску. Гарри, напротив, оставался удивительно спокойным. — У тебя ещё есть шанс, — заметил он. — Но один. Рон кивнул, сглотнул и потянулся к фигуре…       И в этот самый момент в дверь постучали. Резко. Коротко. Неожиданно. Все одновременно подняли головы. — Войдите, — сказал Гарри, первым нарушив паузу.       Дверь открылась, и на пороге появился Иван. В руках он держал продолговатую тёмную коробку, перевязанную простой, почти нарочито нейтральной лентой. Он обвёл взглядом комнату — шахматную доску, напряжённые лица и остановившуюся партию — и вошёл, плотно закрыв за собой дверь. На него с интересом смотрели все. — Что это у тебя? — первой спросила Гермиона, уже поднимаясь с кровати. Иван посмотрел на неё и спокойно ответил: — Подарок. Для Золотого трио. Он сделал паузу и добавил чуть строже: — Я полностью проверил коробку. Никаких тёмных заклинаний, ловушек или остаточной магии. Она чистая. Но я её не вскрывал.       Гарри поднялся с пола и подошёл к Мельникову. Не раздумывая, он принял коробку из рук Ивана. На мгновение в комнате стало слишком тихо. Он аккуратно развязал ленту, приоткрыл крышку и первым, что увидел, была записка. Гарри вынул её и прочитал вслух: — Чаша Пенелопы Пуффендуй. Он замер, затем заглянул внутрь коробки глубже. — Гарри?.. — выдохнула Гермиона.       Поттер медленно достал содержимое и повернулся к остальным. В его руках была чаша. Старая, изящная, с потемневшим от времени металлом и едва различимым гербом. А внутри неё — совершенно неуместная, почти нереальная деталь — стояла одна розовая гербера. Гермиона вскочила с кровати так резко, что едва не задела Рона. — Это… — у неё перехватило дыхание. — Это невозможно…       Она подошла к Гарри почти бегом, всматриваясь в чашу, будто та могла исчезнуть, если моргнуть.       Рон молча уставился на находку, забыв и про шахматы, и про поражение. Елисавета за всё время не сказала ни слова, лишь внимательно наблюдала за Гермионой.       А Гарри всё ещё держал чашу в руках, не сводя с неё взгляда и только сейчас до конца осознавая: игра изменилась.       Гермиона замерла рядом с Поттером, не отводя взгляда от подарка. Поттер смотрел на чашу слишком долго, прежде чем наконец выдохнул: — Я… — он запнулся, будто подбирая слова, которые не должны были прозвучать вслух. — Я чувствую, что это она.       Он не уточнил, о чём именно говорит. Но Уизли и Грейнджер его моментально поняли. Сердце Гермионы билось слишком быстро — не от радости, а от узнавания. Да. Без сомнений.       Гермиона перевела взгляд на цветок. Розовая гербера стояла в чаше почти вызывающе — живая, свежая, слишком неуместная и слишком личная. Он запомнил… От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось.       Именно тогда Елисавета медленно скрестила руки на груди. Её внимательный взгляд скользнул с чаши на цветок, затем — на профиль Гермионы. Морозова не особо понимала, почему так сильно взволновал этот подарок ребят. Но она увидела достаточно, чтобы суметь сложить два плюс два. Цветок не случаен. И тот, кто его выбрал, знал, для кого он. Её челюсть едва заметно напряглась. — Забавно, — произнесла она наконец, нарочито спокойно. — Некоторые подарки выглядят так… будто их выбирали не для всех. А для одного конкретного человека.       Гермиона напряглась всем телом — это было почти незаметно, но Елисавета уловила: плечи застыли, дыхание стало тише. Она не обернулась. Даже не моргнула. Смотрела только на чашу, будто в ней заключалась вся вселенная. — Надеюсь, — добавила Елисавета чуть тише, — даритель хорошо понимал, во что именно он вмешивается. Рон нахмурился: — Ты о чём вообще? Елисавета пожала плечами. — Просто наблюдение. Гарри осторожно закрыл коробку и прижал её к груди. — Нам нужно заняться этим, — сказал он негромко. — И как можно скорее. Гермиона кивнула. Она всё ещё не смотрела ни на кого, кроме коробки. Шахматная партия была забыта окончательно.       Елисавета отвела взгляд к окну и на мгновение позволила себе мысль, которую не собиралась делить ни с кем: Если Малфой и правда приложил к этому руку… значит, он всё ещё играет — даже находясь по другую сторону доски.

***

      Вечер второго дня после так и не завершённой шахматной партии Гермиона проводила за столом в своей комнате. Свеча догорала неровно, отбрасывая тени на стопки пергамента, исписанные мелким, плотным почерком. Формулы, обрывки мыслей, схемы — всё перемешалось в попытке найти ещё одну лазейку, ещё одну возможность, которой они могли не заметить.       Пока Елисавета была на тренировке в подвале, Гермиона в очередной раз просматривала записи, возвращаясь к одному и тому же месту снова и снова. Проблема оставалась прежней. И она была слишком большой, чтобы её можно было обойти. Гарри. Точнее — то, чем он был.       Крестраж, который нельзя уничтожить обычным способом. Крестраж, смерть которого возможна только от руки самого Тёмного Лорда. Как ни крути варианты, как ни переставляй события местами, вывод оставался один, и от этого становилось только хуже. Как сказать ему? И если сказать — что дальше?       Гермиона уронила голову в ладони и медленно провела пальцами по вискам, пытаясь унять нарастающее напряжение. Мысли путались, словно нарочно ускользая каждый раз, когда она подходила слишком близко к решению.       Дверь в комнату тихо скрипнула. Гермиона не обернулась. Только устало выдохнула. Елисавета прошла к кровати и села, не снимая куртки. — Ты всё ещё думаешь над тем вопросом? — спросила она негромко. Гермиона резко подняла голову и повернулась. — А сама как думаешь? — в голосе прозвучала злость, направленная не столько на Морозову, сколько на собственное бессилие.       Елисавета не ответила сразу. Она сунула руку в карман джинсов и достала сложенный конверт. — Кажется, решение само нашло нас, — сказала она и легко помахала им в воздухе. Гермиона нахмурилась, встала и подошла ближе. — Что это? Она взяла конверт из рук подруги. — Профессор Глухова передала, — добавила Елисавета. — Письмо от её дочери. Прочти. Это… интересно.       Слово интересно в её устах звучало тревожно. Гермиона развернула письмо. Почерк был аккуратным, выверенным, и от него сквозило напыщенным аристократизмом. Мисс Грейнджер,       Я не знаю, как безопасно, в первую очередь для себя, передать вам эту информацию напрямую. Поэтому пишу через мать, надеясь, что так будет меньше риска.       Моя Пустота в последние недели ведёт себя странно. Она тянула меня в библиотеку, к одному конкретному фолианту, спрятанному глубоко, за защитными чарами. В нём говорится о ритуальной книге, скрытой за семью печатями. Эта книга способна усилить любого, кто проведёт ритуал, независимо от его изначальной силы.       Но, как и в случае с любым тёмным ритуалом, цена остаётся прежней. Нужна жертва.       Я не знаю, зачем вам эта информация, но магия настаивает, что это важно. И ещё — я искренне надеюсь, что делать это будешь не ты.       Извините, но после этого письма я не хочу больше ни встреч, ни переписки. Иногда знание — слишком тяжёлый груз. Берегите себя. Миссис Киву       Гермиона дочитала письмо и медленно опустила руку вместе с ним. Несколько секунд она просто смотрела на смятый пергамент, будто ожидая, что тот исчезнет сам собой. — Значит… — произнесла она наконец, и голос её был ровнее, чем она ожидала от себя. — И этот ритуал требует тоже… жертву. Елисавета кивнула. — Да. Не «если», не «возможно». Обязательное условие.       Гермиона сжала пальцы. Её передёрнуло — не от самой идеи, а от осознания того, к чему именно они сейчас идут. — Мы только что… — она замолчала, подбирая слова. — Мы выбрали её.       Грейнджер не произнесла имя вслух. В этом не было необходимости. Внутри всё сжалось от холодного и ясного ужаса. Но одновременно с этим пришло другое чувство, ещё более пугающее: понимание, что иначе просто не сходится. — Это логично, — тихо сказала Гермиона, скорее себе, чем Елисавете. — Чудовищно, но логично. Он должен уничтожить крестраж сам. А значит… — А значит, — спокойно продолжила Морозова, — Гарри должен оказаться перед ритуалом в Запретном лесу.       Гермиона закрыла глаза. Им придётся рассказать ему всё. Без смягчений. Без иллюзий. И дать возможность сделать выбор, который на самом деле уже сделан. — Ты говоришь об этом так… — Гермиона резко выдохнула. — Так просто. Елисавета пожала плечами. — Потому что для меня это просто, — ответила она без колебаний. — Гарри Поттер — часть механизма. Как и я. Гермиона резко посмотрела на неё. — Я всё ещё ищу… — Старая песня. Я тебе уже говорила всё и от своих слов не отступлю, — ровно ответила Морозова. — Мы оба — допустимая жертва ради результата. И никакой разницы в нас нет. Мы расскажем ему обо всем и частично о нашем плане. И будь уверена, Поттер не будет сомневаться и секунды в своем решении. Елисавета встала с кровати и прошлась по комнате. — Ты слишком зациклена на факте смерти, — добавила она. — Это мешает тебе думать ясно. Гермиона опустила взгляд. Елисавета была права — и именно это злило больше всего. — Я понимаю, — сказала гриффиндорка наконец. — Я всё понимаю. Но это не отменяет того, что мы сами ведём Гарри к нему. — Нет, — спокойно возразила Елисавета. — Мы ведём Орден к победе. Она остановилась напротив Гермионы. — Тебе не нужно спасать его или меня. Тебе нужно спасти всех остальных.       Гермиона сжала губы. Это было не оправдание. Это было требование. И самое страшное заключалось в том, что где-то глубоко внутри она уже согласилась.

***

      Завтрак седьмого мая прошёл в гнетущей, вязкой тишине. Никто не спешил говорить — слова казались лишними, неуместными, будто могли только исказить и без того хрупкое равновесие. Ложки негромко звякали о тарелки, стулья скрипели при малейшем движении, но даже эти звуки воспринимались слишком громкими. Все понимали: день будет длинным. Непозволительно длинным.       Гермиона почти не чувствовала вкуса еды. Мысли блуждали где-то далеко впереди, там, где времени уже не существовало — только последствия. Она машинально сделала ещё пару глотков чая и отставила чашку, так и не допив. Взгляд скользнул по столу: знакомые лица, напряжённые плечи, сосредоточенные выражения. Никто не улыбался.       Когда последний прибор был отложен, никто не стал задерживаться. Без лишних слов все поднялись и направились вниз — в подвал, расширенный магией до размеров зала. Воздух там был плотнее, прохладнее, пропитан запахом камня и заклинаний.       Кингсли уже ждал их. Он стоял в центре зала, выпрямившись, сложив руки за спиной. Некоторое время он молчал, позволяя всем занять свои места, разрешая напряжению собраться в одну точку. Его молчание было тяжелее любых слов. Наконец он заговорил: — Этот день когда-нибудь должен был наступить. И вот мы все здесь. Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь. — Я не буду говорить, ради чего мы будем сражаться, — продолжил он. — У каждого из вас есть своя причина. Своя боль. Свой выбор. Кингсли обвёл собравшихся внимательным, тяжёлым взглядом. — Я скажу только одно: всё это не напрасно. Мы готовы. Готовы положить этому конец.       На мгновение воцарилась тишина. Короткая, почти торжественная. В ней не было страха — только собранность и ясность. Готовность показать, что смерти верных членов Ордена, пережитые утрата и боль не были напрасными. Кингсли выпрямился и сказал уже твёрдо, без колебаний: — Действуем согласно плану. По местам. И Орден пришёл в движение.