Сиэль (концовка Маэль)

Сиэль никогда не считала себя тихоней: жизнь на ферме, а потом в роли директрисы отучивают от любой скромности — разве что деланной — и уж точно за словом в карман она не лезла, всегда находя, кому и в каком тоне ответить. Но когда он смотрит на нее, то слова рассыпаются — расплываются, как мальки из-под пальцев. Когда он прижимает ее к себе, гладя по волосам, Сиэль может лишь беззвучно плакать, утыкаясь в плечо, и держа его как гребаное чудо света (которым, строго говоря, является другая ее подруга, но раз она его и вернула, то Пьеру можно присвоить это звание). — Сиэль, мои солнце и звезды, ох, Сиа… — шепчет он, а в его глазах слезы, подчас собственным, и Сиэль кажется, что весь мир плачет вместе с ними — сама Маэль так уж точно заливается слезами при виде Гюстава. Не плачет разве что Люнэ, обнимая родных, но Сиэль не уверена, умеет ли она вообще. Они идут домой — он расспрашивает ее о том, что случилось за время его отсутствия, о том, как они победили Художницу, о том, что именно она была в составе той самой экспедиции… Сиэль отвечает — как может и как знает, потому что в действительности она знает практически ничего, ни от нее, ни от Люнэ в конечном итоге ничего не зависело, даже если город воздал ей за это чести. Она рассказывает про Гюстава и его преобразователь люмины, про гигантских невронов, утыкающихся шпилями в небеса, про деревню Жестралей и то, как стала на ней лучшей — Пьеро смеется, но, конечно, верит. Как уж тут не поверить. Дом встречает ее знакомым запахом пыли и металла — она отдала фиалки в горшке соседке, чтобы не умерли хотя бы они. Что ж… видимо, придется забирать обратно. Комнаты кажутся чуждыми им обоим. По разным причинам. Сиэль переводит взгляд на дальнюю — ту самую, в которой мог бы жить кто-то еще. Горло дерет наждачкой — она не знает, должна ли об этом говорить, но Пьеро… Пьеро имеет право знать. Сейчас? Потом? Если она будет тянуть, то никогда об этом не расскажет. — У нас мог быть ребенок, — роняет Сиэль, пока Пьеро роется в серванте, чтобы достать кружки. И замирает — его плечи подрагивают, он разворачивается, чтобы лучше ее видеть. Слова — вязкие, горькие — плавятся на языке. — Он умер, когда я пыталась… утопиться. Хотела убить себя, а убила… — она сглатывает, сама не зная отчего: ей казалось, эта рана давно отболела и зияла теперь как застарелый шрам. — Сиа… Мгновение — и она оказывается в его объятиях. Он пахнет морской водой, песком и сухим пергаментом. — Прости, я… я не хотела, но… когда тебя не… почему тебя не стало… я просто не смогла… Он отстраняется, чтобы взглянуть ей в лицо, и она видит слезы, застывшие в чужих глазах. — Я бы сделал то же самое, Сиэ. Тебе не за что передо мной извиняться… я так до чертиков рад, что ты жива. Она сглатывает и вновь утыкается ему в плечо. Это правда — они живы. Они все еще здесь. Они будут здесь завтра. Просить о большем кажется преступлением.