Глава 3. Нарушенные границы

Недели превратились в месяц. Осень в Париже достигла своего меланхоличного апогея. Деревья в парке Бют-Шомон стояли оголёнными, чёрные ветви тянулись к серому небу, как скрюченные пальцы. Воздух был колючим, пропитанным запахом промёрзшей земли и дыма из труб. Геллерт Грин-де-Вальд, скрытый под именем Герберта Даррела, шагал по знакомой аллее, движения были быстрыми, целенаправленными, но внутри бушевал шторм, противостоять которому было труднее, чем любой магической атаке. Он знал, что это безумие. Каждая встреча с Эбигейл Митчелл была игрой с огнём. Последователи — Розье и другие — уже начинали замечать его отстранённость, его необъяснимые отлучки в маггловские районы. Грин-де-Вальд ловил на себе их недоуменные, а иногда и подозрительные взгляды. Его грандиозные планы требовали абсолютной концентрации: вербовка сторонников, подготовка к открытым выступлениям, поиск артефактов силы. А он… он тратил время на разговоры с магглом-инвалидом о книгах, искусстве и природе уток! Теперь эти птицы будут наравне со столь ненавистным Парижем. И всё же. Он не мог остановиться. Её спокойствие было магнитом в его бурлящем мире заговоров и власти. Её ум, острый и независимый, бросал вызов его догмам, заставляя защищать свою позицию не силой, а аргументами. А тихая стойкость Эбигейл Митчелл перед лицом физической ограниченности… она раздражала его и одновременно внушала непонятное уважение. Маг ловил себя на том, что жаждал этих встреч, как отчаявшийся жаждет глотка воды, ненавидя при этом сам источник. Сегодня он нёс несколько книг, маггловских — томики импрессионистов, философские трактаты, даже сборник стихов Бодлера. Он нашёл их в букинистических лавках, оправдывая покупки необходимостью «изучать врага». Но правда была проще: он хотел видеть, как загораются глаза Митчелл, когда он передаёт ей новую книгу. Хотел слушать её мнение. Хотел спорить. Это было унизительно. Эбигейл сидела на своём привычном месте, но сегодня она была укутана плотнее обычного. На коленях лежал не альбом, а вязание — длинный шерстяной шарф тёмно-синего цвета. Её пальцы ловко перебирали спицы, несмотря на холод. Маггла выглядела бледнее, чем обычно, под глазами легли тени. — Месье Даррел, — встретила она его лёгким кивком, голос звучал чуть более глухо, с лёгкой хрипотцой. — Вы нашли время, несмотря на такую промозглость. — Я сказал, что принесу книги, — ответил он, стараясь звучать просто деловито, и протянул находки. — Вот. Импрессионисты, как Вы просили. И кое-что ещё… на мой вкус. — Благодарю, — она отложила вязание и взяла книги, её лицо озарилось теплой, искренней улыбкой при виде корешков. — О, Моне! И Дега! Вы не представляете, как я мечтала увидеть эти репродукции в хорошем качестве. Она подняла на него взгляд, и в серо-голубых глазах светилась настоящая радость. — Вы очень любезны, Герберт! Он почувствовал странный толчок где-то под грудной клеткой при звуке своего вымышленного имени на её устах. Любезен? Он? Тёмный маг, планирующий расширить своё влияние на весь мир? Ирония ситуации была чудовищной. — Это всего лишь книги, — тихо произнёс он, отводя взгляд к замерзшему озеру. — Вы выглядите… неважно. Констатация факта прозвучала резковато. — Простуда, — она махнула рукой, но тут же закашлялась, прикрывая рот платком. — Осень — не моё время года. Особенно такая влажная. Но ничего, пройдёт. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. Грин-де-Вальд смотрел на неё, и привычное презрение к маггловской слабости смешивалось с чем-то новым, тревожным — с беспокойством. Он видел, как она дрожит под пледом, как синеют её кончики пальцев, сжимающих книги. Эта физическая хрупкость, эта беззащитность перед обычной простудой… она злила его. Почему она не могла быть сильной? Почему не могла защитить себя? — Вам не следовало выходить, — прозвучало почти как обвинение. — Вы только усугубляете своё состояние. — Сидеть взаперти — тоже не выход, — парировала она, снова берясь за вязание, будто ища в нем опору. — Солнца нет, а свет… свет нужен. Хотя бы отражённый. Она кивнула на серое небо. — А вы? Ваши дела? Вы часто упоминаете поездки… опасные места, — взгляд стал изучающим. — Дипломатия, говорили? В наше время — занятие не для слабонервных. Он напрягся. Его легенда о дипломате была удобна, но требовала осторожности. — Конфликты интересов, — ответил он уклончиво, его голос приобрел привычную для публичных выступлений гладкую убедительность. — Мир балансирует на грани, мадемуазель Митчелл. Старый порядок прогнил, он держится лишь на страхе и невежестве. Настало время для… радикальных перемен. Для прихода новой силы, которая расчистит завалы и построит нечто великое. Он говорил о своей революции, о превосходстве магов, но облек это в маггловские термины — «новая сила», «радикальные перемены». Его глаза горели знакомым огнём, который она видела мельком раньше. Эбигейл слушала внимательно, её спицы замерли. — Сила… Радикальные перемены… — повторила она за ним. — Это всегда звучит так… соблазнительно. Особенно для тех, кто чувствует себя обиженным или обделённым. Но скажите, Герберт, кто определяет, что есть великое? И кто заплатит цену за эту расчистку завалов? Те, кого сочтут завалом? Вопрос был прямым, как удар кинжалом или в лоб пущенная Авада. Он напомнил ему их прошлый спор о кровавой колее. Эбигейл видела суть, скрытую за громкими словами. — Прогресс требует жертв, — произнёс он холодно, автоматически повторяя мантру, которую внушал своим последователям. — Те, кто цепляется за отжившее, мешают движению вперед. Их сопротивление лишь продлевает страдания. — Жертвы, — она произнесла слово с горькой интонацией, глядя на свои вязальные спицы. — Всегда удобно говорить о жертвах, когда ты не в их числе. Когда ты — тот, кто решает. Она подняла на него взгляд, и в ее глазах не было страха, лишь глубокая печаль и понимание. — Вы говорите как человек, уверенный в своём праве судить. В своём превосходстве. Опасно это, Герберт. Очень опасно. Он замер. Эбигейл Митчелл видела слишком много. Слишком глубоко заглядывала в самую суть его натуры, даже не подозревая о магии. Его «превосходство» было для неё не абстракцией, а чертой характера, которую она распознала и назвала опасной. Это было невыносимо. И… отрезвляюще. Внезапный порыв ледяного ветра заставил Эбигейл содрогнуться. Она судорожно сжала спицы, пытаясь сдержать новый приступ кашля. Платок выпал у неё из ослабевших пальцев и упал на промёрзлую землю. Инстинктивно, прежде чем он успел подумать, Грин-де-Вальд наклонился и поднял платок. Он был тонким, льняным, холодным на ощупь. Геллерт протянул его ей. Их пальцы ненадолго встретились, когда она брала платок. — Ваши руки… они как лед, — вырвалось у него, и в его голосе прозвучало неподдельное, почти испуганное беспокойство. Он видел, как страдает её тело, и это физическое страдание вдруг стало для него не абстрактной маггловской слабостью, а конкретной болью Эбигейл. — Да, я знаю, — она попыталась улыбнуться, сжимая платок в кулаке, чтобы хоть как-то согреть пальцы. — Кровообращение… Оно у меня всегда было неважным, а теперь, с этой простудой и холодом… Она не договорила, снова закашлявшись. В Геллерте что-то надломилось. Вид ее беспомощности перед элементарным холодом, дрожащие пальцы, попытки сохранить достоинство — всё это смешалось в один клубок невыносимого раздражения, беспомощности и… желания помочь. Желания действовать. Он ненавидел эту слабость в ней. Ненавидел то, что она заставляла его чувствовать эту слабость как свою собственную боль. Без мысли, без расчёта, повинуясь лишь мощному импульсу сострадания и раздражения, маг сделал шаг вперёд. Его собственная рука, тёплая от быстрой ходьбы и внутреннего волнения, накрыла её сжатые кулаки с платком. — Вы замерзаете, — прошептал он хрипло, его разноцветные глаза горели странным, почти диким светом. — Это… недопустимо. И он сделал это. Не произнося ни слова, не делая никакого видимого жеста волшебной палочкой (она была надёжно спрятана), Грин-де-Вальд сосредоточил свою волю. Микроскопический поток тепловой энергии, тончайший и абсолютно контролируемый, истёк из его ладони, обволакивая ледяные пальцы Эбигейл. Это было не заклинание в полном смысле, а скорее прикладное, мгновенное применение магической силы — то, что опытный маг мог сделать почти инстинктивно, как дыхание. Эффект был мгновенным. Ледяной холод под его ладонью сменился приятным, глубоким теплом. Он почувствовал, как её напряженные пальцы рефлекторно разжимаются от неожиданности и облегчения. Тепло распространялось по ее кистям и разливалось по телу, согревая суставы, изгоняя мучительную синеву. Эбигейл вздрогнула всем телом. Её глаза, широко распахнутые от изумления, уставились сначала на их соединенные руки, а потом — прямо в его лицо. Не в глаза, а сквозь них, будто пытаясь разглядеть саму суть происходящего. На её бледных щеках вспыхнул румянец — не от стыда, а от шока. — Что… Что это? — прошептала Митчелл, голос дрожал. — Как… как Вы это сделали? Ваша рука… она… Она не могла подобрать слов. Чудо? Галлюцинация от простуды? Но тепло было реальным, глубоким, проникающим, как будто её руки опустили в тёплую воду. И оно исходило от него. Ужас, холодный и абсолютный, обрушился на Грин-де-Вальда. Что он наделал?! Геллерт только что использовал магию на маггле! Раскрыл себя! Нарушил фундаментальный закон и всю свою тщательно выстроенную легенду из-за… из-за её холодных рук! Он резко отдернул свою руку, как от огня. Тепло исчезло так же внезапно, как и появилось, оставив пальцы Эбигейл лишь слегка согретыми, но её взгляд… её взгляд был прикован к нему с немым вопросом, смешанным с растущим страхом и непониманием. Она знала. Она почувствовала необъяснимое. — Я… Я должен идти, — его голос сорвался, потеряв всю свою привычную уверенность. Геллерт был на грани паники — чувство — абсолютно чуждое ему. — Срочные дела. Очень срочные. Маг даже не взглянул на книги, которые принёс. Он не видел ничего, кроме её широко раскрытых глаз, полных шока и вопросов. Грин-де-Вальд резко развернулся и зашагал прочь, почти бегом, его длинное пальто развевалось на ветру. Он не оглядывался. Не мог. Позор, страх разоблачения и яростный гнев на самого себя гнали Грин-де-Вальда вперёд. «Идиот! Слабак! Сентиментальный дурак!» — яростно ругал он себя мысленно, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Маг рискнул всем — своей миссией, своей свободой, своей властью — из-за маггловских рук! Из-за жалости! Но даже сквозь этот ураган самоосуждения пробивалось другое чувство — воспоминание о том, как её ледяные пальцы согрелись от его прикосновения. О мгновенном облегчении на лице Эбигейл. О том, что он мог это сделать. Мог облегчить её страдание. И это чувство было сладким и отравляющим одновременно.

***

Эбигейл Митчелл сидела, словно парализованная. Она смотрела на свои руки. Они больше не болели от холода. В них сохранялось странное, остаточное тепло, необъяснимое и… не от мира сего. Внутри ещё горел какой-то огонёк. Она поднесла ладонь к лицу. Никаких приборов. Никаких скрытых грелок. Только его рука. «Что… Что это? Как… как вы это сделали?» Её вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа. Его лицо в момент её вопроса… это был не Герберт Даррел, элегантный, немного загадочный интеллектуал. Это было лицо человека, застигнутого на месте преступления. Лицо, искаженное паникой и… страхом? Но страхом перед чем? Перед ней? Она медленно опустила руки на стопку книг, которую он принёс. Книги об искусстве. О свете и красоте. А он… он принес с собой что-то иное. Что-то тёмное, мощное и пугающее. Что-то, что жило под маской Герберта Даррела. Ветер снова завыл в ветвях, яростный и безжалостный. Но холод, который проникал теперь под плед, был ничем по сравнению с ледяным страхом, сковывающим изнутри. Она прикоснулась к тому, чего не должна была касаться. Увидела щель в маске. И теперь мир вокруг, знакомый и понятный, вдруг показался зыбким, полным невидимых сил и опасных тайн. Эбигейл сжала согретые руки в кулаки, пытаясь удержать ускользающее тепло, и закрыла глаза. Образ его панического бегства стоял перед ней. Он не просто ушёл. Он сбежал. От неё. От того, что она увидела. Или почувствовала. — Кто ты, Герберт? — прошептала она в пустоту промёрзшего парка. Или это было уже не его имя? Ответа не было. Только свист ветра в голых ветвях и гулкое эхо её собственного, внезапно учащенного сердцебиения. Она осталась одна. С книгами. С теплом в руках, которое уже таяло. И с леденящим душу вопросом.