Глава 4. Шаг в бездну

Неделя после инцидента в парке прошла для Геллерта Грин-де-Вальда в лихорадочном вихре ярости, страха и парализующей нерешительности. Он метался между яростными речами перед своими последователями в подземельях Нурменгарда (его парижская штаб-квартира была временно покинута из-за «угрозы слежки») и долгими часами молчаливого бдения в самой удалённой башне крепости. Она знает. Два слова выжигали ему мозг. Эбигейл Митчелл, маггла, прикованная к креслу, видела — нет, почувствовала — его магию. Его слабость. Его предательство собственных принципов. Он унизился до того, чтобы использовать волшебную силу для согрева маггловских рук! Презрение к себе было столь же острым, как страх перед разоблачением. Что, если она заговорит? Что, если её слова попадут в маггловскую прессу или, что страшнее, достигнут каким-то образом Дамблдора? Одно неосторожное упоминание о «странном господине Дарреле, чьё прикосновение согревает, как чудо» — и конспирация могла рухнуть. Он приказал своим людям установить незаметное наблюдение за её квартирой и парком. Отчёты были краткими и раздражающе обыденными: «Маггла-инвалид живет одна. Выходит редко. В парк не приезжала с того дня». Последнее сообщение заставило его сердце сжаться странной болью. «Она боится. Боится меня», — мысль была одновременно удовлетворяющей (пусть знает силу, с которой столкнулась!) и мучительно горькой. Он не хотел, чтобы она боялась. Он хотел… Чего он хотел? Видеть её спокойный, оценивающий взгляд? Спорить с ней? Чувствовать эту проклятую связь, которая тянула его к ней, как магнитом? Безумие. Чистое безумие. Он должен был стереть этот эпизод. Устранить угрозу. Старым, проверенным способом — одним точным заклинанием, и проблема решена. Но когда Геллерт представлял её бледное лицо, ясные глаза, широко распахнутые от шока, его рука, сжимавшая волшебную палочку, дрожала. Нет. Это слово звучало в его голове с пугающей ясностью. Не её. И тогда, подгоняемый смесью одержимости, гнева и неистребимого желания увидеть, проверить, он совершил новую глупость. Маг появился на пороге квартиры магглы. *** Дождь хлестал по крышам Монмартра, превращая узкие улочки в мутные потоки. Квартира Эбигейл располагалась на первом этаже старого, но ухоженного дома — скромное жилище, приспособленное для её нужд. Грин-де-Вальд стоял под проливным дождем, не обращая внимания на воду, стекающую с его шляпы и плаща. Он не использовал маскировку. Он был Гербертом Даррелом, но каким-то другим — мокрым, грозным, с глазами, горящими лихорадочным огнём сквозь пелену дождя. Он долго смотрел на тусклый свет в окне Эбигейл, прежде чем с силой постучать. Внутри наступила тишина. Потом послышался скрип колёс. Щелчок засова. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели мелькнуло её лицо — бледное, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами. Увидев его, Эбигейл не вскрикнула, но её глаза расширились, наполнившись чистым, животным страхом. Она попыталась захлопнуть дверь. Грин-де-Вальд упёрся плечом в дерево. Не слишком сильно — достаточно, чтобы дверь не закрылась. — Мы должны поговорить, — его голос был низким, хриплым от напряжения и дождя. В нём не было прежней светской гладкости, только стальная решимость и угроза. — Уходите! — её шепот был резким, дрожащим. — Уходите сейчас же! Я… я ничего не скажу. Я никому не рассказывала. Я не знаю, что это было, но… уходите! Она не рассказывала. Облегчение, острое и пьянящее, смешалось с яростью. Митчелл боялась его настолько, что молчала! — Это не вопрос доверия, — прорычал маг, просовывая руку в щель и хватаясь за дверную раму, вода с его рукава капала на порог. — Это вопрос… объяснений. Откройте дверь, Эбигейл. Её имя, произнесённое им, прозвучало как заклинание. Она замерла, глядя на мокрую руку, сжатую в кулак от напряжения. В серо-голубых глазах мелькнула не только боязнь, но и отчаянное любопытство, та самая черта, что когда-то привлекла его. Кто он? Что за сила скрыта в нём? Митчелл медленно, с видимым усилием, сняла цепочку. Дверь отворилась. Грин-де-Вальд шагнул внутрь, отбрасывая с себя потоки воды. Крохотная прихожая мгновенно стала мокрой. Маг сбросил плащ и шляпу на вешалку. Его вид был пугающим: мокрые, слипшиеся волосы, бледное лицо с резко очерченными скулами, глаза — два раскаленных уголька разного цвета, горевшие безумной энергией. Он казался больше, опаснее, чужим в тесном пространстве её скромного жилища. Эбигейл откатилась на кресле подальше, в гостиную — маленькую комнатку, заставленную книгами, с мольбертом в углу и глубоким креслом у камина, в котором тлели жалкие угольки. Она была закутана в шерстяной плед, но всё равно дрожала — теперь не только от холода, но и от страха. — Что Вы хотите? — спросила она, но мелкая дрожь выдавала волнение. — Вы показали мне… что-то. Что-то невозможное. И убежали. А теперь пришли. Зачем? Чтобы запугать меня окончательно? Чтобы заставить молчать? Ее взгляд упал на его руки. Те самые руки. Грин-де-Вальд медленно прошёл в гостиную, его взгляд скользнул по книгам, картине, убогому огоньку в камине. Нищета. Маггловская ограниченность. И всё же здесь был её дух. Её мир. Мир, который он презирал и к которому его неудержимо тянуло. Он остановился перед ней, подавляя желание схватить Эбигейл за плечи и трясти, требуя ответа на вопрос, который не мог сформулировать даже самому себе. — Ты не должна была увидеть, — прошипел он, грань между «Вы» и «ты» рухнула в его отчаянии. — Не должна была почувствовать. Ты… ты заставила меня… — Я заставила? — в её голосе прозвучали нотки прежней силы, смешанные с горечью. — Я сидела, замерзая, а Вы… Ты сделал это. Что бы это ни было. Кто ты, Герберт? Или это тоже ложь? Кто ты на самом деле? Её вопросы висели в воздухе. Он засмеялся. Звук был резким, лишенным веселья, почти истеричным. — Кто я? Я — тот, кто изменит этот жалкий мир! Тот, кто сокрушит гнилой порядок и построит новую империю! Я — сила, которой вы, магглы, даже не можете вообразить! — он сделал шаг ближе, тень накрыла её. — А ты? Ты — случайность. Ошибка. Ты — маггл, Эбигейл. Ничтожество. Пыль под ногами тех, кто достоин править! Его слова были ядовиты, пропитаны всей его идеологией ненависти. Геллерт ждал, что она сожмётся, заплачет, начнёт умолять о пощаде. Но Эбигейл выпрямилась в кресле. Страх в глазах сменился холодной, бездонной печалью и… пониманием. — Вот оно, — прошептала Митчелл. — Вот правда. Превосходство. Ненависть. Вот что скрывалось под маской интеллектуала. Вот что согрело мои руки — сила, рожденная презрением. Она покачала головой. — Как же ты должен ненавидеть себя в этот момент, Герберт. Или как тебя звать? За то, что эта сила… коснулась меня. Её слова попали в самую цель. Эбигейл видела его насквозь. Видела внутренний ад, раздирающее его противоречие. Ненависть к ней и… что-то ещё. Что-то, что привело его сюда, в этот дождь, в её дом. Его ярость достигла апогея. Невыносимая смесь желания уничтожить её за эту проницательность и желания… заставить замолчать. Грин-де-Вальд не помнил, как двинулся. Одно мгновение — он стоял над ней, следующее — он был на коленях перед креслом. Его мокрые руки впились в подлокотники, лицо было в паре дюймов от ее лица. Он чувствовал прерывистое дыхание Эбигейл, видел расширенные зрачки серо-голубых глазах, отражающие его собственное безумие. — Замолчи, — прошипел маг, его голос был хриплым, чужим. — Просто… замолчи. И прежде чем она успела ответить, прежде чем он успел подумать, Геллерт обхватил её лицо руками. Грубо. Отчаянно. Он коснулся её губ поцелуем, который не был ни нежным, ни. любящим. Нет, этого ведь просто не может быть. Это был акт агрессии, обладания, отчаяния и капитуляции одновременно. Геллерт пытался заглушить её слова, её правду, своё безумие, свою невыносимую потребность в ней, в этой маггле, в этом ничтожестве, которое стало его проклятием и наваждением. Эбигейл замерла в шоке. Сначала она попыталась оттолкнуть его, руки уперлись в мокрую грудь, но силы были неравны. Потом… что-то изменилось. В поцелуе — чуть более аккуратном, но таком же яростном. И внутри неё. Шок сменился странной, леденящей ясностью. Она почувствовала не только силу рук, но и дрожь в них. Не только гнев, но и боль. Его абсолютную, всепоглощающую потерянность. Он не целовал её. Он тонул. И в этот момент его абсолютной уязвимости она… ответила. Не страстью, а крошечным движением губ, едва уловимым смягчением. Не поцелуем в ответ, а… признанием его падения. Признанием того, что даже он, чудовище, способен на эту разрушительную, самоубийственную слабость. Этот едва заметный отклик стал для него как удар тока. Он оторвался от неё, отпрянув назад, как от раскалённого железа. Он стоял на коленях перед её креслом, тяжело дыша, глаза дико метались, не видя ничего. На его губах осталось ощущение её кожи — холодной, тонкой, хрупкой. На его руках — память о её пылающих щеках и форме лица. В его душе — бездонная пропасть ужаса и стыда. Что он наделал?! Он не просто раскрыл магию. Он… прикоснулся. Поцеловал. Маггла. Это было хуже любого предательства. Это было падение. Конец всего, во что он верил. Грин-де-Вальд поднялся на ноги, шатаясь. Его лицо было искажено гримасой чистого отвращения — к себе, к этому дому, к миру. Но не к ней… — Нет… — прошептал он, не в силах вынести её взгляд, полный не страха, а бесконечной, пронзительной жалости и понимания. — Нет! Этого не было! Маг не стал искать плащ или шляпу. Он развернулся и бросился к двери, распахнул ее и выбежал в хлещущий дождь, не обращая внимания на крик, сорвавшийся с ее губ. — Герберт! Подожди! Но его уже не было. Только шум ливня и хлопнувшая дверь. Эбигейл Митчелл сидела в своем кресле, прижав дрожащие пальцы к губам, где ещё горели следы от поцелуя. На щеке осталась влага — то ли от дождя с его лица, то ли… Нет, слёз не было. Не могло быть. В комнате пахло дождём, сыростью и чем-то ещё — электрическим запахом грозы и распада. Она осталась одна. С разбитым миром. С разбитой тайной. С чувством, щемящим в груди. И с губами, опалёнными прикосновением демона, который назвал её пылью. Но он пришёл в дождь, чтобы утонуть в глазах Эбигейл.