ГЛАВА II — Праздник фонарей

В горах Сагири редко бывали ясные ночи. Но иногда... очень редко… небо будто решало приоткрыть себя. Тогда звёзды выходили на тропинки между деревьями, и даже туман замирал от восхищения. Именно в такую ночь — ночь фонарей — родная деревня Амеко задышала по-другому. Ходзуке — это не город. Это не село. Это — дыхание среди бамбука и трав. Деревня утопала в мягких холмах, где деревянные дома стояли плечом к плечу, как семья, а крыши были покрыты чёрной черепицей, старой, но надёжной. К утру каждый двор украшали алые флажки, привязанные к веткам, бумажные шары с кисточками, которые развевались от малейшего ветра и конечно фонари из рисовой бумаги, нарисованные вручную: кто-то писал иероглифы, а кто-то рисовал силуэты журавлей. На центральной площади уже с обеда пахло свежей лапшой с юдзу, сладким жареным тофу, рисовыми колобками данго с пастой анко, и зелёным чаем, от которого кружилась голова — такой он был ароматный. Амеко стояла на циновке у пруда, босиком, и ощущала прохладу под ногами. Она была в нежно-голубой юкате, на которой мама вышила капли дождя, почти незаметные, словно узор виден только, если смотреть с душой. Пояс был бирюзовый, перевязанный по старинному обычаю — как у девочек, которые ещё не выходили замуж. В волосах — тонкая лента, серебряная, как лунный свет. Она держала в руках свой фонарик. Самодельный, немного кривоватый, но… с сердцем. На бумаге — иероглиф «雨». Она вложила туда всё: и дожди, что любила, и чувство, что внутри неё есть что-то большее, чем просто детство. — Не замёрзла? — мама, Хидзука, была рядом. Она выглядела, как дух леса: длинные рукава, лёгкая зелёная юката, волосы собраны косой и украшены живыми цветами. От неё пахло свежей мятой. — Нет, — прошептала Амеко. — Сегодня дождь отдыхает. Мама тихо рассмеялась. А сзади подошёл отец — Тацуо, в тёмной хакама и кимоно без узоров, как подобает скромному мастеру. Его волосы были собраны в пучок, на поясе — нож для ремесла. В руках — деревянная коробка с амулетом. — Держи, — он протянул дочери кулон из дерева, вырезанный в виде волны. — Чтобы помнила, кто ты. — Волна? — Волна не шумит зря. Но если надо — сотрёт берег. — Тацуо улыбнулся и подмигнул Амеко. По площади звучал сямисэн — струны будто стекали в уши. Старики хлопали в ладоши, дети пускали мыльные пузыри. Девочки в ярких юкатах играли в игру с бумажными рыбками, мальчишки запускали волчки. На длинных столах стояли миски с мисо-супом, дымящимся с водорослями и зеленью, шарики онигири, свернутые в форме полумесяца, пирожки с лотосом и сладким каштаном и, конечно, сакурамоти — рисовые лепешки, завернутые в листья вишни, только в этот праздник. Воздух был наполнен запахами, детским смехом и — тёплым светом. Амеко стояла у пруда. Всё внутри неё будто пело. — Ты счастлива? — спросила мама, подходя ближе. — Очень. Мне хочется, чтобы это никогда не кончалось. И тут — тишина. Не крик. Не удар. Тишина. Человек в белом, как будто возникший из воздуха. Не спешащий. Не скрывающийся. Просто — неуместно идеальный среди живых. Мудзан. Он не сказал ни слова деревне. Он смотрел только на Хидзуку. А потом — произнёс: — Твой голос. Такая чистота. Ты могла бы быть вечной. Тацуо шагнул вперёд. Встал перед дочерью и женой. — Уходи, — сказал он. — Мы простые люди. Мудзан коснулся лба Хидзуки. И… исчез. Но с Хидзукой что-то произошло. Её руки задрожали. На коже — серый оттенок. Зрачки расширились, а вены — запульсировали. Она упала на колени. Закричала. А после — разорвала грудь Тацуо когтями. — МАМА?! — закричала Амеко. — БЕГИ! — рявкнул отец, истекая кровью. — АМЕКО, БЕГИ! Она побежала. Спотыкалась. Плакала. Кричала. Фонарики падали в грязь. Крики были повсюду. Свет оборачивался адом. Она упала, ударилась виском. Потемнело. Очнулась — в утреннем тумане. На щеке — засохшие слёзы. В руке смятый бумажный фонарь с иероглифом "дождь". А в сердце — ничего. Пустота.Мир стал другим. Она больше не была «дочкой». Она стала потерей.