Глава 12. Письма через океан (6)

Агнес Репплер: Настоящее письмо... основано на потребности, столь же старой и столь же молодой, как и само человечество, - потребности, которую испытывает один человек в другом.

Tw: Упоминание о недобровольной эвтаназии

*** Декларация Гитлера в рейхстаге, май 1935 года: "Германия не намерена и не желает вмешиваться во внутренние дела Австрии, аннексировать Австрию или заключать аншлюс". *** 17 марта 1938 года Вена Дорогой Стив, Прости, что не написала раньше, со мной все в порядке! Я не понимала, как ты переживаешь из-за всего этого, пока не получила твое письмо. Честно говоря, произошло столько всего, что у меня не было времени написать тебе. Да, Австрия «объединилась» с Германией. Это застало меня врасплох, но не должно было - люди говорили об этом уже несколько месяцев, и Германия довольно ясно выразила свои желания. Были даже разговоры о вторжении - когда канцлер (теперь уже бывший) сказал, что хочет провести референдум, Гитлер мобилизовал войска. Поэтому канцлер взял свои слова о референдуме обратно и в итоге ушел в отставку. Его сменщик, очень явно симпатизировавший нацистам, объявил об аншлюсе. В переводе с английского это означает «присоединение». Я наблюдала за всем этим в газетах и по каналам сплетен, сидя в гостиной моего дяди, когда он закатывал глаза на австрийского канцлера и открыто приветствовал идею немецкого правления. Я чувствовала себя отвратительно. Пять дней назад тысячи немецких солдат и полицейских пересекли границу Австрии и вошли в Вену. Когда они прибыли, я гуляла с Джили, и мы вдвоем стояли на крыльце нашей любимой булочной и смотрели, как огромная масса их марширует по улице. Я думала, что все мои старые романы были выдумкой, но звук тысяч ног, марширующих в такт по булыжникам, действительно похож на гром. В какой-то момент Джили взяла меня за руку и сжала ее так крепко, что у меня побелела кожа. Все вокруг нас ликовали. Итак. Герр Гиммлер теперь возглавляет австрийскую полицию. Я думала, мой дядя расстроится, учитывая, что старый комиссар полиции был его другом, но он, похоже, решил подружиться с Гиммлером. Австрийское правительство приняло закон о воссоединении нашей страны с Германией, и теперь, буквально за два дня, я живу в немецкой провинции. В день аншлюса я хотела остаться с Джили, Францем и их друзьями, чтобы убедиться, что с ними все в порядке, но дядя послал за мной. Когда он вел меня по улице, мы наткнулись на группу людей, заставивших трех мужчин и женщину встать на колени, чтобы отмыть тротуар - на дороге были антианшлюсские граффити. Мужчина и женщина были евреями, и когда мы подошли, один из мучителей наступил женщине на руку. Я шагнула вперед, Стив, собираясь нарушить данное тебе обещание не бить никого по лицу. Но дядя впился пальцами в мою руку и оттащил меня, прежде чем я успела сказать хоть слово. Он тащил меня всю дорогу до своего дома с выражением ярости на лице и целых полчаса кричал на меня. На моей руке остались синяки в виде отпечатков его пальцев. Тот день что-то сделал со мной, Стив. И с тех пор у меня не было ни одной спокойной минуты. Как только было объявлено об аншлюсе, город взбесился: половина праздновала, другая половина, похоже, была арестована. Политики и интеллектуалы, а также евреи. Еврейский банк на соседней улице был закрыт. Я видела, как конфисковывали машины и инвестиции. Франц пока избежал ареста, но его уволили с работы носильщика. Очевидно, его начальник извинился перед ним, когда он это сделал. Другим не так повезло, но мы с Джили были заняты. Ничего противозаконного, не волнуйтесь, но мы помогали людям как бы... исчезать из поля зрения общественности. Тихо закрывали предприятия, продавали вещи, закупали еду, перенаправляли злобу на них. Это в большей степени моя роль - если соседи злятся на то, что у них есть еврей или политически активный (читай: не пронацистский) сосед, я нахожу им другое занятие - как новые немецкие полицейские в районе используют слишком много ресурсов, или как переворот в правительстве повлиял на их налоги. В данный момент мы просто пытаемся обеспечить безопасность людей,но, кажется, совершенно ясно, каким должен быть конечный результат - люди, которым угрожает опасность, должны уехать. Многие люди не хотят этого делать, но совершенно ясно, что все идет именно к этому. Некоторые известные австрийские евреи уже уехали, причем за несколько недель до аншлюса. Они арестовывали и депортировали людей в Германии уже несколько месяцев, и теперь мы - Германия. Может быть, это и уступка тому, чего хочет нацистская партия, но в других местах просто безопаснее. Я спрашивала у Джили о их с Францем планах, но она не хочет уезжать, пока не вывезет всех, кого сможет. Наши планы еще на начальной стадии, и это трудно, поскольку дядя наблюдает за мной как никогда внимательно, но я не собираюсь больше ни секунды бездействовать. Не бить по лицу, а увести людей в безопасное место до того, как они окажутся в положении, когда их заставят встать на колени на улице и будут стирать руки в кровь. Если это то, что я могу сделать, я сделаю это. Разумеется, не передавай это письмо никому. Даже в Бруклине это может быть опасно. Я даже не должна его писать - в Вене сейчас, пока я пишу это письмо, преследуют «политических заговорщиков». Но я доверяю тебе. И мне нужно было сказать тебе это. Мне трудно в это поверить, но я забыла тебе сказать: я снова видела Гитлера, Стив. Только на этот раз он стоял в Вене, на Хельденплац (площадь перед дворцом Хофбург), после своего трехдневного триумфального турне по Австрии. Я не хотела идти, но мой дядя заставил меня. Толпа чуть не плакала от того, как горячо они приветствовали его прибытие. Гитлер назвал объединение Австрии и Германии своим «величайшим достижением». Я не помню почти ничего из этой речи, потому что, стоя на площади, чувствовала себя странно оцепеневшей и неподвижной (и мне было очень холодно), но я запомнила кое что. Австрия - его родина, знаешь ли. Он воспринимает это как возвращение на родину. И когда я стояла на этой площади, окруженная десятками тысяч ликующих австрийцев, я не могла сказать ему, что он не прав. Твоя, Элис. PS: В тот же вечер, когда Гитлер произносил речь, дядя привел меня на другую вечеринку и заставил петь. Только на этот раз среди гостей были немецкие генералы и офицеры, а также пронацистски настроенные австрийские чиновники. Если бы я знала, я бы не пошла. Но я стояла и пела для них, и когда все они встали, чтобы поаплодировать мне, я слышала только восторженные, восхищенные возгласы с Хельденплац. *** 19 марта 1938 года Бруклин Дорогая Элис, Получить твое письмо было большим облегчением - мы читали об аншлюсе здесь, в Бруклине, обо всех арестах и беспорядках, так что радиомолчание с твоей стороны заставило меня изрядно поволноваться. Я знал, что ты наверняка в безопасности, учитывая связи твоего дяди, но я также знаю тебя - ты нечасто попадаешь в неприятности, но всегда помогаешь тем, кто в этом нуждается. Оказалось, я был прав - пожалуйста, будь осторожна, что бы ты ни делала. Я согласен, что помогать Джили и всем остальным, кому можешь, - правильное решение, но будь осторожна. Сегодня я прочитал, что недалеко от Вены открыли новый концлагерь - лучше помогать тем, кому можешь, а не ехать туда. Я уже полчаса сижу здесь и пытаюсь придумать, как убедить тебя вернуться в Бруклин. Тебе уже девятнадцать, ты можешь это сделать. Но каждый раз, когда я придумываю хороший аргумент, я понимаю, что это не сработает. Я знаю, что ты останешься в Вене. Потому что у тебя там теперь есть друзья - не только Джили и Франц, но и все те, с кем ты познакомилась в музыкальном клубе и в чайной, которая тебе нравится. И я знаю, что многие из них - это люди, которых немецкое правительство решило невзлюбить. Поэтому я знаю, что ты останетешься, чтобы помочь им, чем сможешь. Если они хотят уехать, скажи им, чтобы они поостереглись приезжать в Америку - по какой-то ужасной причине конгресс выступает против иммиграции из Европы, особенно евреев. Если бы у меня был способ протащить их в Америку, я бы так и сделал, но у меня нет здесь такого влияния, как у тебя в Вене. Так что просто скажи им, чтобы они подумали о других вариантах. Мне очень жаль, что в твой дом вторглись. Я знаю, что это не то, что они называют, но звучит именно так. Я знаю, что ты полюбила Вену и создала там свое место, и я не могу представить, каково это, когда немецкие сапоги маршируют по улицам твоего дома. И мне жаль, что ты чувствуешь себя одинокой, не празднуя их приезд. Я уверен, что ты не одинока. Но, похоже, сейчас опасно высказывать свое мнение. На этой ноте, собираешься ли ты продолжать петь? Я знаю, что ходили разговоры о том, что ты скоро выпустишь альбом - очевидно, что твой приоритет - обеспечение безопасности людей, но что сказал твой дядя по поводу всего этого? Я знаю, что Элис Мозер собирается помочь людям, но что будет делать Сирена? Честно говоря, я не знаю, что написать. Я в ужасе за тебя. Баки тоже волнуется, я вижу, но он продолжает говорить мне, что страны все время заключают союзы и расходятся, что скоро все уляжется. Думаю, он просто пытается успокоить меня, потому что я вижу, как он просматривает каждый выпуск новостей, как только они выходят. Держи нас в курсе событий, Элис. И если тебе понадобится помощь, обращайся. Возможно, мне удастся наскрести достаточно денег на билет до Вены. Я очень рад, что ты в безопасности. Так держать. Твой, Стив. *** 11 апреля 1938 года Вена Дорогой Стив, Вчера в Австрии прошел плебисцит. Я уже рассказывала тебе о пропаганде в последние несколько недель - кажется, не было ни одного дня, чтобы по радио или на каком-нибудь публичном выступлении не выступал нацист. Иногда они исполняют одну из моих песен, а затем публично заявляют о поддержке аншлюса. Я чувствую себя в такой ловушке - как это случилось? Я не хочу принимать в этом никакого участия. Итак, плебисцит. Чтобы все выглядело «честно», нацистское правительство любезно попросило австрийцев проголосовать за аншлюс и смену правительства. И вот вчера я впервые в качестве австрийского гражданина отправилась в кабинку для голосования. Это было странно - чиновники просто забирали у людей бюллетени, а не опускали их в урну, и я не раз видела, как они смотрели на то, как люди голосовали. Мой дядя пошел первым, и кабинки были очень заняты, так что у меня была минута на размышление, когда я стояла одна в начале очереди. По крайней мере, несколько человек в зале узнали меня (один попросил у меня автограф после этого). Наконец я получила бюллетень для голосования и пошла к кабинке. Стив. Вопрос плебисцита, по сути, звучал так: «Согласны ли вы с воссоединением и голосуете ли вы за партию, возглавляемую нашим лидером Адольфом Гитлером?». Под вопросом был большой круг с крупным словом «За» над ним. Затем в углу бумаги был круг вдвое меньше, обозначенный как «Против». Не знаю, сколько времени я смотрела на бумагу, но я чувствовала, как мое сердце замирает. Ведь до этого момента у меня еще оставалась надежда, что это временно. Но, глядя на этот крошечный кружок в углу бумаги, я понимала, что мое «Против» ничего не значит. И все же я поставила свой крестик в меньшем кружочке и протянула его сотруднику избирательной комиссии. Он даже не взглянул на него. Думаю, часть меня хотела, чтобы он посмотрел. Джили и Франц не были допущены к голосованию, как и все остальные евреи и все арестованные. Сегодня пришли результаты. 99,73% страны проголосовали «За». Твоя, Элис. PS: Прости, что долго не спрашивала о тебе. Мне было... больно. И страшно. Но, пожалуйста, дай мне знать, как дела у всех дома. Думаю, это поможет мне вспомнить, что ещё не весь мир сошёл с ума. *** Отрывок из статьи Роджера Хау «Песня Сирены: взгляд на одного из самых выдающихся музыкантов Европы», 1982 г. Сведения о Сирене до начала войны скудны, сохранилась лишь редкая статья или плакат об одном из ее выступлений. О ее довоенном характере мы узнаем от тех, кто знал или встречался с ней в Вене в то время. Ольга Бруннгейм вспоминает, что она занимала видное место в венском обществе: "Однажды я была на вечеринке с Сиреной - это было еще до войны. Она и ее дядя ходили на множество вечеринок с новоприбывшими немцами". На вопрос о герре Хубере, дяде Сирены,госпожа Бруннгейм машет рукой: "Он был таким же социальным альпинистом, как и все мы. Они всегда были вместе, но я не помню, чтобы между ними была большая симпатия". Она делает небольшую паузу. "Она была хорошенькой, но не слишком увлекалась свиданиями. По крайней мере, я об этом не слышала, а в те дни я слышала практически обо всем. Честно говоря, она казалась довольно... ну, она не особо выделялась для сплетен. Она не была очень откровенной. Но её присутствие ощущалось". "В каком смысле?" спрашиваю я. "В ней было что-то такое... как будто она была кем-то. Это больше проявлялось, когда она пела, как будто именно тогда она по-настоящему раскрывала свое истинное «я». Я редко с ней разговаривала, но когда разговаривала, это всегда было поразительно. Она всегда была справедлива. Она больше слушала людей, чем говорила. Она заставляла вас чувствовать себя хорошо, когда вы с ней разговаривали". Миссис Бруннхейм улыбается и откидывается на спинку кресла. "Наверное, поэтому она и стала такой знаменитой". *** 5 мая 1938 года Вена Дорогой Стив, Я по-прежнему в полном порядке. Здесь все немного успокоилось, но немцы каждую неделю принимают все новые антиеврейские законы, и не проходит и дня, чтобы я не услышала о том, что кого-то еще арестовали или депортировали. Сообщают, что арестовано 3000 цыган. Франц и Джили уже практически скрываются, они начали продавать вещи на черном рынке, чтобы прокормить себя, и продолжают отказываться от большинства видов финансовой помощи, которую я могу им предложить. У других моих друзей дела обстоят не лучше. На прошлой неделе я и еще несколько человек помогли Лии Хейм собрать достаточно припасов и денег для всей ее семьи, и на следующее утро они уехали на первом же поезде. Когда вы идете по городу, вы видите дома-призраки - освобожденные в мгновение ока, пустые и исписанные ужасными словами. В Австрии начали сжигать книги. Я понимаю, что у меня больше друзей, чем я думала, - либо тех, с кем я познакомилась через Джили, либо просто тех, с кем я общалась, пытаясь сбежать от дяди и его позолоченных клеток. Аншлюс сплотил нас - некоторые все еще с законным недоверием относятся ко мне, но в основном у нас хорошая группа, которая работает над тем, чтобы люди были в безопасности и не попали в лапы полиции. Что касается моего дяди, то он, видимо, решил, что сейчас самое время устраивать как можно больше вечеринок. Поначалу я избегала их, потому что теперь они еще больше, чем раньше, наполнены людьми, которых я терпеть не могу. Но вот несколько недель назад один из гостей моего дяди оказался офицером полиции, работавшим под началом Гиммлера. Я пела, мне аплодировали, а после, когда я пыталась напиться как можно сильнее, чтобы дядя не заметил, я услышала, как этот офицер хвастался своему другу, что в тот день они закрыли десять предприятий и что на следующий день собираются закрыть еще пять. После вечеринки я вылезла из окна и побежала к Джили и Францу, и втроем мы смогли передать весть. Мы не успели распространить информацию, но на следующий день, когда полиция прибыла, чтобы закрыть два предприятия, их еврейские владельцы решили не открываться в этот день. Я не смогла помешать полиции закрыть эти предприятия, но в трех других владельцы и некоторые из их клиентов были избиты, а один человек арестован. Этого недостаточно, чтобы что-то исправить или даже защитить людей, но это хоть что-то. В конце концов, от дядиных вечеринок есть своя польза. Так что я иду с ними, и мы продолжаем записывать альбом, хотя мое сердце уже не лежит к нему. Сирена все больше и больше кажется мне чужой. Я рада, что Бруклин в основном остался прежним. Передай мои поздравления Бекке с окончанием школы и Баки с новой работой. В последнем письме ты упомянул, что у тебя кашель - пожалуйста, пожалуйста, успокойся. Если ты упоминаешь о кашле, значит, дело серьезное, и ты знаешь, что нет смысла пытаться справиться с ним. Отдых - лучшее лекарство. Так что больше отдыхай! Твоя, Элис. *** 19 июня 1938 года Вена Дорогой Стив, Похоже, что высокоумные идеи моего дяди не так уж далеки от истины. На теперь есть небольшая сеть, и Франц использует свои старые навыки носильщика. Мне небезопасно писать слишком много подробностей, потому что полиция становится все более параноидальной, и я боюсь, что они могут начать читать почту. Просто поверь, что я в безопасности, Джили и Франц в безопасности, и мы помогаем людям. Небольшой вопрос, я просто хотела спросить, не кажется ли тебе это тоже странным - сегодня, когда я проходила ежегодный осмотр в больнице, они записали некоторые мои данные (кто мои родители и страны их рождения, история инвалидности в семье и т.д.) для "базы данных наследственности". Когда я спросила, зачем, мне ответили, что это обычная процедура. Доктор посмеялся над моим беспокойством и сказал, чтобы я не волновалась, потому что "вы из отличной семьи". Я сказала своим друзьям (тем, о которых дядя не знает), чтобы они пока избегали больницы, на всякий случай. А ты что думаешь? Твоя, Элис. *** Выдержка из книги Вернера Хуго «Евгеническая политика предвоенной Германии» (1978), стр. 89: В аннексированной Австрии генетическая информация большинства новорожденных была задокументирована. Информация о взрослых также вносилась в базы данных «генетической информации», которые дополнялись данными о школах, работодателях и судимостях. Эта политика началась весной 1938 года, и люди, которые не вписывались в нацистский идеологический «тип», отбирались и отправлялись в клиники, такие как венская клиника «Am Spiegelgrund», которая в следующем году начала проводить эвтаназию пациентов. *** Отрывок из статьи «Реальная история фон Траппов» Изабель Монтейт (2016): Семья фон Трапп не бежала от нацистов глубокой ночью, перебираясь через Альпы. Несмотря на то что их идеология не совпадала с идеологией нового нацистского режима, а Георг фон Трапп отказался вывесить нацистский флаг на фасаде своего дома и не стал петь на дне рождения Гитлера, семья просто покинула страну в сентябре 1938 года, отправившись в Италию. Оттуда они отправились в Англию и, наконец, перед началом войны поселились в Соединенных Штатах. *** 28 сентября 1938 года Бруклин Дорогая Элис, Не знаю, получила ли ты два моих последних письма, но я ничего не получал от тебя с начала месяца. Все ли в порядке? Твой дядя не узнал о вашей переписке через Джили, не так ли? Пожалуйста, пиши поскорее, чтобы я знал, что у тебя все в порядке. Твой, Стив.