Глава 14. Письма через океан (7)

Феннел Хадсон: К тому времени, как вы прочтете это письмо, эти слова останутся в прошлом. Меня, настоящего, больше нет.



1 октября 1938 года
 Вена
 Дорогой Стив Роджерс, 

Меня зовут Джили. В прошлом мы общались через Элис, но я подумала, что лучше отправить вам письмо сейчас. Прошу прощения, если я плохо говорю по-английски. Я получила ваши последние три письма, но не смогла их передать. 

Три недели назад Элис не пришла на встречу, на которой должна была быть со мной, Францем и некоторыми нашими друзьями. Такое иногда случается, но на следующий день я заметила, что один из ее концертов отменен. Как я ни старалась, я не смогла увидеть ее в течение следующей недели, хотя узнала, что она в доме своего дяди, возможно, заболела. Сегодня утром я проникла в дом, притворившись швейцаром, пока ее дяди не было дома. Она не больна, и мне удалось поговорить с ней в течение пятнадцати минут, прежде чем слуга задал мне вопрос, и мне пришлось уйти.

 Она рассказала мне, что неделю назад ее дядя сообщил ей, что договорился с отделом пропаганды герра Геббеля о том, что она запишет песню – я не знаю подробностей, но могу себе представить, что это будет за песня. До сих пор Элис не бросала вызов своему дяде – она очень хорошо умеет скрывать свои истинные чувства. Она остается тихой и послушной, но помогает нам, когда может. Но, судя по всему, на эту просьбу она ответила категорическим "нет".

 Элис только сказала, что ее дядя "разозлился", но у нее на скуле был синяк, и она стала очень тихой, когда упомянула об этом. Я думаю, что это соглашение было бы очень полезно для карьеры ее дяди.

 Элис не сдалась, поэтому, ей категорически запрещено выходить из дома - он даже приставил к ней горничную, так что она даже не может вылезти из окна, как обычно. Она вообще отказалась выступать, и он всем говорит, что она больна. 

На этом наш разговор прервался, но она попросила меня написать вам, чтобы сообщить, что с ней все в порядке, но она не может связаться с вами прямо сейчас. Мне очень жаль сообщать вам эту новость.

 С уважением, 
Джили Червеняк

***

6 октября 1938 года
 Вена
 Дорогой Стив, 

Спасибо тебе за быстрый ответ. Я до сих пор не получила известий от Элис, но еще одно выступление было отменено. 

Вы спросили, можем ли мы вызвать полицию – я бы с удовольствием, но они скорее арестуют нас, чем сделают что-либо, чтобы помочь Элис. Ее дядя дружит с Гиммлером, главой всех полицейских сил Германии, и полиция будет ему только сочувствовать. Мы делаем все, что в наших силах – без лишних слов, у нас есть связи в городе, и мы пытаемся узнать больше о ситуации с Элис.

 Я не думаю, что это помогло бы, если бы вы приехали в Вену – вы не говорите на этом языке, вас могут арестовать, и Элис будет только беспокоиться о вас.

Я буду присылать вам новости.

 С уважением, 
Джили Червеняк

***

Отрывок из книги Вильгельма Штайнера "Аншлюс" (2003), стр. 187:

 За девять месяцев, последовавших за аннексией, 130 000 человек бежали из Австрии на законных основаниях или нелегально. Среди них были интеллектуалы и творческие люди Австрии, которые поняли, что нацистская Австрия больше не является для них домом – то ли потому, что они были евреями или каким-то другим меньшинством, то ли потому, что их идеалы просто не могли выжить в такой среде. Ученые, композиторы, кинематографисты, писатели, певцы и актеры - все они бежали из родного дома к более либеральным берегам Британии или Америки. Отто Леви, лауреат Нобелевской премии по медицине 1936 года, был вынужден выплатить свои призовые деньги, прежде чем эмигрировать из Австрии.

***

15 октября 1938 года 
Вена
 Дорогой Стив, 

Это я. Я пишу это письмо одним из кодов, которые мы использовали в детстве, и я очень надеюсь, что ты его помнишь. Отправлять это письмо даже зашифрованным способом достаточно опасно, но… хорошо. На самом деле у меня нет логической причины рассказывать тебе все это. Я просто хочу услышать это от тебя, я полагаю.

 Думаю, Джили объяснила мое внезапное молчание. Я достигла предела, когда мой дядя попросил меня записать пронацистскую песню для герра Геббельса. Даже когда я пою в одной комнате с этими людьми, у меня мурашки бегут по коже, и раньше я делала это, только если могла каким-то косвенным образом помочь своим друзьям.

 Джили также объяснила, как меня наказали, но после ее последнего письма мне удалось сбежать. Моя горничная/надзиратель пошла в ванную, а я воспользовалась случаем и вылезла из окна своей спальни. Я бежала по улицам Вены в ночной рубашке до самого дома Джили. Я провела там ночь, пока (как я позже узнала) мой дядя разыскивал меня с полицией. Мне повезло, что я ничего не рассказала своему дяде о своих друзьях.

 Я не спала. Мы с Джили провели ночь в разговорах. Я была настроена не поддерживать своего дядю и его друзей ни на минуту дольше, что, как я знала, могло означать, что мне придется покинуть страну. Но Джили сказала, что у меня есть выбор: она сказала, что я могу сбежать обратно в Америку, надеясь на доброту своих друзей, или я могу остаться. Я спросила, как я могу остаться, и она сказала, что я могу согласиться со своим дядей и исполнить эту песню. 

Я не могу точно описать тот ужас, который я испытала, когда она это сказала, но я уверена, что ты разделишь это чувство. Джили объяснила: "Я здесь помогаю людям. Я не вдаюсь в подробности, но если бы я уехала, людям, которые здесь живут, было бы сложнее."

Кроме того, если бы я собиралась записать эту песню, мне пришлось бы поехать в Берлин.

 Джили и Франц знают людей, которые приютили троих мужчин – это евреи, которых разыскивает полиция за участие в протестах. Их отправили бы в концентрационный лагерь Маутхаузен на каторжные работы и голодную смерть, а может, и еще чего похуже.

 Идея Джили заключается в том, чтобы я взяла нескольких слуг – скажем, троих – которые сопровождали бы меня в моей поездке в Берлин (мой дядя все равно не любит путешествовать со мной, мы встретимся в Берлине). Моим слугам необязательно сопровождать меня всю дорогу до Берлина, как только мы покинем Вену, – в конце концов, поезда ходят повсюду.

 Кроме того, Джили отметила, что, посетив Берлин и исполнив эту песню перед немецкой элитой, я, без сомнения, услышу кое-что (как я слышала на других вечеринках). Ходят слухи о новых мерах по депортации из Вены, и я, возможно, смогу выяснить правду, стоящую за этим. 

Итак, сегодня утром я вернулась в дом своего дяди. Я сказала полиции, что у меня был жар, и в горячке я убежала, а когда они ушли, я сказала своему дяде, что приду в себя и запишу песню. Он был так взволнован, что поцеловал меня в щеку.

 С моей стороны очень, очень, очень глупо писать тебе это. Но я чувствую, что мне нужно... оправдаться. Как-то. Это эгоистично. Я уже несколько месяцев плыву по течению реки, полной моральных проблем, но сейчас мне кажется, что я достигла устья реки, ведущей к океану. У меня есть шанс сойти на берег и обсохнуть. Но я не собираюсь этого делать.

 Надеюсь, ты понимаешь. Всё это время я размышляла, как так получается, что, будучи всемирно известной певицей, я теоретически обладаю такой властью, но практически бессильна, когда дело доходит до помощи моим друзьям. Открытое выступление против происходящего в Австрии и Германии привело бы лишь к тому, что меня бы избегали или даже арестовали. Но это… это власть, которой ни у кого из моих друзей нет.

 Я не буду в будущем писать так подробно об этом – я не могу, это просто слишком опасно. И я ненавижу, что это распространяется и на тебя. Тебе не стоит так сильно обо мне беспокоиться. Я знаю, я говорила, что не буду от тебя ничего скрывать, но я вынуждена. И если ты будешь ссылаться на это, пожалуйста, пиши каким-нибудь кодом.

 Прости, что я так и не вернулась. Я мечтала об этом, ты знаешь. Мне приснилось, что я вернулась на корабле в Нью-Йорк, а ты, Баки и Том ждали меня в порту. Вы все выглядели точно так же, как когда я уехала, хотя я знаю, что вы наверняка изменились. Я так крепко вас обняла, что у меня заболели руки. А потом ты взял меня за руку и повел домой. 

Мне было так одиноко, когда я проснулась. И единственная причина, по которой этот сон не стал реальностью, – это этот ужасный выбор, который я сделала. Я не могу вернуться. Но я решила, что когда этот кошмар закончится (потому что он должен скоро закончиться – другие страны не позволят Германии продолжать это вечно. Или немцы поймут, что это бессмысленная задача, и откажутся от нее), я вернусь. Я вернусь в Бруклин. Я куплю ателье Матиаса и снова запущу его, буду петь по радио и ходить с тобой в кино каждую субботу.

 До скорой встречи.

 С любовью,
 Элис

***

[Перевод] Вырезка из газеты "The Vienna Times", "Радиопрограмма", октябрь 1938 года

 Сегодня в семь вечера послушайте последнюю мелодию от любимой венской певицы, Сирены: Es lebe das Vaterland [Да здравствует Отечество].

***

18 октября 1938 года
 Бруклин
 Элис,

 Что, черт возьми, ты написала Стиву, смутьянка? У него чуть приступ паники не случился, когда он прочитал твое письмо, но когда я его у него стащил, я, чтоб меня, не смог его прочитать, потому что ты зашифровала его кодом, а он не говорит, что там написано. Говорит, ты велела ему держать это в секрете.

 Он с ума сходит от беспокойства, Элис. Ходит взад-вперед по своей квартире, пропускает работу, прогрыз дыру в губе. У меня чуть ли не появилось желание купить билет в Австрию, чтобы притащить тебя обратно за ухо и заверить его, что с тобой все в порядке. 

С тобой все в порядке, ведь так? Лучше бы так и было.

 Баки.

***

22 октября 1938 года
 Бруклин
 Дорогая Элис,

 Спасибо, что позволила мне все объяснить Баки, он пытался вытянуть это из меня с тех пор, как я получил твое письмо, и, как ты знаешь, он может быть очень надоедливым. Сейчас он, конечно, волнуется, но, похоже, он представлял себе гораздо худшее.

 Прости за мое последнее письмо. Я был в панике, когда писал его, я не хотел, чтобы это так прозвучало. Думаю, я понимаю, что ты написала о чувстве бессилия – я действительно ничем не могу тебе помочь, не так ли? Я ненавижу это.

 Но в своем последнем письме ты сказала, что ты в безопасности, что ты осторожна, и я тебе доверяю. Я пойму, если ты не сможешь мне ничего рассказать. Судя по всему, это было всего один раз, так что я надеюсь, что с этого момента ты сможешь не высовываться.

 Я даже не знаю, что говорю. Просто, пожалуйста, будь осторожна. Если тебе приходится идти на риск, будь умной. Я знаю, что это звучит глупо с моей стороны, но худшее, что может со мной случиться, - это удар в челюсть.

 В прошлый раз я не ответил на последнюю часть твоего первого письма, о твоей мечте. Я уверен, что и с Германией все это тоже скоро уладится – это всего лишь поездка парня за власть, а они всегда заканчиваются. Так что, когда это произойдет, я буду ждать твой корабль в порту.

 Тогда увидимся.

 С любовью,
 Стив.