Глава 16. Письма через океан (8)

Вирджиния Вулф: В твоих письмах есть что-то такое, чего мне не достичь. Неожиданное, словно выходишь из-за угла в розовом саду и обнаруживаешь, что еще светло.

6 ноября 1938 г. Бруклин Дорогая Элис, Я рад, что дела более-менее пришли в норму, но заметил, что ты почти не упоминаешь свои последние концерты или что-то, связанное с дядей. Знаю, ты говорила, что не можешь многое рассказать, но хотя бы скажи, что все в порядке? Ты ведь не затеваешь ничего грандиозного, правда? Прости за короткое письмо, сейчас зима, и я, конечно, снова заболел. Баки только что пригрозил вырубить меня, если я не пойду спать, так что, полагаю, спокойной ночи. Твой, Стив

***

8 ноября 1938 г. Вена Дорогой Стив, Тебе не стоит беспокоиться, я не пишу обо всем этом, потому что презираю это и не хочу об этом думать. Что касается "затевать что-то грандиозное", то на этом фронте ничего нет. Просто стараюсь, чтобы люди были сыты. Жаль, что ты неважно себя чувствуешь – не забывай пить тот чай, что я тебе отправила на день рождения! Он поможет. Я тоже напишу короткое письмо, потому что немного обеспокоена. Вчера еврейский юноша, живущий в Париже, застрелил немецкого дипломата. Сегодня немецкое правительство запретило всем еврейским детям посещать школы, запретило всю еврейскую культурную деятельность и прекратило выпуск еврейских газет. Им также запрещено владеть оружием. Полиция в Вене нервничает больше обычного, город кипит, и я хочу отправиться проверить Джили и Франца. Надеюсь, все утихнет, и правительство скоро отменит запреты – я не понимаю, как они могут просто все это запретить и делать вид, что людей, живущих здесь, не существует. Твоя, Элис.

***

[Перевод] Выдержка из телеграммы начальнику полиции от шефа гестапо Генриха Мюллера, 9 ноября 1938 г.:

В кратчайшие сроки по всей Германии будут предприняты действия против евреев, и особенно против их синагог. Вмешиваться в это не следует.

***

11 ноября 1938 года Вена Дорогой Стив, Я в порядке. Кажется, в последнее время я постоянно тебя в этом уверяю, но я хочу, чтобы ты знал, что со мной все хорошо. Все, о чем ты спрашивал, правда. Немецкий дипломат, которого застрелили, умер два дня назад, и вся страна просто взорвалась. Накануне я проведала Джили и Франца. Они были напуганы (хотя и старались это скрыть), но в безопасности. А потом вечером 9-го, когда я сидела дома и писала песню, я услышала звуки бьющегося стекла. Примерно в то же время позвонил мой дядя. Он вошел в мою комнату и сказал, чтобы я никуда не выходила – он снова велел горничной присмотреть за мной – а потом ушел неизвестно куда. Могу только представить худшее. Из моей комнаты не самый лучший вид, но шум города снаружи был ужасающим: звон разбитого стекла, крики, сирены. Я подумала, может, началась драка, но звук шел отовсюду. Я попросила горничную принести мне воды, а затем выбралась через окно. Стив, мне трудно это описать. Это была не драка. По всей Вене группы мужчин бегали по улицам, разрушая все вокруг. Спускаясь на улицу, я увидела, как одна группа подбежала к витрине магазина, разбили окна, а затем забрались внутрь, чтобы разграбить его. Я бросилась в другую сторону, к дому Джили и Франца. Я пробежала три квартала, прежде чем поняла, что объектами грабежа были исключительно еврейские магазины. Мужчины разбивали окна, рвали мебель и картины, поджигали дома. Спустились сумерки, и в небе мерцало оранжевое зарево. Я слышала крики. В одном квартале от дома Джили я пробежала мимо синагоги, стены которой охватило пламя. В конце улицы я увидела пожарных и даже облегченно вздохнула, но когда подошла ближе, поняла, что они просто сидят и смотрят, как здание сгорает. Я не знала, что делать, Стив. Я просто продолжала бежать. Я нашла Джили и Франца у них дома – слава богу, туда еще никто не добрался – с их друзьями. Я сказала им одеться и идти со мной. Я не буду слишком много рассказывать о нашем путешествии по городу. Я никогда в жизни не была так напугана, с этими группами мужчин, пробегающих мимо нас, криками и воплями в воздухе. Нас остановила группа людей, но, увидев меня, они либо узнали меня, либо решили, что я не еврей, и разрешили идти дальше. По пути мы подобрали еще людей: трех девушек-подростков, разлученных с родителями, пожилую пару, которую избили, и молодую семью. Я видела знакомые лица, разбивающие витрины и поджигающие здания. Другие отступали в свои дома со слезами на глазах. Воздух пах дымом, а отблески огня играли на битом стекле, разбросанном по улице, превращая ее в реку пламени. Я упала однажды, приземлившись руками на осколки стекла. Я вытащила их все, но теперь мои руки обмотаны бинтами. Ощущение стекла, впивающегося в кожу той ночью, сделало все внезапно, поразительно реальным. Я привела нашу небольшую группу испуганных людей в Академию музыки. У меня есть ключ от одной из репетиционных комнат, поэтому мы проскользнули через боковой вход и спрятались там на ночь. Думаю, никто не спал. На следующее утро нас нашел друг и сообщил, что опасность миновала. Я проводила Франца и Джили обратно к их дому, который, к счастью, не пострадал. Они живут спокойно. Но следы произошедшего накануне вечером были видны по всему городу. И до сих пор видны. Даже сейчас, глядя в окно, я вижу граффити, нацарапанные на стенах зданий, и заколоченные окна. Синагога в трех кварталах отсюда – просто выгоревшая оболочка. Люди ходят по улицам так, будто боятся собственной тени. Я не осознавала до того утра, что насилие, которое мы видели в Вене, отозвалось повсюду в Австрии, Германии и Судетах. Оно было санкционировано немецким правительством, начато полицией и продолжено гражданами. В Австрии было убито 27 человек. Бесчисленное множество других были арестованы и отправлены неизвестно куда. Более того, правительство наложило штраф на еврейскую общину. Я в безопасности. Но мне очень, очень страшно, Стив. Я знала одного из погибших – он был другом моего знакомого, жил в соседнем пригороде. Это мог быть Франц. Единственное утешение – я не одна такая испуганная. Все больше людей осуждают произошедшее. В правительстве, конечно, все это поддерживают, но как будто те, кто был с ними согласен, наконец-то осознали, к чему ведет вся эта ненависть. И они в ужасе от этого. Священник в католической церкви на нашей улице открыто осудил погромщиков. Так что из той ночи я извлекла некоторую надежду. Я знаю, другие страны уже осуждают это, так что, возможно, этого достаточно. Возможно, это станет поворотным моментом, самым темным днем. А пока я буду оберегать своих друзей как никогда раньше. Мой дядя даже не заметил, что меня не было. Он вернулся на следующее утро после меня, пропахший дымом. Он назвал ту ночь "Хрустальной ночью", что, как я вскоре поняла, было ее официальным названием. Он говорил это с гордостью. Пиши скорее, о чем-нибудь обычном. Твоя, Элис.

***

13 ноября 1938 года Бруклин Дорогая Элис, Кажется, я постоянно волнуюсь за тебя в последнее время, но снова с облегчением выдохнул, увидев свое имя и адрес твоим почерком на конверте. Мне очень жаль, что это случилось с твоим домом, Элис, и что ты и твои друзья оказались втянуты в это. Не могу представить, каково это было. Береги руки, я как-то подхватил пару неприятных инфекций, и с ними не очень-то весело иметь дело. Мы с Баки сегодня прочитали, что запреты для евреев не отменяются, и что все еврейское имущество передается арийцам. Это как-то касается твоих друзей? Но ты просила, чтобы я рассказал о чем нибудь обычном. Здесь, в Нью-Йорке, становится очень холодно, я выхожу на улицу в двух пальто и шарфе и все равно чувствую себя ледышкой, когда возвращаюсь в квартиру. Все сходят с ума, потому что в ночь перед Хэллоуином на канале CBS показали радиопостановку под названием "Война миров" (помните, мы читали эту книгу в школе?), и некоторые слушатели были в шоке. Очевидно, некоторые из них подумали, что на самом деле происходит вторжение марсиан. Вызвали полицию, все разозлились, и теперь все хотят, чтобы на станцию наложили запрет. Мы с Баки пропустили передачу, так как он учил меня боксировать в спортзале, но Баки нравилось выводить людей из себя по этому поводу. Все время подбегает к окну и кричит: "Смотрите! Инопланетяне вторгаются в Нью-Йорк!" Он думает, что он такой забавный. Я знаю, ты просила говорить о нормальных вещах, но в последнее время все больше появляется объявлений о наборе в армию. Меня даже наняли нарисовать маленькое объявление для газеты. А теперь мне пора приниматься за работу. Позаботься о себе. Я очень рад, что с тобой все в порядке. С уважением, Стив.

***

20 ноября 1938 года Бруклин Дорогая Элис, Я рад, что ты смогла позаботиться о вещах своих друзей. Мне жаль, что это было необходимо с самого начала, но лучше, чтобы их вещи достались тебе, чем незнакомцу. Не расстраивайся из–за того, что ты не можете сделать больше - ты и так делаешь так много. Помни, что нужно быть в безопасности. Из обычного: сегодня вышел фильм с Нэнси Дрю. Мы с Баки сходили на него, чтобы вспомнить старые добрые времена, и потому что ты не сможешь его посмотреть из-за того, что он запрещен в Германии и Австрии. Понятия не имею, почему его запретили. Я слышал, что в Голливуде ведется постоянный учет евреев, возможно, кто-то из них участвовал в съемках. Очень жаль, ведь это отличный фильм. Тебе бы он понравился, Элис. Он во многом напоминает мне тебя. Я вспомнил, как ты с жадностью поглощала эти книги, когда была ребенком, сидя на крыльце или свернувшись калачиком в задней комнате ателье. Нэнси тоже во многом напоминает мне тебя; вот что нужно сказать о настойчивости. Когда ты вернешься, мы посмотрим следующий фильм с Нэнси Дрю. Тогда и увидимся. С уважением, Стив.

***

Уолтер Копленд Перри: Песня сирен, хоть и неотразимо сладкая, была не менее печальной, чем сладкой, и окутывала и тело, и душу в смертельную летаргию, предвестницу смерти и разложения.

***

4 января 1939 года Вена Дорогой Стив, Мы нашли Франца. Как ты знаешь, мы искали его уже два дня, проверяя все возможные варианты; никто в музыкальном клубе его не видел, его черные рынковые контакты не слышали о нем, даже его кузены в Инсбруке не имели никаких зацепок. Многие думали, что его арестовали и депортировали. Но поздно ночью Джили вспомнила, что Франц иногда приносил ей цветы. Мы начали искать в местных цветочных магазинах. Мы нашли его в переулке за театром Штадткино, в ста ярдах от цветочного киоска. Он застрял в узком пространстве между зданиями, и мы, возможно, не заметили бы его, если бы не смятый букет цветов прямо у входа. Он был замерзшим, кровь блестела красным вокруг его головы. Мы смогли узнать его только по одежде. Джили крепилась эти два дня, неустанно продолжая поиски. Но когда мы увидели его, зажатым в этом крошечном пространстве, она упала на колени в снег и сломалась. Она била кулаками по кирпичам здания, пока ее костяшки не стали кровавыми, и кричала так громко, что мне пришлось закрыть ей рот рукой. Тогда она перестала бороться и схватила меня. У меня до сих пор синяки от того, как сильно она держалась за меня. Мы стояли на коленях в этом вонючем переулке, снег пропитывался нашей одеждой, пока Джили плакала и задыхалась. Она не смотрела на Франца, но с моего ракурса, держа ее, я не могла смотреть в другую сторону. Он больше не выглядел как человек, Стив. Это у него отняли. После того, как прошло почти полчаса, Джили вдруг перестала плакать. Она отстранилась, и я увидела, что она успокоилась. Джили всегда была крепкой, прагматичной, но я никогда не видела ее такой. Она была твердой, как сжатый алмаз: сверкающей и неразрушимой. «Нам нужно уйти», — сказала она. Мы обе знали, что нужно делать. Мы ушли и анонимно вызвали полицию, чтобы они забрали тело. Джили больше никогда не увидит Франца. Если она обратится в полицию, чтобы организовать его похороны, это только привлечет к ней лишнее внимание и может закончиться арестом или депортацией. Возможно, именно они его и убили. Государство похоронит его в безымянной могиле или сожжет. Я пишу это из дома Джили. С тех пор как мы вышли из переулка, она почти не говорит и не пролила ни слезинки. Однако она выглядит очень уставшей. Я пою ее чаем и держу за плечи, пока она сидит в молчании. В доме так холодно без Франца. Они были женаты всего полтора года, но он раскрыл в Джили лучшие качества – он был добродушным шутником, а она – строгой валькирией. Она не получит справедливости для него. По крайней мере, не в этом мире. Даже я не могу ей в этом помочь. До сих пор все это касалось незнакомцев. Мне было не все равно, но все, что я делала, было направлено на защиту людей, которых я на самом деле не знаю. Я не смогла им помочь, и теперь не смогла помочь Францу. Я все время вспоминаю ту ночь в Бруклине, когда увидела, как те мужчины нападают на Маттиаса. Я никогда серьезно не думала о том, что могло бы произойти, если бы я не спустилась с крыши. До сих пор я была скрытной, как подросток, прячущий свои поступки от родителей. Я больше не могу оставаться этим подростком. Я должна быть двумя людьми. Сирена, в своей позолоченной клетке с патриотическими песнями и сверкающими вечеринками. И Элис – обычная девушка, которая прячется в тени ослепительной славы Сирены. Я думаю, что отправила тебе фото с свадьбы Франца и Джили в прошлом году. Можешь нарисовать Франца для меня? Я хотела бы что-то подарить Джили, когда мы соберемся через несколько дней. Твоя, Элис.

***

6 января 1939 года Бруклин Дорогая Элис, Мне так жаль. Я едва знаю, что сказать, я то злюсь, то грущу, то прихожу в ужас, то пугаюсь. Франц казался мне действительно отличным парнем, я знаю, как вы были близки с ним. Я хотел бы однажды встретиться с ним. Я прикрепил его портрет. Надеюсь, все в порядке. Я не могу поверить, что ничего нельзя сделать с его убийством – неужели нет никого, кто занялся бы этим делом? Частный детектив или что-то в этом роде? Передай мои соболезнования Джили. Она не заслужила ничего из этого. Считай, что это письмо - мой способ угостить тебя чашечкой чая и обнять. Я злюсь за Франца, за Джили и за тебя, но больше всего я просто хочу убедиться, что с тобой все в порядке. Напиши в ближайшее время. С любовью, Стив.