3

мама мам я хочу домой только дом снесен или дом не мой Эм Соловъева Один в каное — У мене немає дому

      Размазывающиеся пейзажи мелькали за окном, когда Малфой зашёл в тесное пространство тамбура, пытаясь выдохнуть забитый в лёгких воздух и перевести дух.       Он практически ненавидел себя за то, что не предвидел этого заранее. Не сложил в уме дважды два, игнорируя очевидное.       Конечно, этот старый маразматик не мог назначить его главным старостой просто так. У всего всегда есть причина.       Он решил поставить ему в пару лохматую Грейнджер.       Умно.       Малфой помнил, как удивление смыло его гигантской волной цунами, как только он напоролся взглядом на её бледное лицо. Кажется, она охуела не меньше него, но старалась этого не показывать, в отличие от её дружка, у которого, видимо, было на одну хромосому больше. Малфой сам не знал, почему участвовал во всех детсадовских разборках. Наверное, чёртов рефлекс. Но одна реакция Уизела и его охуевшее конопатое лицо были способны сделать день лучше.       И, возможно, ему бы морально полегчало (только начавшийся день с самого утра острой лебёдкой наматывался на шею), если бы не эта хуева Грейнджер.       От одной мысли, что его повсюду будут преследовать эти два больших карих, насквозь пропитанных любопытством блюдца, его затошнило.       И дело было не в крови и прочей хуйне, из-за которой так трясся Волдеморт. Он давно перерос эти детские игры и попытку впихнуть кричащую разнообразием цветов радугу в узкую схему двух полярностей — чёрного и белого.       Дело было в его просчёте (учебный год ещё не начался, а он уже проебался). Просчёте, который потенциально мог подорвать каждый его шаг.       Въевшаяся в кожу татуировка, спрятанная под рукавом пиджака, напомнила о себе сильным зудом.       Он не имел права на ошибку.       Ему был нужен в пару кто-то безопасный. Нейтральный, как Швейцария. Какой-нибудь обкурыш с Пуффендуя или ботаник с Когтеврана. Ему не нужна поблизости ищейка, роющаяся в его грязном белье и засовывающая свой длинный нос в каждый пыльный угол. А в том, что Грейнджер первым делом возьмётся разведывать о предназначенной ему роли в их импровизированной шахматной партии, он не сомневался.       Грейнджер была идеальной кандидатурой. Они не могли подсунуть к нему Поттера или Уизли, учитывая важность представительства обоих полов. Да и вряд ли бы кто-нибудь из них выжил, запри их кто-нибудь в одном пространстве больше чем на пару минут. Кроме того, Грейнджер была умна, как бы он ни хотел себе в этом признаваться. Умнее Уизела и Шрамоголового вместе взятых. И ей ничего не стоило сопоставить несколько фактов в своей сочащейся знаниями голове, расправившись с этой задачей, как она расправляется с затейливыми крючками рун.       Именно поэтому он решил начать с нападения. И вряд ли она удивилась этому факту. По крайней мере, ничем этого не показала, раздражая своей грёбаной гриффиндорской смелостью в этом ужасно тесном коридоре. Даже не повела бровью. Не ошпарила злостью.       Конечно, она никогда не загоралась адским пламенем от его колкостей, как её ограниченные дружки. Не настолько (хотя он всё ещё помнит её хлесткий удар, едва ли не сломавший его нос). Но тень ярости или раздражения всегда читались в её глазах, которые сегодня были пустыми. Он чувствовал эту пустоту почти физически, когда избивал своим взглядом острые черты её лица, желая вызвать в ней хотя бы какую-нибудь тень страха или паники. Хотя бы раздражение.       И это было странным. Малфой не читал в её взгляде ничего. Абсолютно. Словно заглядывал в бездну. И это обескураживало, мешая строить дальнейшие планы.       Он знал, что она не согласится так просто, но несмотря на это в его истерзанном кошмарами подсознании тлела надежда, что Грейнджер не припрётся на эту встречу с желанием исполнять свои первые обязанности.       Драко не хотел тратить своё бесценное время на устранение грязнокровки, которое и без того утекало сквозь пальцы.       Малфой практически видел, как мелкие песчинки слишком быстро сыпались из одной чаши часов в другую, скалясь и угрожая неизбежным.       Драко достал пачку сигарет и отсыревший коробок спичек.       Дурацкая маггловская привычка, прилипшая к нему, как к старшекурсникам прилипают обзаводящиеся на рынке взросления первыми намёками на женские формы четверокурсницы.       Он даже не помнил, когда это случилось в первый раз. Кажется, в прошлом году, когда он по ошибке впервые набрёл на маггловский квартал серого Лондона, оттягивая возвращение домой, как маленькие дети оттягивают пить особенно горькое зелье. Малфой брёл по тесным улочкам, чувствуя, как капли дождя смывали с него долгий день, зацепившись глазами за тлеющий, осыпающийся седым пеплом в сумерках огонёк. Какой-то маггл неспеша курил, спрятавшись под алым навесом, и эта неспешность, исходящая из каждого плавного движения его руки, казалась такой привлекательной, что ему непременно захотелось попробовать.       Именно тогда, сидя на обшарпанной скамейке в заброшенном парке Лондона и закуривая свою первую сигарету, он подумал, что Мэнор на самом деле давно перестал быть его домом. Волдеморт захватил его, омрачая каждое из его воспоминаний. То, как мягкие руки матери обнимали его, поддерживая, когда он второкурсником свалился с метлы и разочаровал отца, или третьекурсником был ранен безмозглым Клювокрылом. То, как запахом мандаринов и терпкого глинтвейна заполнялись длинные коридоры, напоминая о приближении рождества. То, как летом Нарцисса работала в саду, ухаживая за розами, и Драко помогал ей, всегда царапаясь об острые шипы, но никогда этого не показывая. Всё это. Каждое воспоминание было отравлено змеиным ядом Волдеморта, по-хозяйски расхаживающего в их переставшей быть уютной гостиной и шипящего Драко об оказанной его семье «чести».       У Драко Малфоя не было дома. Уже нет.       С тех пор курение стало его ритуалом. Давало немного времени. Мир словно сводился к сжатой губами, горчащей на языке сигарете, напоминающей о том, что жизнь, как и она, имела привкус дерьма. Но брошенный на землю окурок, медленно тлеющий в темноте, всегда давал надежду, что дерьмо имело свойство заканчиваться, как минимум для передышки. До того, как жизнь снова засунет в твои зажатые зубы сигарету. До нового привкуса, разъедающего слизистую никотина в глотке.       Ёбаный круговорот дерьма в природе.       Малфой зажал зубами сигарету, параллельно поджигая спичку, огонь которой на несколько секунд освещал темноту тамбура. Делая медленную затяжку, он почувствовал, как никотин лентами дыма проникает в лёгкие.       — Я думала, что за лето ты отказался от этой привычки, Драко, — протянула Пэнси, появляясь из ниоткуда. Он настолько погрузился в свои мысли, что даже не услышал мягко открывающуюся дверь. Её хуева способность находить его везде, как будто прилепила на него светящийся крест заклинанием флагрейт с возможностью отследить его в любое время. — Ненавижу этот запах гари.       Драко едва ли сдержал порыв закатить глаза, когда она остановилась рядом, касаясь плечом его плеча, и сладкий флёр её духов (иногда его было столько много, что от него кружилась голова) наполнил воздух, смешиваясь с едким запахом никотина.       Он не скрывал от неё эту привычку. Больше нет. Она застукала его за курением, когда он был разбит после очередной встречи Пожирателей в саду Малфой-Мэнора (он был уверен, что поставил скрывающие чары), схватила за другую, не сжимающую сигарету руку, легко сжав её в так необходимом ему жесте поддержки, и никак это не прокомментировала.       Зато сейчас не теряла возможности сказать, как её тошнило от этого запаха, всё равно оставаясь рядом с ним во время процесса. Чёртова мазохистка.       Пэнси мягко коснулась зажимающей коробок спичек руки, вытаскивая его из крепко сжатых пальцев. Достала одну спичку, чиркая и поджигая её, и смотрела, как она медленно догорала, снова кутая их в безопасную темноту.       — Всё-таки в магглах есть что-то от первобытных людей, — лениво протянула она покрытым ржавчиной пренебрежения тоном. — Добывать огонь таким способом…       Драко не разделял её неприязни. Наоборот. Он любил смотреть на ярко загорающуюся шляпку спички, медленно превращающуюся в обугленное ничто всего лишь за пару секунд.       Так похоже на его жизнь.       Они оба обернулись на протяжный скрип, когда в и без того тесное пространство тамбура втиснулся Забини. Малфой бросил тлеющий окурок на пол, попутно вставая на него вычищенным ботинком, прежде успевая коснуться кончиками нескольких пальцев мерцающего пепла.       — Я, блять, даже не знаю, когда хуев тамбур успел стать слизеринской гостиной, — раздраженно протянул Малфой, сжимая зубы от пульсирующей боли в руке.       — Кто успел испортить Малфою настроение? — лениво спросил Забини, облокачиваясь о противоположную стену. — И почему воняет так, будто здесь заперли кучу соплохвостов?       — Драко поставили в пару гриффиндорскую грязнокровку, — сказала Пэнси, игнорируя его второй вопрос.       Малфой услышал протяжный свист, который часто служил ответом Забини на особенно грандиозные новости.       — Охуенный трофей, я считаю, — ухмыльнулся Блейз. — Хотя это было ожидаемо. Только не говори, что не подумал об этом заранее.       — Представляешь, нет. Был занят выбором подходящего галстука к первому дню, Забини, — зло ответил Малфой, чувствуя, как раздражение вылизывало каждую напряжённую мышцу. Иногда он ненавидел их за честность. За возможность ткнуть его в своё же дерьмо, как тыкают безмозглого нашкодившего щенка. Но это было способом их выживания. Их жизненной необходимостью. Эта открытость. И ему не оставалось ничего, как быть им за это благодарным.       — Что ты будешь с этим делать?       — Заставлю её отказаться.       — Отказаться? Грейнджер? Мы точно говорим об одном и том же человеке?       — Либо дай мне совет получше, либо отъебись. У меня нет времени.       — Просто дай знать, если у тебя ничего не получится. Мы обязательно что-то придумаем.       Малфой устало кивнул, массируя воспалённые от бессонницы глаза, чувствуя, как мягкая рука Пэнси легла на его покалывающее от напряжения плечо.       — Паркинсон, ты не боишься, что ему в пару вместо Грейнджер поставят пышногрудую блондинку с Пуффендуя? — спросил Блейз, решая разрядить обстановку.       — Плохо ты знаешь своего друга, Забини. Блондинки не в его вкусе, — самоуверенно ответила Паркинсон, оставляя на скуле Малфоя смазанный поцелуй. — Пойдёмте, мы скоро будем на месте, а от возможности задохнуться в этой тесной консервной банке нас отделяет отсутствие Нотта, который обязательно припрётся, если мы останемся здесь дольше пары секунд.       Малфой оттолкнулся от стены, нащупывая в темноте запястье Паркинсон, пряча обожжённую руку в карман брюк.       Это будет длинный день, но он обязательно закончится, как быстро в купленных им измятых пачках заканчивались маггловские сигареты.

***

      Гермиона смотрела в окно, провожая взглядом политые соком солнечного света деревья.       Приближение осени ещё не чувствовалось, и казалось, что природа наслаждается продлёнными летними днями, прежде чем будет поглощена водоворотом нескончаемых дождей, которые в конечном счёте на пять долгих месяцев выполощут из неё всю жизнь, лишая всех красок.       Оставалось надеяться на то, что ей удастся застать новое зарождение жизни.       Она всем сердцем любила смотреть на эту дорогу, за пять лет ставшую ей родной. Запомнила почти каждый мазок этого пейзажа, и была способна воплотить его на полотне, если бы умела рисовать. Пейзажа, который она видит в последний раз. Шестой.       Уезжая из Лондона, она никогда не чувствовала, что покидала свой дом (наверное, только сейчас, зная, что вряд ли туда вернется). Скорее, что к нему приближалась. Она обожала стены Хогвартса, пропитанные чувством безопасности.       Помнила, как чувство восторга сшибло её с ног, когда она впервые увидела упирающиеся в небо величественные шпили. Помнила, как ощутила себя закупоренным в янтарь истории насекомым — настолько маленькой по сравнению с этой величественной махиной она себя чувствовала. Маленькой и одинокой. Ещё чужой.       И вся эта палитра эмоций возвращалась к ней, закольцовывая историю.       Она снова чувствовала себя так, возвращаясь туда в последний раз.       — Всё в порядке, Гермиона? — услышала она тихий знакомый голос, проходящийся наждачкой по её истерзанному сердцу. — Ты выглядишь немного усталой.       Гарри.       Грейнджер с силой прикусила щёку, приклеивая к потрескавшимся губам улыбку, прежде чем к нему развернуться. Она впервые за долгое время всматривалась в черты его лица, понимая, что очень по нему соскучилась. Гермиона практически перестала узнавать в нём мальчишку. За длящееся для неё бесконечность лето он очень возмужал, и весящий тонну ком застрял у неё в груди, когда она подумала о том, что стало причиной его преднамеренного взросления и сколько потерь ему ещё придётся пережить.       Какие потери.       Гермиона тяжело вздохнула, надеясь, что Гарри этого не услышал. И улыбнулась ещё шире.       — Да, я просто плохо спала.       Ложь.       Гарри ответил ей улыбкой, немного склоняя к плечу голову. Они давно не разговаривали вот так. Наедине. Не выясняя причин. И, наверное, только Всевышний знал, сколько подобных возможностей спокойно поговорить у них осталось.       — Переживаешь из-за новой должности?       — Немного, — врала она, — не каждый раз получаешь привилегии знакомить первокурсников с Хогвартсом.       — Ты же знаешь, что у них не будет возможности в него не влюбиться?       — Знаю, — прошептала Гермиона, всё ещё разглядывая его испещрённое усталостью лицо, — у них нет шансов.       — Рон сказал мне, что Дамблдор поставил тебе в пару Малфоя. Ты точно не передумала?       — Хватит его демонизировать. Он всего лишь мальчишка. Рон как всегда преувеличивает. Вам пора повзрослеть.       — Я думаю, ты понимаешь, что речь давно не идет о преувеличениях, — ответил Гарри, хмурясь, намекая на нависающую над ними грозовую тучу войны.       — Я знаю. И буду начеку. Не волнуйся.       — Если он хоть пальцем тронет тебя…       — Я скажу тебе об этом первому, — оборвала Гермиона, зная, что его нравоучения могут длиться часами, и ей бы не хотелось тратить на это ограниченное количество отведённых ей минут. — Обещаю.       Ложь.       Они молчали несколько долгих секунд, вслушиваясь в стук железных колёс, вторящий стуку их усталых сердец.       — Мы по тебе скучали. Рон очень переживал. Постарайся больше не пропадать, пожалуйста.       Гермиона кивнула, стараясь остановить загнанный бег сердца и кипящие, разъедающие сетчатку глаз слёзы.       — Не пропаду.       Очередная ложь. Ещё немного практики, и она станет виртуозной лгуньей. И сердце перестанет так яростно кровоточить, а губы разъедать от вранья.       По крайней мере, она надеялась.       Гарри раскрыл руки для объятья, и Гермиона бросилась к нему, кутаясь в его тепле, чувствуя, как ощущение дома накрыло её с головой.       Дома, который у неё отберут.       Как всегда отбирали.       Грейнджер с силой попыталась заставить себя отлипнуть от Гарри, вжимаясь в него всем телом долгую минуту. Наконец делая шаг назад, мягко ему улыбаясь. Родной запах скошенной травы и шоколадного печенья Молли всё ещё стоял у неё в носу, даря обманчивое ощущение умиротворения, которое ей вряд ли ещё удастся испытать.       — Пойду посмотрю, как дела у Джинни. Удачи тебе сегодня, — прошептал Гарри напоследок, целуя её в лоб.       Она могла собрать силы только на короткий кивок головы, чувствуя себя маленьким болванчиком. И снова улыбнулась. Почти искренне.       За всё лето в её жизни не случалось столько улыбок (пусть и немного фальшивых), сколько за время их короткого разговора, и одна мысль об этом свинцовым кулаком ударила её в грудь.       Когда Гермиона снова повернулась к окну, то увидела, что кто-то невидимый дорисовал на бирюзовом небе чёрную кляксу тучи.       Такую же чёрную, как темнота, к которой она приближалась.       И, наверное, ей стоило минимизировать подобные встречи, потому что они заставляли её об этом забыть.

***

      Они прибыли на место, когда сумерки набросили на небо чернеющее полотно темноты.       До этого погружённая в молчание станция быстро наполнилась переполненными эмоциями школьниками, и сонное пространство наконец-то ожило.       Гермиона слышала нарастающий шум в тесном коридоре вагона, когда первокурсники выходили из купе, распределяясь по парам. Все эмоции от новизны происходящего не могли уместиться в их маленькие тела, вырываясь восторженными криками. Многие уже успели перезнакомиться друг с другом, жадно обсуждая свои предположения о предстоящем распределении.       Грейнджер нащупала пальцами заранее прикреплённый значок.       Главная староста.       Когда-то она очень ждала этого дня. Представляла, как будет рада заразить первокурсников воодушевлением и восторгом.       Сейчас она не чувствовала ничего, кроме вылизывающей тело усталости, и эта формальность была последней, что ей придётся пережить за этот длинный день.       Грейнджер чувствовала, как тяжёлый взгляд ударил её в спину, оставляя физически ощутимые гематомы, и не надо было разворачиваться, чтобы понять, кому он принадлежал.       Она надеялась, что Малфой не думал всерьёз, что его жалкая угроза заставила бы её передумать.       Гермиона жестом показала ребятам двигаться за ней, выходя из душного вагона, чувствуя, как первая сентябрьская прохлада мягко ложилась на оголённые участки кожи. Подождала, когда все выйдут, распределяясь по ставшему тесным пространству платформы. И уже начала искать взглядом Хагрида.       Воспоминания о её первой встрече с Хогвартсом снова накрыли её с головой, практически сшибая с ног. Она помнила, как сразу сравнила Хагрида с добрым великаном, о которых когда-то читала в маггловских сказках, и не могла поверить, как выдуманные кем-то, живущие на страницах книг фантазии могли перекочевать в её жизнь.       Когда до этого переполненный вагон окончательно остался пустым, Гермиона развернулась к первокурсникам, цепляя на губы дружелюбную улыбку. Практически сразу упираясь взглядом в ледяные глыбы глаз Малфоя, последним покинувшего вагон.       — Ребята, мы хотим поприветствовать вас в Хогвартсе. Сегодня начинается ваше приключение. Сделайте его грандиозным, — протянула она, пытаясь прошить свой сломанный голос нитями восторга, проходясь взглядом по притихшей и слушающей её толпе.       Видя, как стоящая чуть поодаль от всех хрупкая девочка нервно теребила рукав пиджака, впиваясь в неё испуганными глазами.       — На этом наш путь к Хогвартсу ещё не заканчивается, — продолжила она, всё ещё не отводя от девочки взгляда, жестом показывая на стоящего Хагрида. — Хагрид проведёт вас до лодок. Мы с другими старостами должны проверить вагоны на наличие других учеников.       Притихшая толпа понемногу ожила, направляясь к Хагриду, машущему им рукой, дружелюбно улыбаясь. Змейка из учеников направилась за ним, пропадая в темноте, когда она услышала возле себя протяжное, практически змеиное шипение.       — Видишь в этой грязнокровке себя, Грейнджер? — спросил Малфой, наклоняясь к её уху, практически чиркая носом по острой скуле. — Вряд ли ей повезёт, как тебе, и она встретит таких подорванных приятелей. Она никогда не станет своей в магическом мире, как бы тебе этого ни хотелось.       Гермиона вспомнила потерянность и одиночество, которыми были пропитаны её дни до тех пор, пока она не сблизилась с мальчиками, несмотря на ожившие и воплотившиеся в реальности мечты.       — Хорошо, если она в принципе останется в живых. Ставки сейчас таковы, что речь не идёт о большой светлой дружбе. Скорее о выживании. Вам, чужеродным грязнокровкам, не стоит об этом забывать.       Малфой оставил её одну на платформе, возвращаясь в вагон, когда она потерянным взглядом наблюдала за замыкающим толпу лохматым затылком.       Как будто она могла об этом забыть.       Грейнджер никогда не была своей.       И начавшая пульсировать разрывающая её черепную коробку опухоль напомнила ей об этом протяжным тиканьем.