4

the irrepressibles - in this shirt

      Гермионе казалось, что кто-то по каплям выжал из неё всю жизнь, как кулак выжимает из цитруса последний сок, когда она шла по длинному коридору Хогвартса, чувствуя, как родной запах немного отсырелых стен глубоко проникал в лёгкие.       Сил оставалось только на ставшее рваным от боли дыхание, и она мечтала оказаться в своей новой комнате, надеясь не столкнуться с Малфоем. Ещё одной встречи с ним она не вынесет. По крайней мере, сегодня. Проглатывать горькие таблетки его оскорблений, царапающих горло и горчащих на языке (его последняя, брошенная на платформе, всё ещё разъедала рецепторы ядом правды), она больше не могла. Как и была не в силах за себя постоять.       Не сейчас.       Еле волоча ноги, она завернула за угол, и впервые за вобравший в себя бесконечность день насладилась одиночеством и тишиной. Каждое слово, что ей пришлось сегодня произнести, каждая улыбка, которую ей пришлось подарить, запаковывая в вульгарно кричащую фальшью подарочную бумагу, стоила непомерных усилий. Казалось, что за лето она разучилась разговаривать. Стала немой. Бесшумной. Тенью от себя прежней. И, конечно, эта тень кричала о пустоте.       Всё лето она провела наедине со своими мыслями, скалящимися и жалящими сознание. Отрывающими от неё по куску. Она едва ли показывалась на глаза родителям, не желая рвать их и без того кровоточащие сердца, прячась в своей комнате, поэтому все навыки живого общения окончательно растерялись. Написать сухое «всё хорошо» друзьям легче, чем транслировать это в жизни, приправляя улыбкой. Как бы ей ни хотелось в этом признаваться, она переоценила свои возможности, но выбор уже сделан, так что всё, что ей оставалось — подстраиваться под острые обстоятельства и надеяться, что с каждой новой встречей с мальчиками вызубрит свои реплики, как раньше вызубривала параграфы из истёртых учебников. Она никогда не мечтала быть актрисой, но это то, чему ей стоит научиться. И даже без ослепляющих светом софитов и скалящейся в лицо камеры это было достаточно тяжело. Играть в жизнь сложнее, чем её проживать, но она самостоятельно выбрала этот путь.       Гермиона поднялась по лестнице в башню старост, чувствуя, как ноги вибрировали от усталости. Прошептав подмигивающему портрету сэра Кэдогана предварительно отправленный Дамблдором пароль, она зашла в гостиную. Судя по царящей в комнате темноте, Малфой ещё не приходил в башню старост, или, по крайней мере, на время покинул её. Видимо, праздновал начало учебного года со своими друзьями в подземельях, как могла бы и она. Но одна мысль о всеобщем веселье, приторной радости и тайно пронесённым огневиски заставляла сердце биться о рёбра в истерике.       Гермиона достала из кармана палочку и прошептала Люмос, освещая путь в свою комнату.       В свой последний дом.       Дверь протяжно скрипнула, когда она толкнула её свободной рукой. Луна, пришитая к небу невидимыми нитями, заглядывала в небольшое окно лимонной долькой, помогая непривыкшим к темноте глазам распознать нечёткие очертания.       Грейнджер сделала несколько шагов, пачкая ковёр разводами грязи. Спохватившись, она наклонилась, чтобы расшнуровать ботинки. Резкая, вызванная сменой положения боль прошила её мозг тонкими стежками, впиваясь острой иглой. Она едва ли не упала, ударяясь виском о спинку кровати, но вовремя подставила ладони. Выработанный за миллионы падений рефлекс, обусловленный незабудками синяков на бледной коже. Она научилась их минимизировать.       Дрожащими руками Гермиона потянулась к чемодану, расстёгивая непослушную молнию. Эффект от зелья и введённой инъекции начал таять ещё несколько часов назад, и боль адским пламенем обожгла её голову, едва ли позволяя пошевелиться.       Она достала укрепляющее зелье и сделала маленький осторожный глоток, контролируя жадные позывы выпить больше и полностью заглушить боль. Гермиона тщательно вымеряла дозировку, так, чтобы хватило до следующего похода в Хогсмид, где она планировала купить ещё несколько склянок целительной бирюзы.       Грейнджер зацепилась за спинку кровати крючками пальцев, стараясь заставить ставшее ватным тело встать, а после прямо в форме упала на кровать, мечтая, чтобы облегчение накрыло её сознание прохладным одеялом, давая истощившемуся организму немного поспать.       Практически сразу закрывая потяжелевшие веки, она думает, что рада тому, что этот день наконец-то закончился, хотя должна бы об этом жалеть.       Когда она проваливается в спасительную темноту, одна мысль на долю секунды впивается в ее мозг острым осколком.       Мысль о том, что она не хотела бы возвращаться из этой темноты.

***

      Нарастающий шум разбивающейся о кафель воды, доносящийся из смежной ванны, вырвал Гермиону из сна, принуждая её удариться о навалившуюся реальность столкнувшимся с окном насекомым.       Она медленно открыла глаза, проходясь взглядом по комнате, словно восстанавливая в памяти, где находилась. Гермиона едва ли выходила из своей комнаты в Лондоне, и проснуться в другом месте казалось ей чем-то непривычным. Она успела отвыкнуть от смены мест.       Появившийся на полотне неба диск солнца успел за время сна окрасить стены в нежно розовый.       Гермиона заставила истощённое тело сделать тяжёлое движение, свешивая ноги на пол. Висящее напротив зеркало, которое она вчера не заметила, заставило её столкнуться с собственным отражением, провоцируя в голове мысли о запрете чёртовых зеркал, преследующих её, кажется, везде, и напоминающих о собственном угасании. Она поборола желание бросить в него Редукто, мысленно представляя, как оно разбивается на тысячи мелких осколков, осыпая ковролин остатками прежних планов и надежд.       Утро давалось ей тяжелее всего. Тело, насладившееся несколькими часами покоя, как будто отказывалось функционировать. Становилось тяжелым и неподъёмным. Словно кто-то за ночь засыпал в него груду булыжников. Дома Гермиона ещё несколько часов оставалась в кровати, прежде чем встать, оттягивая момент протяжной боли, которая появлялась каждый раз после долгого лежачего положения. Сейчас для неё это было роскошью.       Она встала на онемевшие ноги, ощущая впившиеся в мышцы иголки судорог. Медленно выдохнула. Снова бросила взгляд на собственное отражение, сильно прикусывая внутреннюю сторону щеки, чувствуя, как рот наполняется кровью. Новая привычка, служившая отвлекающим маневром от неприятных мыслей, терроризирующих её сознание.       Гермиона помнила, как в детстве мама появлялась в её комнате рано утром, прохладными руками хватала её за пятки, щекоча и проговаривая ставшую мантрой фразу «проснись и пой». Она шептала её в особенно тяжёлые утра, подбадривая и заставляя себя улыбнуться.       Сейчас эта фраза трансформировалась в хлёсткое «проснись и боль», словно эта боль наступала на горло её песне, делая немой. Словно существовала только эта боль. Словно она сама была этой болью.       Гермиона потянулась к прикроватной тумбочке за палочкой, снова накладывая на себя чары. Наблюдая, как ставшее острым тело сравнивало углы, делая её внешний вид более здоровым. Взяла обжигающую холодом склянку и проглотила горчащее на языке зелье, выжигающее рецепторы. Подняла рукав, обнажающий живущую на её коже галактику — россыпь синеющих гематом — и сделала укол, стараясь унять дрожь в руке, снова чуть не промазывая мимо вены.       Чувствуя, как ряд этих действий, сплетающихся в рутину, вызвал в ней апатию и звенящую пустоту. Навалился усталостью.       Гермиона едва открыла глаза, а усталость уже вылизывала её тело, обманчиво ластясь прирученной кошкой, готовой выпустить наточенные когти. Она до ошпаривающей глотку тошноты устала от своей усталости. Устала быть слабой. Беспомощной.       Гермиона натянула на себя свитер, прежде чем выйти в неосвещённый солнечным светом коридор. Направилась в ванную, зная, что там Малфой, но всё-таки решаясь пойти на это. Желание умыться и смыть остатки сна были сильнее, чем нежелание напороться на его ненависть.       Она пару раз постучала в дверь, не получая никакого ответа. Заставила себя произнести его имя, неприятно ошпаривающее кончик языка.       — Малфой, — протяжно прошипела она, стуча в дверь кулаком, слыша в ответ протяжный шум воды. — Малфой, выходи.       Никакого ответа.       Гермиона закатила глаза, несколько раз дёргая за ручку двери.       — Ты не один. Выходи, — обрывисто добавила она, ударяя ещё пару раз, чувствуя, как раздражение закипало в ней, обжигая пенящимися пузырьками. — Малфой…       Последнее «Малфой» замерло в воздухе, когда дверь внезапно открылась, и она, вцепившаяся в ручку двери, по инерции попала в ванную, падая и больно ударяясь коленками о кафельный пол.       — Доброе утро, Грейнджер, — протянул он хриплым потрескивающим от долгого молчания голосом, и ей показалось, что Вселенная правда издевалась, сделав их первыми собеседниками за день. — Хотя вряд ли его можно назвать добрым, учитывая тот факт, что ты — первое, что я увидел этим утром. Мне уже страшно представить, что меня ждёт сегодня. Ты — самое страшное предзнаменование, которое может с кем-то случиться.       Гермионе хотелось усмехнуться. По крайней мере, их представление о начале сегодняшнего дня пересекалось. Единственное из возможных пересечений между ними. В остальном они были натянутыми на чьём-то вырванном в клетку листе параллельными.       Его яд обжигал выдержку. Отравлял. Заставлял Грейнджер тяжело вздохнуть. Она попыталась встать, отталкиваясь ослабевшими руками от кафельного пола, но снова упала на острые колени.       Его короткий смешок проник в ушные перепонки, цепляясь в них оскалившимися пираньями.       Тогда. В ту бьющуюся в такт её загнанному сердцу секунду. Она больше всего ненавидела своё тело, предающее её в который раз. Тело, окончательно ставшее ей врагом. Она бесповоротно разучилась ему доверять.       — Можешь не пытаться встать. Тебе там самое место.       Ярость растеклась по грудной клетке густой нефтью, когда она собралась с силами, подскакивая на слабые ноги.       — Выйди, — прошипела она, подходя к зеркалу, чиркая перед этим выставленным локтём по его оголённому ребру, когда проходила мимо него. Вкладывая все силы в этот рваный толчок, надеясь сделать больно.       — О, я выйду, Грейнджер. Наверняка тебе понадобится охуенно много времени, чтобы привести себя в порядок. Выглядишь отвратительно, — ответил он, каждым словом ударяя по скрытому копной волос затылку. В отражении в зеркале она видела, как его лицо искажается гримасой отвращения, и ей стало интересно, как бы оно выглядело, если бы он увидел её до наложения чар.       Прежде чем он с силой закрыл дверь, отвечающую громким скрипом, она успела заметить собравшиеся под его глазами серые мешки, словно он за ночь не прикрыл глаз.       Мысль о том, что он наверняка развлекался в подземельях до рассвета, пронеслась в её голове бегущей строкой, прежде чем она запретила себе о нём думать, вытравливая случившуюся минуту назад сцену из своей головы.

***

      Шум переплетающихся сплетен и воодушевления кружил в воздухе Большого Зала наравне с привидениями, когда Гермиона подсела к Гарри и Рону, приходя несколько позже положенного.       Она едва ли не проспала завтрак, забыв завести будильник, и даже благодарна Малфою (она никогда не думала, что когда-либо поставит эти два слова рядом даже мысленно), вырвавшему её из сна.       — Доброе утро, Гермиона, — протянул Рон с полным ртом, одновременно улыбаясь.       Привычка, сросшаяся с ним и ставшая родной. И пусть она очень раздражала, чаще всего вызывая в ней порыв закатить глаза, она не могла не признать, что очень по ней скучала. И это было определённо другим «добрым утром». Не тем, что в неё сегодня бросил Малфой. Похожим на брошенный комок грязи, от которого хотелось отмыться, три часа простояв под холодным душем.       Она думала, что её выдержка стала сильнее и любые оскорбления перестанут цеплять острыми крючками, но каждое слово задевало, попадая точно в цель, словно он знал, за какие нити дёрнуть, чтобы посильнее задеть. Чёртовы отточенные годы мастерства. И, к несчастью для неё, в этом году у него появилось ещё больше возможностей для практики.       — Ты сегодня позднее обычного, — сказал Гарри, поправляя очки, — так на тебя не похоже.       — Ага, обычно ты приходишь раньше нас, — добавил Рон, чавкая, — а потом пичкаешь нравоучениями о возможном опоздании на уроки.       Гермиона заставила себя хищно улыбнуться, понимая, что слишком расслабилась. Она не должна делать ничего, что позволило бы семенам сомнений поселиться в их головах. Она должна быть максимально прежней. Правильной до мозга костей. Никаких отступлений. Никаких вариаций. И сегодня это было её ошибкой.       — Я задержалась из-за новых обязанностей. В отличие от вас у меня есть оправдание получше, чем дикое желание пообниматься с подушкой, — соврала она, наливая чай, практически принуждая себя посмотреть на переполненный едой стол.       У неё не было аппетита, а всё, что она клала в рот, грозило вернуться обратно, подкатывая к горлу вяжущей язык тошнотой.       Гермиона взяла обжигающую ладонь холодом вилку, накалывая маленький кусочек сыра и кладя его на пустующую тарелку. Это было её максимумом, и она искренне надеялась, что мальчики этого не заметят.       — Новые обязанности, которые ты исполняешь с Малфоем? — прошипел Рон, беря резко в руки чашку так, что некоторая часть содержимого пролилась на стол неаккуратной кляксой.       — Ты уже видела его сегодня? — задал Гарри свой вопрос, смотря ей прямо в лицо с налётом обвинения.       Словно это было её виной. Словно она своими руками приколола этот чёртов значок на его форму. Словно даже секундное нахождение рядом с ним отравляло её ядом.       — Нет, — снова соврала Гермиона, закрывая тему, и, не желая дальнейшего допроса, противно заелозила вилкой по тарелке, разрезая сыр. Положила в рот маленький кусочек, заставляя себя проглотить. Подавила в себе отвращение от прошедшей по рецепторам языка едва ли уловимой солёности.       — Гермиона, ты не можешь всё делать за него. Он тоже должен выполнять то, что ему поручили, — зло выпалил Рон с ноткой ревности в голосе, будто желая оказаться на его месте.       Гермиона представила, как живущий через стенку Рон каждый день сталкивался бы с её нарастающей слабостью, и в первый раз порадовалась факту невозможности назначения двух старост с одного факультета. Практически облегчённо выдохнула.       — Я знаю, Рон. Всё в порядке.       — Он что-то уже сказал тебе? Выглядишь подавленной.       — Я же сказала, что не видела его. Мы можем поговорить о чём-то другом? Или тем кроме Малфоя больше не осталось? Не слишком ли много чести? — вспыхнула она, не сумев сдержать нарастающее в теле раздражение, бурлящее в ней с утренней встречи с Малфоем. Оно поднялось в ней, вырываясь потоком вопросов, как в прикрытой кастрюле поднималось дрожжевое тесто. И она не нашла в себе силы их остановить.       Тишина повисла между ними натянутой нитью на несколько долгих секунд, прерываемая чужими разговорами.       — Прости, — наконец-то выдал Гарри. — Я знаю, что ты можешь за себя постоять. Я просто переживаю.       Гермионе хотелось ядовито усмехнуться, потому что сегодня утром она едва ли смогла это сделать, глотая каждое оскорбление по чайной ложке как горькую микстуру. Она была слабой. Но Гарри и Рону совсем не обязательно было об этом знать.       — Вы уже знаете, какие предметы будете проходить в этом году? — спросил Рон, стараясь перевести тему, закидывая в свой жующий рот кусок ветчины.       Ей практически стало смешно от того, что это был вопрос, который она должна была задать.       Только вот центр её Вселенной давно был смещён переживаниями о собственном выживании.       — МакГонагалл сегодня даст каждому индивидуальный список предметов. И я только могу надеяться, что в нём не будет ухода за магическими существами, как бы мне не было жалко Хагрида, — с жалостью протянул Гарри.       Представив длину своего списка, Гермиона практически возненавидела себя прошлую за энтузиазм.       По крайней мере, в нём точно будут предметы, которые не будут делать мальчики, и она выиграет время на такую необходимую ей передышку. Даже их сегодняшний длящийся пять минут диалог украл у неё бо́льшую часть накопленных сил.

***

      Гермиона шла по переполненному учениками гудящему коридору к кабинету Зельеварения, прижимая к груди толстые тома по древним рунам, весящие, кажется, целую тонну. Весь урок она пыталась сконцентрироваться, но крючки рун смешивались в нечитаемое пятно, так что она едва ли поднимала руку, чтобы ответить на заданный профессором вопрос.       Как бы ей ни хотелось в этом признаться, она не хотела сдавать позиций. Мысль о собственной слабости неприятно жгла центр груди. Учёба была для неё всем. Самым главным фактором самоидентификации. И пустота, заполнившая её, когда болезнь вырвала эту способность из подрагивающих в треморе рук, была настолько звенящей, что практически разрывала натянутые барабанные перепонки.       Она никогда не считала себя красивой, умеющей привлечь липкое внимание парней, как какая-нибудь слизеринка вроде Паркинсон, с самодовольством обнажающая длину своих ног. Или особенно забавной, лёгкой, выдающей направо и налево искромётные шутки, вызывающие заливистый смех окружающих, как Джинни. Одна секунда, проведённая с ней, могла приравняться к часам пребывания под мягким весенним солнцем. Настолько светлой она была. Словно вкачивала в тебя энергию одной смазанной улыбкой. Гермиона была далека от подобной лёгкости.       Но она определённо считала себя умной. Вся её самооценка строилась на этом знании. Нанизывалась на него. Оно было её хребтом. Несущей конструкцией. Гермиона собирала признание собственных успехов, как коллекционеры собирают всевозможные драгоценности, а потом выставляют их напоказ в одном из модных домов, подтверждая свою значимость.       Сейчас Гермиона чувствовала себя пустой. Неспособной. Потерянной. Так, будто у неё отобрали имя и голос.       Она больше не знала, к какой категории могла бы себя причислить.       «Если исключить категорию «раковые больные»», — безжалостно прошипело её сознание, заставляя вздрогнуть. Что ж. Этого ничто не могло у неё отнять.       Она подошла к двери классной комнаты первой, мысленно радуясь этому. Прижалась спиной к прохладной стене, прикрывая глаза. Она обязательно к этому привыкнет. Привыкнет не занимать первые места и рваться за призрачным званием отличницы. Вряд ли это было чем-то необходимым для человека, которому осталось жить год. Пусть она и проведёт его в пропахших стариной стенах Хогвартса.       Гермиона заметила, как Забини и Малфой подошли к находящемуся напротив двери кабинета окну и как его цепкий взгляд брезгливо проехался по ней, едва ли задерживаясь. Таким пролистывали страницы скучной книги.       Утренняя сцена всплыла в памяти, заставляя поёжиться, и она почувствовала, как унижение вспороло её тело острыми иглами. Вряд ли он забыл об утреннем инциденте.       — Как прошёл урок по рунам? — спросил из ниоткуда появившийся Гарри, улыбаясь. Ужалив этим вопросом едва ли передохнувшее сознание. Гермиона перевела на него задумчивый взгляд, цепляя на губы ленивую улыбку, словно достала из кармана всегда заготовленную маску, которую она снимала каждый раз, когда была одна.       — Сносно, — ответила она, сильнее прижимая к груди книги так, что угол одной из них больно впился ей в ребро. — Нам столько задали. Письменную работу на пятнадцать дюймов, два перевода и ещё всё вот это, — она кивнула, острым подбородком указывая на книги, — надо прочитать к среде!       Она старалась добавить в голос свойственное ей беспокойство. Всё, что касалось учебы, всегда было делом первой необходимости, и Гарри совсем необязательно было знать о вынужденной перестановке её приоритетов.       — Кошмар, — ответил Гарри, едва ощутимо хлопая её по плечу, задевая пальцами ключицы. Заставляя вздрогнуть этим небрежным касанием. Ей казалось, что он, несмотря на применённые чары, мог прощупать её болезненную худобу, но, вглядевшись в его умиротворенное лицо, Гермиона поняла, что всё в порядке, чувствуя, как тревога, за секунду сжавшая тело тугими силками, также быстро отступила. — Ну ты со всем справишься. Иначе бы ты не была Гермионой Грейнджер.       Гермиона проглотила застрявший в горле камнем болезненный комок слёз, спровоцированный его словами, едва ли заметно кивая. Улыбнулась, стараясь убрать с вымученной улыбки налёт горечи.       Гарри не должен узнать, что стоящая перед ним девушка была лишь дешёвой копией Гермионы Грейнджер. Её тенью. Чёртовым инферналом. Ходячим трупом.       У стоящей перед ним девушки больше не было имени.       Дверь классной комнаты внезапно открылась с протяжным скрипом. Появившийся из неё Слизнорт широко улыбнулся, пропуская в пыльный класс шестикурсников открытым заманивающим жестом руки. Гермиона обернулась, ища глазами Рона (чёртова привычка проверять их прилежность и успеваемость, от которой она ещё не успела избавиться), и, наткнувшись в толпе на веснушчатое лицо, едва заметно ему кивнула.       Запахи различных зелий смешались в один поток, заполняя ноздри, как только она переступила за порог кабинета, оглушая. Большие, стоящие на столах котлы кипели жизнью, издавая булькающие звуки. Гермиона села рядом с Гарри, чувствуя, как самый приятный запах, отдающий нотками маминых цветочных духов, выделялся из остальных, заставляя сердце сжаться.       — Приветствую вас на занятиях по расширенному курсу Зельеварения, мои юные друзья, — поздоровался Слизнорт, едва ли различимый в потоках клубящегося пара. — Я надеюсь, вы удивите меня своими знаниями, ведь вы сдали СОВ, а значит профессор Снейп хорошо вас подготовил. Доставайте весы, наборы для приготовления зелья, а также учебник. Надеюсь, что все успели его приобрести.       Гермиона заметила, как рядом сидящий Гарри подорвался, кивая Рону, и они оба подошли к профессору. Почувствовала на себе наточенный взгляд, заставляющий её повернуться. Облокотившийся о спинку стула Малфой сидел в самом конце класса, лениво постукивая кончиками пальцев по поверхности потёртого стола, и приподнял брови, когда их взгляды пересеклись.       «Не забыла, где твоё место», — прочитала она по его губам, сопровождаемое коротким движением глаз вниз, чувствуя, как краска стыда начала заливать бледные щёки. Конечно, он теперь всю её короткую жизнь будет напоминать об утреннем позоре.       Она резко, до протяжного хруста в натянутых позвонках развернулась, наблюдая, как Слизнорт подошёл к шкафчику, извлекая оттуда потрёпанные учебники, протягивая их Гарри и Рону вместе с истёртыми от многочисленного использования весами. Постаралась отвлечься. Вычеркнуть только что случившуюся сцену из своего сознания, впиваясь глазами в ярко жестикулирующего профессора.        — Ну-с, — громко сказал Слизнорт, привлекая к себе рассеянное внимание учеников. — Я приготовил для вас несколько зелий. Знать и уметь готовить их нужно обязательно, так как они входят в программу экзамена ЖАБА. Пока они достаточно сложны для вас, но я уверен, что несмотря на это, они у всех на слуху. Думаю, профессор Снейп упоминал их когда-то. Кто-нибудь может мне сказать, что это за зелье? — спросил он, указывая на кипящую в котле жидкость.       Гермиона попыталась сосредоточиться, сканируя в своей голове разбитые по категориям знания, подавляя в себе желание вскинуть руку доведённым до автоматизма за годы учёбы движением.       — Это сыворотка правды, — опередил её Забини, — заставляет того, кто её выпьет, говорить правду. Из-за того, что она не имеет цвета и запаха, её можно легко перепутать с водой.       Грейнджер почувствовала, как беспомощность накатила на неё оглушительной волной. Конечно, она знала об этом. Но мысли разбегались шустрыми тараканами, как только она пыталась найти нужную в переполненной информацией голове.       — Верно, — воодушевленно подтвердил Слизнорт, — А теперь, — он указал на котёл возле когтевранцев, — вот это зелье. Оно достаточно распространённое. Даю подсказку: его легко определить по цвету.       Гермиона гипнотизировала взглядом кипящую, напоминающую по консистенции глину жидкость, пытаясь вспомнить её название. Она помнила, как готовила её на втором курсе. Помнила запах и даже вкус. Но название отказывалось появляться в голове.       Она с силой прикусила внутреннюю сторону щеки, вцепляясь в мякоть ладоней ногтями, надеясь, что боль заставит её мозг сконцентрироваться. Словно боль могла бы на долю секунды стать помощником. Так наивно.       — Оборотное зелье, — ответил сидящий за их столом Эрни Макмиллан, снова её опережая. Она почувствовала, как Гарри и Рон бросили на неё удивленные взгляды, вызванные молчанием. Будто совершенно перестали её узнавать.       — Очень хорошо, — кивнул Слизнорт, добродушно улыбаясь. — Ну, а это?       Рука поднялась сама собой прежде, чем она успела себя остановить. Резко. Так, что наличие гематом от уколов напомнило о себе волной тупой боли.       — Да, юная леди, — обратил на неё внимание профессор, цепляясь взглядом.       Звенящая в голове пустота практически оглушила.       — Это, — заикалась она, — это… — пыталась нащупать необходимое знание, чувствуя, как терроризирующая черепную коробку боль нарастала от волнения. — Амор…       — Амортенция, — завершил за неё хриплый ненавистный голос, доносящийся из-за спины. Пулей входящий в её затылок.       — Верно, мистер Малфой, — кивнул Слизнорт. — Но я уверен, что мисс… — «Грейнджер» едва слышно искусанными губами произнесла Гермиона, едва ли замечая что-либо вокруг себя, чувствуя, как всё начало сводиться к нарастающей головной боли. — Грейнджер справилась бы и без Вашей помощи.       «Кажется, Грейнджер сломалась», — услышала протяжный шёпот за своей спиной, провоцирующий сухие смешки. Ржавой спицей протыкающий воспалённое сознание.       Этот шёпот повторялся в её голове заезженной пластинкой до конца урока, вызывая нарастающую дрожь в руках. Заставляя её выбежать из кабинета сразу же после его окончания.       Стремительно.       Не оглядываясь.       Так, словно она бежала от самой себя.

***

      Гарри шёл по длинному коридору Хогвартса, зажимая в руках книгу Гермионы, которую она оставила в кабинете зельеварения, стремительно выбежав из кабинета, кинув перед этим в их сторону «мне пора» или «встретимся позже». Он едва ли смог разобрать её шепот, только успел схватить взглядом рассыпанную копну волос, за секунду спрятавшуюся за дверью.       Обычно каждое её движение было размеренным и выверенным, словно кто-то взвешивал его на миниатюрных весах прежде, чем вдохнуть в её тело. Сегодня они были рваными. То, как она резко вздрагивала, стоило им задать любой вопрос. То, как нервно теребила рукав свитера. То, насколько растерянной она была. Как пятилетняя девочка, оставленная родителями в переполненном супермаркете. И этот воспалённый взгляд. Как будто она что-то искала, стараясь унять нарастающее беспокойство, которое, казалось, можно было пощупать. Почувствовать физически. Она носила его вуалью. За ним едва ли можно было её разглядеть. И эта натянутая улыбка, дрожащая струной гитары, которая вот-вот порвётся с протяжным всхлипом…       Ещё вчера Гарри заметил что-то неладное. Хотя даже не вчера. Летом. Её письма, раньше состоящие из бесконечных строчек, теперь сводились к рваному «у меня всё хорошо». Она кормила их с Роном отговорками, каждый раз увеличивая их порцию, безжалостно засовывая новую причину «почему я не могу приехать» в их раскрытые рты. И, если быть честным, тогда он едва ли мог это заметить. Слишком сильно был занят пожиранием самого себя и чувством вины. Каждый год терроризировал его очередной потерей, практически забирая желание выживать. Не то чтобы жить. Но он не мог больше игнорировать её состояние, поэтому решил использовать забытый учебник как повод и наконец-то спокойно поговорить.       Гарри завернул за угол, ведущий к башне старост, надеясь найти её в комнате. Зашёл в тесную парадную, видя, как сэр Кэдоган приветственно ему улыбнулся, как улыбаются люди, встречая старого доброго друга, и как только вопрос о местонахождении Гермионы сорвался с его обветренных губ, едва ли уловимые, но всё-таки разборчивые обрывки чужого диалога, исходящие из гостиной, донеслись до его слуха.       — Я наслышана, что вы сегодня блеснули у Слизнорта. Даже переплюнули грязнокровку Грейнджер. Решили отобрать её место в клубе? Хотя вряд ли оно бы ей светило. Как бы старикан ни пытался этого скрыть, чистота крови не является для него пустым звуком, — услышал он высокий голос Паркинсон, чувствуя, как ярость, вызванная оскорблением его подруги, начинала закипать в нём удушливой волной. Он практически дёрнулся в желании выбить чёртову дверь гостиной, переводя полный ярости взгляд в немом вопросе на портрет, когда…       — Ты же знаешь, что мне похуй на этот клуб, — смазанный ответ Малфоя, едва ли уловимый, стёртый расстоянием и преградой стен. Но Гарри Поттеру слишком часто приходилось подслушивать, чтобы не научиться собирать разобранные звуки в имеющие смысл предложения. — И ты прекрасно знаешь, для чего я в этой хуевой школе. В следующем году я едва ли здесь окажусь. Так какая мне разница, что обо мне подумает какой-то толстый маразматик с завышенным самомнением?       — Как это — ты едва ли окажешься здесь в следующем году? — надрывно прошептала Пэнси, и Гарри почувствовал налёт беспокойства в её подрагивающем голосе.       — Не будь дурой, Пэнси, — оборвал Забини, отвечая за Малфоя.       — Я думаю мы все, — Драко подчеркнул это «все». Практически выплюнул. — Все будем заняты более важными делами, чем сдача ЖАБА. Поверь мне, к тому моменту всем будет похуй на оценки, Пэнс.       — Ты говоришь… о нём?       И Гарри не нужно было уточнять, кто стоял за этим натянутым «он». Даже голос Пэнси немного сломался на этом местоимении. Стал выше. Словно этого «он» было достаточно, чтобы Волдеморт материализовался в воздухе, отравляя его похоронным холодом.       — Вряд ли он будет смотреть на твои успехи в рунах. Хотя твоими оценками в Тёмных Искусствах он мог бы потенциально заинтересоваться, — ответил Малфой, покрывая свой ответ отравляющей нефтяной плёнкой сарказма.       Тишина воцарилась между ними на несколько долгих секунд. Отравленная. Мёртвая. После Малфой добавил:       — Для того, что он поручил мне, в принципе не важно свидетельство об образовании.       Эта фраза хищно скалилась, витая в воздухе. Проникая в мозг Гарри. Больно кусая, заставляя сделать шаг назад, выронив до этого крепко сжатую в руках книгу.       — Я один это слышал? — услышал он вопрос Малфоя, нагоняющий его со спины, когда Гарри резко подняв книгу, направился к двери, чтобы спрятаться в прохладе коридора, затерявшись среди других учеников.       Необходимость найти Гермиону возросла в несколько раз, смешивающаяся с жалящим натянутые нервы беспокойством.       Кажется, она делила ванную с Пожирателем Смерти.

***

      Гермиона вышла из библиотеки, когда сумерки окрасили небо в тёмно-синий с едва уловимым сероватым оттенком. Она провела здесь весь день, спрятавшись за щиты книжных полок, надеясь собрать раскрошившуюся по крупицам выдержку в более стабильную конструкцию. Кажется, тщетно.       Внезапно начавшийся дождь шуршал за окнами, немного успокаивая, пока она шла по пустующим коридорам, но привкус позора смешивался с нарастающей тошнотой и всё ещё чувствовался на корне языка, не давая о себе забыть.       Гермиона бесшумно прошептала пароль, заходя в гостиную и сразу сталкиваясь с ядом серых глаз. Врезалась в него, как на бешенной скорости врезались машины, складываясь в консервные банки.       Малфой сидел в кресле, развалившись на нём в ленивой позе, крутя в длинных пальцах палочку, и на секунду (ей хотелось поклясться себе, что лишь на секунду) страх приказал её лёгким слипнуться. Так, что она, кажется, пропустила один вдох. Или выдох. На длившееся вечность мгновение перестала дышать.       — О, Грейнджер, — сказал он, и ухмылка растянула его губы. В грязном свете свечей его скулы казались более острыми, и она подумала, что, проведи она по ним пальцем, наверняка бы смогла порезаться, оставляя следы крови на его выглаженной рубашке. — Когда тебя поставили ко мне в пару, я рассчитывал на то, что ты будешь помнить о наших обязанностях и хотя бы какое-то время у меня не будет болеть голова.       Он прищурился, разъедая её кожу серыми радужками и ей показалось, что она чувствовала, как покрывалась лопающимися волдырями.       — Конечно, до момента, пока ты не откажешься от должности, — добавил он, хмыкая, резко подаваясь вперёд и упираясь одним из предплечий на приподнятое колено. — Но, кажется, я проебался в собственных расчётах.       Гермиона непонимающе смотрела на него, стараясь скрыть дрожь в руках, заводя их за спину, и игнорировать стучащую боль в висках. Действие зелья подходило к концу и необходимость выпить новое напоминала о себе ритмичным пульсированием. Выпить до того, как приступ безжалостно направит на неё палочку (у него наверняка была такая же, как та, которую Малфой держал в своих длинных аристократичных пальцах) и пустит Круцио, заставляя сжимать простынь во влажных от лихорадки ладонях и кричать в подушку.       — Что ты имеешь в виду? — спросила она, не сводя с него глаз и параллельно делая несколько осторожных шагов в сторону своей комнаты. Будто если переведёт взгляд, то он острыми зубами вцепится в её горло, как вцепляются в шею антилопам безжалостные жаждущее крови аллигаторы.       В детстве, когда она смотрела подобные сцены на канале «Дискавери», её миниатюрное сердце сжималось от жалости. Когда эти кадры успели перекочевать в её жизнь?       — Патрулирование, Грейнджер, — произнёс он по буквам, как будто разговаривал с умалишённой. — Патрулирование, блять. Если ты думала, что я буду заниматься этим один, то глубоко ошибалась.       Гермиона бросила взгляд на дверь своей комнаты, маячащей светом в конце туннеля. Боль уже вжиралась в её мозг. Практически выключала зрение, покрывая глаза пластиковой плёнкой. Смазывала очертания.       — Я не забыла, Малфой, — соврала она. — Дай мне только…       — Я жду тебя уже пятнадцать минут. И не прожду и секунды дольше, — оборвал он, вскакивая на ноги, и она видела, как настоявшаяся ярость плескалась в нём плавиковой кислотой.       Он прошёл мимо неё, толкая плечом (кажется, ни одна встреча не проходила без этих нелепых толчков плечами или локтями), и она едва успела скрыть стон боли, вовремя замуровывая его за клеткой зубов.       Гермиона стояла на месте, впиваясь ногтями в ладони, не делая ни шага.       — Если ты хочешь, чтобы я применил силу, то я это обязательно сделаю, — услышала угрожающее шипение до того, как Малфой скрылся за дверью.       Гермиона тяжело вздохнула, понимая, что у неё вряд ли был выбор. Ей недостаточно сил на словесную борьбу, не то, что физическую. И ей вполне хватало рисунков синяков, оставленных острыми углами мебели, когда она напарывалась на них из-за ставшей никудышной координации (иногда она чувствовала себя забытой на детской площадке неваляшкой). Для дополнительных у неё не осталось места.       Гермиона вышла за Малфоем в коридор, сразу впиваясь глазами в его затылок, немного пошатываясь. Ей становилось хуже. Стремительно. Неприятное ощущение головокружения уже проявлялось, смешиваясь с болью. Как будто кто-то уже пристёгивал её к кабинке, готовясь запустить американские горки, и только глоток зелья был способен притормозить эти чёртовы виражи.       Они шли молча. Не говоря ни слова, сменяя лабиринты коридоров, но Гермионе казалось, что она может слышать стучащее «ненавижу» в каждом его обрывистом шаге.       Натянутая между ними тишина прерывалась полощущим землю дождём, делая её немного мягче. Приемлемее. Словно существовало хоть что-то, что могло облегчить их нахождение рядом. Довольно комично.       Боль нарастала в ней, заполняя тело. Становилась её кровью. Она кожей ощущала, как коридоры становились прохладней от начавшей сковывать тело лихорадки.       — Малфой, — слабо позвала она, не узнавая свой шёпот. Свой голос. Как будто кто-то другой произнёс его имя её губами. — Малфой, — повторила она, чувствуя, как тело начало дрожать пожелтевшим листом на осеннем ветру.       — Чего тебе, Грейнджер? — выплюнул он, даже не оборачиваясь, когда она, не выдерживая, резко развернулась, надеясь не упасть. Потому что поняла, что если упадёт, то больше не встанет.       Коридоры смешались в неразборчивое пятно, когда она побежала по ним, подпрыгивая от нарастающей боли в ногах натянутой пружиной. Боясь заблудиться. Не добежать. Свалиться в каком-то из них бездыханным трупом. Перебарывая в себе желание сесть. Практически отчаиваясь.       Знакомый поворот маякнул перед ней спасительным финишем. Она едва ли нашла в себе силы прошептать пароль, больно ударяясь о проём двери. Забежала в свою комнату, чувствуя, как пространство смазывалось в сюрреалистичные мазки.       Необходимая ей склянка поблёскивала в свете свеч, стоя на краю стола. Она потянулась к ней отчаянным движением, промазывая дрожащими пальцами.       Протяжный треск разбитого стекла ещё долго стоял в её ушах, когда она упала на пол, чувствуя, как всхлип отчаяния разрывал её онемевшее горло, а несколько острых осколков впивались в кожу, принуждая несколько капелек крови окропить пол. Крови, которая была всему виной.