5

      Лучше всего Гермиона умела решать сложные задачи, выходить из ситуаций, из которых, казалось, не было выхода, и биться до последнего. Это было частью её. Её сущностью. Глубоко вшитым в неё кодом.       Мама любила повторять, что её упрямство прослеживалось уже в семь месяцев, когда она, не сдаваясь, пыталась сделать первые шаги, постоянно падая, но каждый раз пробуя встать снова на пошатывающиеся и отказывающиеся слушаться ноги. Она говорила, что Гермиона не плакала. Не издавала ни звука, когда больно ударялась. Не показывала и тени эмоций. Только брови встречались у переносицы в решительности продолжать попытки — больше ничего. И она продолжала пробовать. По кругу. Как заводная игрушка. Будто была наточена на цель. На решение. На борьбу, сколько бы времени или усилий она ей ни стоила.       Мама всегда подчёркивала, что не понимала, как в таком маленьком человеке помещалось столько силы. Словно не кровь, а густая, как жидкая сталь воля текла по рекам её вен.       Это качество разрасталось в ней с каждым годом (наверное, точно также, как сейчас разрастались хищные метастазы). Врастало в неё плющом. Цементировалось.       Именно поэтому у родителей не было сомнений, что она не просто справится в волшебном мире, подгоняя себя под желаемые шаблоны, а станет лучшей. Решит каждую предложенную задачу, неустанно работая над собой.       Примерно такие же сейчас подсовывала ей жизнь, когда она беспомощно вглядывалась в нависающий на неё потолок, вслушиваясь в протяжный шёпот дождя, проникающий сквозь приоткрытое, создающее сквозняк окно.       Гермиона так и лежала. Не вставая. Несколько долгих часов. Не шевелилась после приступа, выбившего из неё все силы, словно на её напали тысячи дементоров. После волны истерики, сбившей её с ног. Она отступала отливом, оставляя за собой опустошение. Примерно такое же опустошение чувствуешь во время отлива океана, когда видишь покрытый мусором берег, осознавая масштаб проблемы. Сталкиваешься с реальностью, неприятно полоснувшей по открытому сердцу. Когда наконец-то осознаёшь свою беспомощность. Истинное положение вещей. Масштаб своей слабости.       Когда склянка с зельем разбилась, а боль бешеным, запертым в вольер черепа бульдогом вгрызалась в её мозг, Гермиона окончательно осознала, насколько была слаба. Дрожа от сковавшего её тело спазма и едва ли имея возможность пошевелиться, она была готова слизывать это зелье с пола, чувствуя, как крошево разбитого стекла жалит язык.       Она больше не ощущала в себе человека. Точнее, она была им до нового приступа. Потом он заходил незваным гостем, приставлял к её виску обжигающее холодом дуло, и всё заканчивалось. Всё лучшее в ней, каждое качество безжалостно стиралось под его пальцами. Иногда казалось, предложи ей Волдеморт панацею от этой агонии во время одного из особенно сильных приступов, она бы перешла на тёмную сторону. Предавая друзей. Себя. Свои железобетонные принципы, на которые нанизывалась её жизнь. Всё крошилось бы под подошвами этой боли, противно потрескивая, шепча реквием по её свободе.       Гермиона продолжала лежать. Не чувствуя ничего. Ни холода, заставляющего тело подпрыгивать от электрического разряда дрожи. Ни отчаяния. Наверное, у всего есть какой-то лимит. И у её боли тоже. Чёткая граница. Финиш, за которым ничего нет. Ничего кроме пустоты.       Она была готова пролежать так всю свою короткую жизнь, потому что это опустошение убаюкивало. Обманчиво успокаивало. Словно боль оставила её. Выпила до дна, взяла всё, что могла, до последней капли, и больше не вернётся. Словно не было обязательств и скалящейся им в лицо войны.       Только рациональная часть, запертая в самом дальнем уголке сознания, едва слышно шептала о необходимости решения. О том, что уже сегодня в восемь утра улыбающиеся мальчишки будут ждать её на завтраке, и ей нужны силы не только на то, чтобы доползти до Большого зала, но и на то, чтобы пришить к искусанным в агонии губам подобие улыбки. И если ей хватит сил провернуть это сегодня утром, её бездыханное тело обязательно найдут посреди одного из коридоров на следующий день. Потому что завтра Гермиона не доползёт. Попытается, конечно, собрав волю в кулак, как делала с самого детства, стараясь встать на неокрепшие ноги, но не доползёт. Это было не вероятным исходом событий, а фактом. Единственным вариантом развития ситуации.       Поэтому ей следовало найти решение. Сделать что-то. Иначе её план развалится карточным домиком, потому что не видеть, что она медленно угасает, мог только слепой.       Гермиона чувствовала, как сознание подбрасывало ей варианты решения проблемы. Медленно. Заторможенно. Словно кто-то пультом понизил скорость воспроизведения её мыслей.       Она могла бы украсть нужные ингредиенты, но вряд ли бы смогла приготовить его собственноручно, учитывая то, что мозг в последнее время предавал её раз за разом. Жестоко и беспардонно. Будто не был единственной поддержкой всю её жизнь.       Укрепляющее зелье было достаточно сложно в приготовлении и требовало концентрации. Кроме того, нужно время, которого у неё не было. Счёт шёл на часы. Практически на минуты. Ей нужно было выпить зелье к завтрашнему вечеру. Иначе она просто не встанет с кровати.       Оставался второй вариант — украсть зелье у Помфри.       И похоже, каждое из возможных решений сводилось к хлёсткому «украсть». Кажется, она понимала угрожающих наточенными ножами наркоманов, ворующих зелёные бумажки, вторящие цвету ненавистного Слизерина, ради очередной дозы, чтобы снизить бьющую тело от ломки боль.       Она находилась в подобной ситуации и такие слова как «честь» и «достоинство» зачёркивались в её сознании чёрным спиртовым маркером без возможности быть прочитанными.       Когда речь шла о боли — стиралось всё.       Как бы больно ни было в этом признаваться.       Что бы кто ни говорил, психическая боль, выраженная в муках совести, едва ли могла сравниться с физической, а чёртовы псевдострадальцы, готовые с этим поспорить, просто никогда не испытывали подобный уровень агонии.       Гермиона вздохнула, пытаясь приподняться, чувствуя, как головокружение смазывало очертания комнаты.       Это будет сложный и длинный день.       Но она обязательно с ним справится.       Ведь, как говорила её мама, в её крови бежала стальная воля.       И Гермиона скорее пустит себе в висок Аваду, навсегда прерывая затянувшийся кошмар своей жизни, чем обесценит её веру в себя.

***

      Гермиона не пошла на завтрак, стараясь не расплескать ограниченный ресурс энергии и сил, съедаемых непрерывной болью. Она вколола практически двойную дозу инъекции, чтобы чувствовать себя немного лучше. Пережить этот день. Дрожащие руки не давали ей возможности сделать укол. Гермиона едва ли смогла попасть в вену, оставляя синеющие кровоподтёки на истёртой коже, которые ныли каждый раз, когда шерсть затасканного свитера к ним прикасалась.       Смотря на себя в зеркале сегодня утром, наложив до этого улучшающие чары, ей казалось, что в её внешности практически не произошло изменений. Словно всё в ней кричало от боли, и этот отчаянный крик было больше невозможно заткнуть. Поэтому она решила минимизировать общение с мальчиками. У них был сегодня только один общий предмет — Защита от Тёмных Искусств. Потом она сможет сослаться на боль в пояснице, вызванной месячными (одно это слово заставляло их лица кривиться, отбивая желание дальше о чём-либо расспрашивать), и выиграет немного времени.       Когда Гермиона приблизилась к кабинету, обеспокоенный взгляд Гарри почти что сразу нашёл её лицо. Она бросила быстрый взгляд на дверь. Гермиона ещё никогда не мечтала увидеть Снейпа так сильно. И ещё никогда так сильно не мечтала о начале занятия по ЗоТИ. Она могла бы в этом поклясться.       — Гермиона, — обеспокоенно прошептал Гарри, сделав ей на встречу несколько смазанных торопливых шагов. — Нам надо поговорить. Где ты была? Я искал тебя повсюду.       Никакого «доброго утра». Улыбки. Формальных любезностей. Дело было плохо. Это значило, что он действительно начал переживать.       — Я делала домашнее задание по рунам в библиотеке.       — Я искал тебя там, но не смог найти.       Конечно, многолетнее пользование библиотекой предполагало некое преимущество. Ещё с первого курса она нашла место, находящееся в самом пыльном углу, на которое за всё время её учебы никто не забредал, будто оно было Тайной комнатой. Вчера она спряталась именно там, зная, что её не найдут.       — Тем не менее, я была там, Гарри, — ответила она немного грубо, заправляя запутанную прядь волос за ухо, стараясь успокоить загнанный бег сердца.       Гарри посмотрел на неё нечитаемым взглядом. За очками можно было рассмотреть едва плескающиеся в его глазах эмоции.       — Это… — протянул он, хмурясь (он делал так всегда, когда пытался себе что-то объяснить). — Это неважно. У тебя будет время со мной поговорить? Вряд ли мы успеем сделать это до начала урока. Ты в опасности, Гермиона. Малфой, он…       Дверь кабинета со скрипом открылась, обрывая фразу Гарри посередине, когда в проёме показалось изжелта-бледное лицо, как всегда обрамлённое сальными чёрными волосами.       И в этот же момент Гермиона почувствовала на своём затылке тяжёлый взгляд, который ударами прошёлся по каждому выпирающему позвонку. Взгляд, который она ощущала на себе, больше не был холодным, как вчера. Не проходился по ней едва ощутимо. Лениво. Будто сам собой. А был направлен на неё дулом пистолета. Обжигал. Душил. И Гермиона понимала, что не могла надеяться на то, что он не будет в ярости после вчерашнего побега. Жизнь слишком редко в последнее время дарила ей завёрнутые в яркую фольгу чудеса.       Гермиона давно разучилась мечтать и надеяться.       Она всю ночь и всё утро отсиживалась в комнате, лишь бы снизить риски встречи с Малфоем. Это было одной из причин, почему она не пошла на завтрак. Ей было страшно пересечься с ним один на один в гостиной. Не тогда, когда она находилась в таком состоянии и совершенно не могла за себя постоять. Гермиона знала, что стычка произойдёт. Это было неизбежным, как смерть, которая ожидала её через несколько месяцев, но точно так же, как и смерть, эту встречу можно было отсрочить. Хотя бы до завтра.       Гермиона показала движением головы на Снейпа, спасшего её от неприятного разговора, шепча Гарри, что они обязательно поговорят позже. Но тот, будто не замечая ничего, внимательно вглядывался во что-то за её спиной, не отрываясь.       — Гарри, — повторила она, — Мы поговорим. Обещаю. Но не сейчас.       Он медленно перевёл на неё взгляд. Нахмурился, будто решая в голове сложную задачу, и едва заметно кивнул.       Ещё одна вещь, которую она отсрочила, но которая тикала заряженной бомбой, ожидая взрыва.       И Гермионе вряд ли удастся обезвредить хотя бы одну из них.

***

      В больничном крыле пахло смесью трав. Намного приятней, чем в душной больнице Лондона, насквозь пропитанной запахом сильных медикаментов и смертью. Вряд ли стоило ожидать чего-то другого от онкологического отделения.       Она сбежала сюда сразу после занятия по ЗоТИ, едва слышно прошептав мальчикам своё оправдание, замечая, как Гарри в нетерпении (практически в раздражении) сжал обветренные губы. Рон только кивнул, как обычно даря улыбку. Словно не замечая назревающего волдырём разговора и начавшего искриться между ней и Гарри напряжения.       Гермиона сидела на кушетке, облокотившись спиной о прохладную стену, пока Помфри, стоявшая к ней спиной, смешивала травы, выверяя правильно соотношение.       — У многих девушек подобные проблемы, мисс Грейнджер. Я знаю по себе. В вашем возрасте эти дни были настоящей пыткой, но эта смесь всегда мне помогала, — проговорила она успокаивающим голосом, немного разворачиваясь к ней, чтобы погладить её измученное лицо мягким взглядом.       Гермиона едва заметно кивнула, растягивая губы в подобии ответной улыбки, стараясь игнорировать пульсирующую боль в висках, непрекращающуюся на протяжении последних суток.       Как только женщина снова отвернулась, Гермиона начала проходиться взглядом по стоящим в ряд разноцветным склянкам, выискивая самое необходимое.       Покрасневшие от бессонной ночи глаза практически сразу вцепились в ядовитый по своей яркости бирюзовый, провоцируя вздох облегчения. Она рассчитывала найти укрепляющий раствор среди других, но факт того, что ученики чаще нуждаются в бодроперцовой настойке, чем в зелье, способствующем заживлению физических и магических ран, был неопровержим, судя по количеству склянок зелий. Хотя скоро этот факт превратится в гипотезу. Учитывая медленно, но верно подкрадывающуюся войну — это дело времени.       — Вот. Выпейте, — Помфри протянула ей грязно-зелёный напиток, пахнущий валерьяной и полынью. — Оно горькое и достаточно неприятно в употреблении, но помогает мгновенно.       Если бы Помфри знала, сколько неприятных процедур Гермиона пережила за последнее время. Горечь на языке было самым меньшим из зол.       Она благодарно улыбнулась женщине, делая несколько глотков, зная, что эта смесь ничем ей не поможет.       Глаза не отрывались от зелья.       Ей осталось потерпеть совсем немного. До ночи. Долгожданное облегчение обязательно окутает её мягким одеялом, забирая боль на несколько часов.       Она дотерпит.       Или она не была Гермионой Грейнджер.

***

      Малфой стоял на Астрономической башне, делая глубокую затяжку, рассматривая, как лески дыма медленно растворялись в разряженном воздухе. Тёмные тучи душили луну, забрав любую надежду на свет. Осень в этом году была особенно бесцеремонной, полоща землю струями дождя целыми сутками с первого дня сентября.       Не то чтобы Малфой скучал по солнцу. Без него даже лучше. Этот блядский нависающий над головой шар раздражал и дразнил своим светом всё лето. То, во что превратилось небо сейчас, лучше отражало его внутреннее состояние. Было честнее.       Малфой сбил пепел, стараясь не обжечь пальцы. Тяжело выдохнул. Усталость, накопившаяся в нём за вчера и сегодня, текла по венам, смешиваясь с никотином. Он еле пережил сегодняшний день, не дав кому-то по лицу. А кандидаты были.       Хуев Поттер.       Драко чувствовал на себе его липкий взгляд весь день. Словно Малфой был рыжей Уизли, и он хотел ему присунуть. Не хватало только падающих на пол в знаке вожделения слюней. Серьёзно. Малфой мог бы засомневаться в ориентации Шрамоголового.       Тот смотрел на него, прожигая углями зрачков, при каждой удобной возможности. За завтраком. В забитых шумными учениками коридорах. На общих занятиях, будто специально садясь сзади него, чтобы направить дула своих глаз на натянутую струной спину Малфоя.       Иногда, в особенно напряжённые моменты, когда концентрация раздражения в его крови превышала эритроциты, Драко едва ли сдерживал в себе порыв обернуться и выплюнуть Поттеру, что он достаточно хуёвая ищейка. Потому что слежка за кем-то предполагает, что человек, за которым следят, не подозревает об этом, а не чувствует, что на него наложены хуевы Гомункуловы чары двадцать четыре ёбаных часа на семь.       А ещё Малфой не был настолько тупым, чтобы не понимать, почему это всё началось, и кто был этому виной, но настолько, блять, тупым, чтобы забыть поставить Заглушающие чары во время вчерашнего разговора в гостиной. Очередная бессонная ночь окончательно вытравила из него способность думать наперёд и анализировать. Шестерёнки в его голове ржавели и отказывались работать, препятствуя рациональному мышлению, и он буквально физически ощущал этот процесс. Ещё несколько подобных ночей, и он превратится в Крэбба, Гойла или в рыжего конопатого Уизела. В абсолютного дегенерата. И это начинало его пугать.       Как только он закрывал глаза, погружаясь в сон, очередной кошмар высасывал из него все силы. Будто в его жизни не осталось ничего положительного. Будто Малфой не заслуживал блядского отдыха от своих мыслей, потому что каждая реалистично воплощалась в жизнь под его прикрытыми веками.       Драко снилось перекошенное после брошенной им Авады лицо Дамблдора, который всегда воскресал, преследуя его тенью призрака. Бездыханное тело матери в луже остывающей крови, которая умирала в муках, и каждый её крик оставлял на сознании острые, не способные затянуться порезы. Ему снился Мэнор, пожираемый безжалостным пожаром, превращающийся в пепел. Собственное тело, запертое в гробу, и абсолютная беспросветная темнота, сопровождаемая стуком вколачиваемых в гроб гвоздей, чтобы похоронённый заживо Малфой не смог выбраться. В этом кошмаре Драко обычно кровавыми искусанными губами умолял о пощаде и прощении, но кто-то безжалостный размеренно, без надрыва вбивал гвоздь за гвоздём, ничего не отвечая. И он никогда не мог понять, кто находится по ту сторону — Поттер или Волдеморт. Замурованный ровно посередине этих двух сторон в блядской войне.       Иногда кошмары комбинировались. Иногда один конкретный доминировал, терзая его психику наиболее реалистичной картиной. Но суть оставалась одна — после каждого из них он просыпался с вставшим комом в глотке сердцем, выплюнутым из грудной клетки, и покалывающей на кончиках пальцев дрожью. Будто перемолотый через суточную пытку Круцио.       Так и случилось вчера. После приезда в Хогвартс. Он пытался не заснуть, спустившись в подземелья, стараясь отвлечься от роя мыслей. Пропустил несколько бокалов принесённого Тео виски в попытке отключить ёбаные мозги. Зажимался с охуительно пахнувшей Пэнси в тесных углах слизеринской спальни. И ему удалось отключиться. На пару часов ему действительно удалось. Пока он под утро не пришёл в свою новую комнату, рухнув на кровать в рваном жесте и на секунду (Драко, блять, засёк, он был уверен), всего лишь на ёбаную секунду прикрыл глаза.       Кошмар проглотил его быстро. Разом. Не оставляя отполированных костей. Ему снилось собрание и выставленная в его сторону палочка Волдеморта, выкрасившая пространство в ядовито-зелёный свет до того, как он без сил рухнул на ледяной пол Малфой-Мэнора под отчаянные крики Нарциссы.       Он изгонял из себя ощущение дышащей в затылок смерти, полоща усталое тело под ледяным душем на протяжении часа, пока грёбаная Грейнджер не постучалась своим миниатюрным кулачком в душную ванную, силясь зайти и упрямо дёргая ручку.       Драко действительно пытался это игнорировать, понимая, что в таком состоянии был способен на убийство. После кошмаров ему было необходимо время, чтобы заново собрать себя по частям. Вытравить из мыслей последствия, сводящиеся к отчаянию, чувствующемуся горькой полынью на языке, и леденящему опустошению от осознания, что такой исход имеет место. Что это не порождение воспалённого сознания, а конкретная, блять, угроза, способная воплотиться в жизнь через несколько месяцев. Поэтому он всегда оставался один. Игнорировал попытки Пэнси, Забини и Нотта его успокоить, выходя на контакт только тогда, когда был уверен, что тревога больше не сжимала его горло, прижимая к стене и приказывая не дышать.       Но сука Грейнджер была тем утром настолько упрямой и однозначной в её желании стать бездыханным трупом, что продолжала стучать, провоцируя, поэтому он открыл эту чёртову дверь.       Когда она свалилась у его ног марионеткой (будто кто-то резко перестал натягивать нити, помогая стоять на ногах), он мог поклясться, что в первый раз за пару часов цепкая рука тревоги немного ослабила хватку, сжалившись. Написанные на её лице усталость и отчаяние крыли по интенсивности усталость и отчаяние Малфоя, и видеть, что чьё-то утро началось паршивее, чем его, могло приравняться к глотку свежего воздуха на вершине какой-нибудь охуительно высокой горы.       Наверное поэтому он продолжил пронизывать её длинными спицами оскорблений. Чтобы сделать хуже. Увеличить этот разрыв. Чтобы хоть кто-то в этом ху́евом мире на несколько длинных секунд ощутил себя паршивее. Даже если это было по-детски. Чем-то из прошлой жизни. Вот так стоять и бросаться в неё оскорблениями, словно заледеневшими снежками. Обманчиво мягкими на вид, но оставляющими гематомы после каждого броска. Будто им снова по одиннадцать и война не дышит им в затылок. Эдакий извращённый вид терапии. В стиле Малфоя.       Ещё вчера, услышав протяжный стук, он знал, что ему не послышалось. Необходимость выживать, целующая его в лоб вместо матери и шипящая «доброе утро» (он даже знал, чьим голосом она разговаривала), обострила его инстинкты. И, конечно, это была Грейнджер. Ему не нужно было видеть её охуевшее от шока лицо, чтобы понять. Только серая мышь Грейнджер могла подслушать этот разговор, сливаясь с мебелью их парадной. Вернуться пораньше с уроков, зацепиться слухом за их разговор и выронить один из своих весящих тонну томов. А потом растрепать всё блядскому Поттеру.       Именно поэтому он ждал её в этой дурацкой гостиной, чтобы во время патрулирования мягко попросить зашить себе рот особенно плотными нитями, и никому не говорить о том, что она услышала. Ждал, чувствуя, как раздражение серной кислотой сжигало грудную клетку. Потому что выглядело так, будто Малфой один помнил об их обязанностях, и это он мечтал нацепить на себя этот грёбаный дешёвый значок с первого курса. Он, а не Грейнджер.       И это было странным. То, насколько ей было похуй. Абсолютно не вписывалось в его картину мира. Он считал Грейнджер самым предсказуемым объектом на этой медленно разваливающейся планете. Но, кажется, она начала его удивлять.       Особенно тот факт, что она вчера сбежала, как ёбаная Золушка (или как звали героиню этой конченой маггловской сказки), разве что, не оставляя после себя хрустальную туфельку. Сказать, что Малфой удивился, когда, обернувшись, увидел за собой лишь чёрное полотно коридора без нарисованной на нём раздражающей Грейнджер — не сказать ничего. Он охуел. И поклялся себе придушить её во время следующей встречи. А тот факт, что она успела растрепать всё Поттеру, только укрепил в нём это решение.       Однако Грейнджер не было видно сегодня утром, словно он жил с чёртовым призраком. Только лохматый затылок мелькал в заполненных коридорах, каждый раз теряясь в толпе. В башне старост они с тех пор ни разу не пересекались. Будто бы и не жили в одном пространстве. Не дышали одним воздухом.       Драко сделал последнюю затяжку, туша сигарету об отсыревшую стену. Последний раз бросил взгляд на едва различимые очертания Запретного леса. Тяжело вздохнул, чувствуя, как сердце начинает загнанно биться от мысли о незаправленной кровати.       Ему нужно попробовать уснуть. Перебороть себя. Может быть, этой ночью его переполненный мыслями мозг сжалится, и ему удастся уснуть хотя бы на какое-то мгновение.       Усмешка, спровоцированная собственной наивностью, разрезала его лицо, но попробовать всё-таки стоило. Иначе он сойдёт с ума быстрее, чем выполнит это грёбаное задание.       Хотя подобный вариант развития событий не был настолько плохим. По крайней мере, не самым худшим.       Может быть, для него найдется местечко в Святом Мунго.

***

      Разрывающая черепную коробку боль была невыносимой. Она вжиралась в мозг своей пастью, провоцируя дрожь в руках. Каждый шаг давался тяжело, но мысль о зелье, вид которого ещё сегодня днём заставил сжиматься сердце в ожидании облегчения, помогал двигаться.       Ещё несколько поворотов. Несколько коридоров. И она будет на месте. Ей обязательно станет легче. Ненадолго, но легче. И она наконец-то сможет сделать полноценный вдох.       Рваное дыхание, которым она перебивалась весь день, едва ли давало достаточно воздуха.       Шум дождя (погода действительно взбесилась с приходом осени) отсчитывал секунды, отмеряя время до спасительного глотка.       Она еле высидела в библиотеке. Прижавшись спиной к стене и уткнувшись подбородком в острые коленки — так она просидела со встречи с Помфри, чтобы наверняка не напороться на лишние взгляды. Один — обеспокоенный. Другой — ненавистный.       Шаг.       И она завернула за угол.       Шаг.       Подняла тяжёлую голову, грозящуюся сломать тонкую шею.       Шаг.       Столкнулась с чужим лицом, едва ли различимым в свете свечей. Глаза, цепляющиеся за её фигуру, через секунду загорелись узнаванием, а потом другой эмоцией.       Гермионе не нужно было много света, чтобы понять его выражение.       Всепоглощающая ярость. Она могла потрогать её на ощупь. Неприятная, как наждачка.       Шаг назад.       Резкий поворот.       Головная боль вгрызлась ещё сильнее, отрезая смачный кусок от её мозга заточенным ножом.       — Тебе, блять, лучше стоять на месте, — тихое, но достаточно чёткое и слишком яростное, чтобы его не расслышать.       Гермиона замерла, прекращая дышать. Так замирают грызуны в надежде, что нависающий над ними коршун не нападёт, вцепляясь наточенными когтями в их спины. Довольно наивно. Но так работала природа. Инстинкты. Они давали надежду на выживание, не гарантируя положительный исход.       Она слышала, как его ботинки бились о каменный пол, становясь чётче. Приближаясь. Дрожь, ставшая, кажется, её сущностью, била тело электрическим током, увеличиваясь. Словно кто-то безжалостно добавлял уровень разряда, пока она сидела на электрическом стуле, ожидая остановки её сердца.       — Я со вчерашнего дня хочу с тобой поговорить, Грейнджер, и как-то заебался играть в прятки, — холодный шёпот у её макушки. Так близко. Как никогда раньше. Запах никотина наполнил её лёгкие вместе с воздухом, грозясь поразить здоровые клетки.       Приправленная тревогой боль нарастала в висках, заставляя прикрыть глаза. Темнота под веками казалась чем-то безопасным. Всё что угодно, чтобы вырвать себя из реальности.       — Что ты хочешь? — прошептала едва ли слышно, не узнавая свой голос, прижимаясь правым плечом к каменной стене.       — Обсудить то, что ты слышала вчера вечером. Думала, я не замечу?       Сердце слишком устало, чтобы забиться сильнее. Глаза начинали слезиться от нарастающей боли, и Гермиона старалась сдержать кипящие в глазах громадины слёз, грозящиеся пролиться по щекам солёными реками. Она с силой прикусила внутреннюю часть щеки.       Не здесь. Не перед ним.       — Я не понимаю, о чём ты.       — Ты же не пытаешься исследовать границы моего терпения, верно? — раздражение в его голосе нарастало, закипая, как в переполненной кастрюле закипала вода. Грозило перелиться через стальные бортики, обжигая, оставив изрытую ожогами кожу.       — Я…— начала Гермиона, но не успела закончить.       Ледяная ладонь сжала её запястье наручником, потянула на себя, заставляя повернуться к нему лицом. Резко. До хруста. До наливающейся боли, пробирающей до самой кости, которая могла бы посоперничать с пульсирующей болью в висках.       Гермиона почти всхлипнула, но вовремя сдержалась.       Слишком много почти. Слишком много рисков. Сорваться, упасть, окончательно разбиться, потеряв лицо.       Хотя Гермиона уже его потеряла, сбежав вчера, ничего не сказав. Уже показала себя жалкой, обнажив свою слабость, едва ли не бросив ему в лицо «любуйся».       Она заглянула в его почерневшие ледяные глаза. В полностью сожравшие серую радужку болота зрачков.       Это произошло быстро. Будто кто-то резко выключил свет. Только стон сорвался с её искусанных губ, прорвавшись сквозь стиснутые зубы.       Последнее, о чём она смогла подумать, когда сознание окончательно отключилось, было ощущение цепких пальцев на запястье.       До того момента, когда темнота забрала её окончательно, крепко обняв и не желая отпускать дрожащее исхудавшее тело.