26.1

она смотрит как снег падает сахарной сединой и как мысли черны будто все перепачканы кофе. Ника Олич

      Когда раздаёшь обещания направо и налево, то не думаешь, что их когда-то придётся выполнять. Внутри теплится надежда, что момент их исполнения не настанет. Что требование сотрётся в голове просящего ластиком, и тебе не придётся расплачиваться по счетам.       Когда Гермиона обещала Драко бороться, и если он найдёт какую-то информацию, то хотя бы прислушаться к ней, она не думала, что у него что-то получится. Она потратила на поиски всё лето и тщательно закопала в себе надежду на положительный исход, похоронив за сырой землёй готовности умереть. Смерть больше не была чем-то страшным и отвратительным. Скорее кем-то вроде дальней бесцеремонной знакомой, которая может постучаться в её двери в любой момент, и она тщательно готовила себя к этой встрече, больше не обжигаясь об эту мысль в своей голове. Наверное, ей не стоило давать этого обещания. Наверное, нужно было сразу пресечь эту затею или, возможно, в этот же момент прибегнуть к выстроенному плану в своей голове, который она откладывала, каждый раз давая себе немного больше времени. Это было бы правильно и благородно. Это было бы честно. Но она давно продала свою честность и благородство за копейки, когда соврала в первый раз, и отвратительно поплатилась за это.       В тот вечер, знаменующий начало семестра, когда Драко вернулся из Мэнора, и Гермиона, измученная беспокойством о нём, бросилась к нему в объятья, то сразу интуитивно почувствовала в нём какую-то перемену. Вряд ли Грейнджер смогла бы описать словами, что именно изменилось, но, зарываясь пальцами в волосы, ощутила его напряжение, сразу заволновавшись о возможных пытках, которыми его смог наградить отец. Все каникулы она беспокоилась, читая его короткие письма, вглядываясь в строчки и стараясь по косым буквам понять, дрожали ли его руки от перенесённого Круциатуса, или его почерк всегда был таким неровным.       Они переписывались в течение всех десяти дней, даже договаривались встретиться в Новый год, но у него не получилось прийти (он так и не назвал причину, но Гермиона чувствовала, что это было связанно с Волдемортом и Пожирателями), и она отметила начало года одна, лёжа на диване, вслушиваясь в шум школьной вечеринки, стараясь не вспоминать прошлогодний праздник в Норе, наполненный искрящейся радостью и надеждой на светлое будущее. Эмоциями, которые она испытывала, пока жизнь не наступила на неё, переломив напополам. Драко успел уже не единожды извиниться за то, что у него не получилось прийти, но Гермиона его не винила. Всё, чего ей хотелось, — знать, что он в порядке, так что она лишь с облегчением выдохнула, увидев его в гостиной, после обняв его, уткнувшись носом в грудь, наконец-то чувствуя, как ей хотя бы на секунду стало легче. Пока он не бросил наполненную надеждой фразу. Резко, как вышедшую из обоймы пулю, заставляя напрячься всем телом.       Кажется, я что-то нашёл.       Эти слова нападали на неё каждую секунду. Преследовали ночами, пока она не могла уснуть, пялясь в потолок. Душили цепкими пальцами и почему-то казались ещё более жестокими, чем брошенный в душном кабинете диагноз. Она до дрожи, до сковывающего тело отчаяния боялась в это поверить и не знала, чего боится больше: того, что он окажется прав, или того, что это было ещё одной мнимой надеждой, не имеющей за собой никаких оснований. Когда мысленно готовишься умирать, на протяжении нескольких месяцев выкапываешь себе яму, окончательно принимаешь неизбежность, новая надежда кажется чем-то вроде угрозы. Едкой насмешки. Поэтому Гермиона тщательно запретила себе верить в то, что это сработает, избегая подготовки к изощрённому ритуалу. Находке, которую Драко вылил на неё, как ушат холодной воды.       Полнолуние только что прошло, поэтому у них было в запасе двадцать дней, и Драко всё это время тщательно готовился, разыскивая необходимые вещи. Гермиона уговаривала его показать ей вырванную из книги страницу, рассказать, в чём заключался смысл ритуала (она знала, что чтобы получить что-то магически путём, изначально нужно что-то отдать, и помимо мыслей о действии ритуала, жалилась об аспект жертвы, который необходимо сделать), но он не давал ей прочитать текст. Делился только обрывками информации, утаивая самое важное, заставляя ещё больше переживать об этом и сомневаться в его действии.       — Дай мне прочитать, — просила она вечерами после долгих часов учёбы, упрямо возвращаясь к этой теме. Эта просьба часто выводила его на эмоции и почти что становилась причиной ссор, пока он, явно борясь с собой, не отвечал ей примирительным тоном.       — Оставь это мне. Самое главное — твоё желание и вера в результат, — повторял, как мантру, обычно сразу вовлекая в поцелуй или переводя тему в попытках отвлечь, не зная, что ни первого, ни второго у Гермионы, кажется, не было.       Время от времени она, перебарывая себя, старалась представить возможное будущее, но не видела ничего, кроме густого тумана. Вспоминала родителей, каждую жертву, что сделала, приближая себя к единственному возможному пути, и осознание, что это было зря, заставляло её содрогнуться. Она давно лишила себя любого будущего. Отдала всё, что у неё было, чтобы идти к конечной цели налегке, встретив по пути одного человека, остановившего её где-то посередине, не давшего больше ступить ни шага, стараясь показать ей существование другой дороги — узкой, довольно сомнительной, поросшей густой травой. Стоило ли ей пойти на это? Придумать новые смыслы? Осмелиться думать, что она может бороться? Что ей есть ради чего? Она не знала. Поэтому боялась верить в то, что это может сработать, чтобы потом не напороться на острую реальность, воя от отчаяния и боли. Она проклинала себя за это обещание. За надежду, которой соблазнился Драко, пытаясь вселить её и в неё, убеждая в том, что всё может получиться. Что стоило бороться. Пробовать. Искать выход. Забывая, что у неё не было на это сил.       — Всё обязательно получится, — выдыхал он куда-то в висок, стоило им вернуться к этой теме, когда как она не знала, чего опасалась больше — того, что ритуал действительно сработает, или того, что нет.       Каждый день подталкивал их к полнолунию, множа сомнения, и равнодушие Гарри (они так и не помирились, хотя Джинни в первый же день после семестра попробовала их свести), ощущение бесцельности жизни и собственной ненужности, таращащаяся на неё метка Драко, напоминающая о приближающейся угрозе войны, — всё это ложилось на не ту чашу весов, не давая думать о будущем. Отнимая желание жить вовсе.       Гермиона смотрела в его наполненные решимостью глаза, не находя в своих и пяти процентов этой решимости, и не знала, хватит ли у неё сил, чтобы её найти.

***

      Тео предполагал, что возвращение в Хогвартс и встреча с ней заставит его умереть от неловкости в очередной раз, но не ожидал, что настолько. Он был благодарен судьбе за то, что её не было на очередном званом ужине в Новый год, за мишурой торжественности прикрывающем жестокость и новые приказы, один из которых уже прожигал сознание, пока Тео тщательно пытался его игнорировать. Лорд попросил его следить за Малфоем, затянувшим исполнение своего задания, и Нотт не мог себе представить поручения унизительней. Хуже была только предполагаемая встреча с Пэнси, и он оттягивал её, как оттягивают резинку, после воя от вызванной ударом боли.       Они встретились в слизеринской гостиной в первый же день после каникул. Случайно. Обменялись скомканными приветствиями. Всё это было так натянуто и фальшиво, что хотелось провалиться под землю и больше никогда оттуда не выбираться. Возможно, если бы они были только вдвоём, он мог бы поднять эту тему, но Блейз сидел в кресле, наблюдая за их встречей со стороны, не давая этого сделать, так что Тео успел его возненавидеть и мысленно пообещал себе его придушить.       Пэнси выглядела шикарно. Как всегда. Ничего в ней больше не выдавало той истерики. Она держалась ровно и отстранённо, и то, что она вновь дистанцировалась от него, не подпуская к себе, больно ранило. Тео вглядывался в её глаза, покрытые пеленой печали, которую мог разглядеть только он, но так и не осмелился поднять задевающую их обоих тему. Только брошенный им на левое предплечье взгляд, возвращающий их в тот вечер, подействовал на неё, как удар под дых, почти сразу заставляя покинуть гостиную.       Он ненавидел себя за то, что не сдержался, проклиная всё, что можно, пока Блейз, заметив возникшую между ними перемену и неловкость, старался вытащить из него подробности, словно специально ковыряя гноящуюся рану ржавой спицей. Снова и снова.       Он находил ситуацию печально забавной. Что тут говорить, она такой и была. Столько лет носить в себе эти чувства, боясь расплескать, чтобы в итоге вылить их на неё самой пафосной фразой из существующих на земле в самый, блять, неподходящий момент.       Тео признавал, что он был ху́евым лузером.       — Ты прямо так и сказал? — спросил Блейз, и, увидев его говорящую реакцию, подавился смешком.       Он пожалел, что разоткровенничался с Забини, но он носил этот груз в себе все каникулы и не сдержался.       — Отъебись.       — Слушай, это даже романтично, — продолжил Забини, игнорируя острый взгляд Тео, и, получив удар в ребро, наконец-то прекратил его дразнить. Даже попытался его успокоить. Нотт боялся представить, насколько жалким выглядел со стороны. Даже у Забини любовные дела шли в гору (он слышал, что ему удалось провести с Дафной на каникулах несколько дней), когда как Тео постоянно натыкался на преграды. И неважно, состояла ли Пэнси в отношениях, знала ли о его чувствах, сейчас было ясно, что её сердце никогда не будет готово выбрать его ни при каких условиях, будто он слишком хорошо играл в карты и ему, блять, никогда не повезёт в любви.       — Возможно, это к лучшему, — добавил Блейз, заставляя его поёжиться. Он ненавидел эту успокаивающую отговорку. К лучшему. Уже давно (никогда) в его жизни ничего не шло к лучшему. Скорее летело в глубокую чёрную бездну. — В остальном, как ты? — и в этом «как ты?» прослеживался чёткий намёк на метку и перевернувшуюся с ног на голову жизнь.       Нотт выхватил из рук Блейза бутылку огневиски (они опять пили, будто это было единственной стабильной вещью в их жизни) и задумался над этим вопросом.       Тео не знал, как на него ответить.       Получение метки не было для него неожиданностью. Он готовился к этому несколько месяцев. И изначально ничего, кроме дискомфорта в предплечье, полученная метка не вызывала. Иногда она мозолила глаза, и он прятал её за длинным рукавом, как ребёнок, верящий в то, что если спрятаться под одеялом, то мир перестанет существовать. Данное Лордом задание изредка царапало мозг неприятным осколком, но он старался о нём не думать, пока не увидел фигуру Малфоя в коридоре, спешащего в башню старост, и осознание того, что ему придётся следить за ним, чтобы выжить, ударило по черепу, вызывая головокружение, будто он впервые позволил себе столкнуться с правдой лицом к лицу.       Забини повторил свой вопрос, и Тео ещё раз попробовал нащупать в своей голове ответ.       Как я?       Хуёвей, чем когда-либо, наверное.       Но, посмотрев в глаза друга, заставил себя ухмыльнуться и ответить:       — Лучше всех, Забини. Только не завидуй моему новому партаку. Такого у тебя точно никогда не будет.       «Придурок», — прошипел Блейз, желая вернуться к серьёзному разговору и не сводить всё на нет, но Тео не позволил ему ковырять эту тему. Это были личные проблемы. Забини необязательно было знать о них и тем более представлять их масштабы. Нотт знал, что друг примется его отговаривать и искать выход. Только Тео известно, что этого выхода не было.       Только два пути.       Следить за Драко или попробовать соврать Лорду, ставя на кон свою жизнь.       Делая ещё один обжигающий горло глоток огневиски, он подумал о том, что ему стоило подбросить монету.       Так мало его жизнь ещё не стоила.

***

      Наверное, ему стоило заметить сразу сквозящие в ней перемены, но он отчаянно старался их игнорировать, готовясь к ритуалу. Тот день, когда Малфой взглядом наткнулся на потрёпанный дневник после долгих поисков в библиотеке, стал одним из самых обнадёживающих за последнее время, перечеркнув все остальные переживания и сделав их незначимыми. Возможно, ему не стоило так слепо доверять ритуалу. Так отчаянно за него цепляться, но он сделал это сразу, почти не раздумывая. Вырвал эту хе́рову страницу с описаниями, спрятав в карман штанов, надеясь, что отец не заметит, и отсчитывал дни до момента, когда сможет ей об этом сообщить.       Он выполнил обещание. Свой долг перед ней. Сделал то, что должен. И это усыпляло в нём бдительность. Будто эта сомнительная находка решала всё. Была гарантом более светлого будущего. И жертвы, связанные с ритуалом, казались незначительными, несмотря на то, что отец прибил бы его, как мелкое насекомое. Сразу. Немедля. Малфой спрашивал себя, что делал этот дневник у них в библиотеке, так сильно противореча ценностям их семьи, одновременно радуясь, что никто другой не нашёл его раньше. В какие-то относительно отчаянные моменты он даже цеплялся за идиотскую мысль, что ему было суждено найти этот дневник, чтобы спасти её, и вся его жизнь сводилась к этому моменту. Что ему было предначертано сделать это. Но он отмахивался от этой мысли, каждый раз ставя себя на место. Когда он успел стать таким сентиментальным?       Малфой не писал ей о ритуале, потому что хотел сказать лично и предварительно убедиться в его действенности, но сколько бы он ни искал о нём информации в других источниках, не мог ничего найти. Он выучил две страницы текста наизусть. Мог цитировать его во сне. Умирал от желания сказать ей, представляя на её всегда печальном лице эмоции неподдельной радости от этой новости, и это было единственным, что спасало его последнюю неделю каникул, помогая вытерпеть пытки отца (он наказал его за беспечность, связанную с приходом Флинта) и чёртову новогоднюю церемонию, на которой ему, в отличие от рождественской, пришлось присутствовать, несмотря на данное Грейнджер обещание провести праздник вместе.       Это был один из отвратительнейших вечеров в его жизни. Люциус наградил его Непростительными после неприятного разговора с Лордом, разочарованного в его успехах, и Драко каждую секунду, несмотря на боль, старался держать стены своего сознания закрытыми, время от времени мысленно возвращаясь к картинке одинокой Грейнджер, сидящей на их обшарпанном диване в башне старост, и к плану, который он хотел совершить.       Люциус бы буквально убил его на месте, если бы узнал, что Малфой собирался сделать. Это олицетворяло его страшный сон. Апофеоз всех страхов и опасений. Лишиться чистоты крови. Но Драко давно не мыслил такими категориями. Ничто не имело значения, если на кону была её жизнь.       Ритуал заключался в смешении крови, и сам факт того, что что-то подобное существовало в тридцатых годах, когда вопрос чистоты крови стоял ребром, очень его удивил. Как будто он забыл, что блядское сердце работало очень своеобразно, часто выбирая не тех, стреляя навылет. И он был далеко не первым (скорее миллионным) обладателем подобной проблемы.        Дневник принадлежал Филиппу Розье, члену знаменитой, входящей в число «Священных двадцати восьми», семьи, в волшебном происхождении которых никто не сомневался. Драко уверен, что в семье Розье были приспешники Грин-де-Вальда, так что неудивительно, что Филиппа осудили за связь с магглорождённой. В дневнике он подробно описывал их отношения, жестоко мучащую его влюблённость, с которой он не смог ничего сделать, и Малфой, чувствуя пронизывающее его дежавю, старался не задерживать взгляд на исписанных страницах, чтобы не погружать себя в чужую боль, но строчки, как назло, тянулись к его зрачкам так, что он всё равно ознакомился с этой историей. Драко знал о существовании радикальных приспешников Грин-де-Вальда, выворачивающих его идеологию, делавших из неё оружие, но в полной мере не имел понятия о деталях и последствиях. В своём дневнике Розье описывал, что могли бы сделать с его возлюбленной, если её происхождение раскроют, объясняя этим своё решение реализовать ритуал. И хотя полукровки сталкивались в обществе с многочисленными проблемами, их жизням, по меньшей мере, ничего не угрожало.       На основе Тёмной магии Колдовстворца и Дурмстранга он изобрёл ритуал, благодаря которому возможно сделать магглорождённого полукровкой. Если учитывать, что чистая кровь волшебника содержит сто процентов волшебства, а кровь магглорождённого — один-два процента, то возможно сделать переливание путем магического соединения душ влюблённых. При этом оба станут полукровками, но соотношение крови будет сорок девять процентов волшебства у магглорождённого и пятьдесят один процент волшебства у чистокровного. Простая математика, готовая свести гордящихся чистотой своей крови волшебников с ума. Если исходить из факта, что болезнь Грейнджер была маггловской и чистая кровь служила защитой от подобных заболеваний, наличие в ней волшебной крови смогло бы значительно замедлить или вовсе устранить болезнь. Он не нашёл информацию о маггловских болезнях у полукровок и расценил это как хороший знак.       Драко огорошил её этой новостью почти сразу, как увидел, рассчитывая увидеть плескающуюся в глазах радость, но её реакция была достаточно скованной, будто она боялась в это поверить. Потом он поймёт, что дело заключалось не только в этом. Что множество факторов играли свою роль, как херов громкий оркестр, заглушая желание за себя бороться. Что нужно было доказать ей, как важна она была. Как на самом деле много значила для него. И несмотря на то, что он пытался делать что-то, говорить, показывать действиями, этого было недостаточно.       Малфой не раскрыл ей суть ритуала, зная, что она будет считать это слишком большой жертвой с его стороны, которую не сможет принять (он узнает, что был прав на сто процентов, что сделает факт его оплошности ещё острее и мучительнее, так, что он будет мучиться чувством вины всю жизнь). Носил с собой этот херов лист, опасаясь, что она сможет его найти и узнать подробности, найдя в этом ещё одну отговорку, почему не стоило этого делать. Почему нужно было оставить всё, как есть.       Она пыталась уговорить его остановиться. Посеять в нём сомнения, когда Малфой старался вырвать из её головы эти сорняки, что часто приводило к мелким ссорам, заканчивающимся объятьями, отчаянными поцелуями и её слезами.       — Ты обещала мне, — повторял он, зная, что использует запрещённый прием. — Ты обещала.       И по тому, как менялось её лицо, становясь ещё печальней, Драко понимал, как сильно она жалела об этом обещании, как будто оно было ещё страшнее её болезни. Чем-то, что съедало её изнутри так же, как и живущая в голове опухоль.       Он думал, что она боится того, что ритуал не сработает, и пытался её успокоить.       — Всё будет хорошо. Всё получится, — повторял он вечерами, когда царящая за окном темнота пыталась жестоко убедить их, что солнце никогда не встанет. — Всё будет хорошо.       И, возможно, это иллюзорное «хорошо» наступило бы. Возможно, им действительно удалось бы отыскать бледный луч света. Если бы внезапно начавшая жечь метка за несколько дней до ритуала не отвлекла его, заставляя оставить скомканный листок с ритуалом на рабочем столе в его комнате.       Такая мелочь.       Но незначительные детали обычно важнее всего. Жизнь работала по эффекту бабочки. В тот день она взлетела, чтобы тайфуном снести картонный домик его жизни.       И он никогда не узнает, как могла бы сложиться их жизнь. Это «бы» будет ранить его каждый день.