Между словами и молчанием

«Мы не можем изменить прошлое, но можем выбрать, как оно будет влиять на нас».

***

Холод стоял такой, что даже трава казалась хрупкой, чувство, что сама земля не хотела отпускать Исмана. Воздух был стоячим, тяжёлым, в нём растворилось слишком много несказанного. Дорожка к часовне была узкая, мокрый гравий хрустел под ботинками. С моря тянет солью и ржавчиной. Небо серое, тяжёлое, без намёка на свет. Гроб матово-тёмный, без воинских знаков, семья Исмана попросила гражданскую церемонию. Поверх него тонкий венок с иссиня-чёрными лентами. Жёлтый лист пристал к крышке и дрожит на ветру, он как единственное яркое пятно в этой серой палитре. Его родители стоят ближе всех. Отец худой, в старом тёмном бушлате, сжимающий трость. Мать вся в сером, шарф до глаз, шёлковые перчатки мнут носовой платок, пальцы дрожат так же, как лист на крышке. Позади стояло четверо своих. Эвтида была чуть в стороне. Чёрное пальто жало в плечах, ощущалось как чужая форма, выданная без права носить. Волосы убраны в гладкий узел, ни единой лишней пряди. Рядом Агния, в той самой куртке, в которой когда-то выносила с поля боя раненых. В руках один единственный белый ирис. Ливий опустил взгляд в землю и больше не поднимал. Только руки кулаками сжаты в карманах, видимо думал, что там можно было удержать тепло, которого давно нет. Пару слов сказал Миро. Ничего высокого, без пафоса. Он не умел говорить длинные прощания. Просто по-мужски сжал плечо отцу Исмана, и передал запечатанную папку с его личными вещами. Родители тоже были из молчащих, глаза жены дрожали, но уже не слезились, в них закончились слёзы. Исмана хоронили под светлое небо. Тросы заскрипели и гроб медленно ушёл в сырой октябрьский грунт. Мать Исмана бросила горсть земли, одними шубами произнесла: — Он всегда боялся темноты. Земля приглушённо стукнула по крышке.

На плите было высечено:

Исман Карим.

1999—2025

«Вечная память отважному другу и защитнику, чья храбрость и преданность останутся с нами навсегда».

У Эвтиды дернулся подбородок, едва, но достаточно, чтобы Ливий это заметил. — Ты думаешь, он слышит? — прошептала Агния, почти не открывая губ. — Думаю, он бы попросил нас не делать глупостей, — тихо ответила Эвтида. — И всё равно стоял бы с нами. — Я не могу забыть, как он говорил, что не хочет быть грузом, — вдруг произнёс Ливий почти механическим голосом. — А я тогда сказал, что это не так, но, наверное, слишком поздно. — Он сам выбрал остаться. Он всегда выбирал нас, — сказала Эвтида. — Даже когда не умел держать оружие правильно. Даже когда не дышал от страха. Амен стоял поодаль. Чёрная тактическая куртка, на лацкане крошечный серебряный шеврон, как память о первом подразделении. Ветер треплет платиновые волосы. Глаза вырезают всё вокруг, запоминая каждый миллиметр. Он смотрел не на землю, вдаль, ища на горизонте ответы, а может и новых врагов. Его лицо не менялось, но в скулах жила какая-то усталость. Они отошли к ржавому ограждению, за которым бурьян сгибался под ветром. Мать и отец остались у могилы, а военная четвёрка образовала неустойчивый круг. Агния курила, пряча пальцы в рукавах. Ливий сидел на капоте старого джипа. Эвтида стояла рядом, руки в карманах, лицо закрыто капюшоном. Глаза Амена прикованы только к её лицу. — Неделя отпуска, — первой нарушила тишину Агния, ломая стебель ириса пополам. — Миро выдал приказ восстановиться. У кого-то получится? — У нас не отпуск, — Ливий дернул шарф на шее. — Нас временно отсылают, пока штаб ищет где дыра. — Мне брат написал, — снова заговорила Агния, выдыхая дым. — Говорит, приезжай, мама соскучилась. Пирог испекла, представьте, — она чуть усмехнулась, но губы остались прямыми. — Я её три года не видела, а она с пирогами. — Может, и хорошо, — отозвался Ливий. — Уехать туда, где нет протоколов, крови и этих форм с отчётностью. Пожить, пока не вспомнишь, как дышать свободно. Я сам думаю на север. Там есть клиника, старый наставник зовёт, говорит, спокойствие там такое, что можно услышать, как сердце качает кровь. — А ты? — Агния повернулась к Эвтиде. — Поедешь? — Я ещё не решила, — коротко отрезала Эва. Словно каждое слово вытягивалось с усилием. — Миро сказал можно остаться на связи. Может, так и сделаю, а может поеду к себе. — Сета не было слышно? — вдруг спросил Ливий, — Ни сообщений, ни звонков. Пропал, будто и не было его никогда. Эвтида не ответила сразу. Взгляд остался прикован к земле, только угол губ дёрнулся еле заметно. — Нет, и слава Богу. Сейчас не время. — Странно, конечно, — добавила Агния. — Исман погиб, команду распустили, а он будто под землю провалился. — Может, и провалился, — коротко сказал Амен, и голос его был жёстче обычного. — Только не туда, куда надо, ничего странного здесь нет. Ливий вздохнул, переводя тему: — А Дия где? Хоть кто-нибудь видел её после приказа? — Нет, — откликнулась Агния. — Даже на церемонию не пришла. Психологу, видимо, тоже нужен психолог. — Или отпуск без возврата, — буркнул Ливий. — Или решила, что наше горе — это коллективная проработка, а не её специализация, — добавила Агния, и в голосе проскользнул намёк на горечь. Сбоку стоял Амен. Он чуть отстранялся, не лез с разговорами, просто присутствовал, будто он человек, которого не позвали, но который пришёл потому что иначе не мог. — А он? — Агния кивнула на него. — Ты куда, Капитан Молчание? Он посмотрел в её сторону. Потом перевёл взгляд на Эвтиду. — Поеду домой к семье, — обыденно отозвался Амен. Агния сдавила губы, стряхнула пепел. — Всё развалилось, да? А мы стоим тут, как недостроенный дом без крыши. — Или как фундамент, — сказал Ливий. — Новый. — Фундамент без чертежей, — тихо добавила Эвтида. — И без архитектора. — Значит, сами и построим, — ответил Амен. — Или сгорим. Молчание после этих слов было чем-то тёплым и живым. Тем, что вдруг становится общим, даже когда всё вокруг разрозненно. Скоро они разъедутся. Кто-то к родным. Кто-то в туман, но пока они стояли рядом, и ветер гулял между их силуэтами не прощаясь. Возле машины Миро перехватил Эвтиду в два шага. На секунду поднял руки и замешкался. Жест нерешительный, будто забыл, как обнимать, но всё-таки обхватил ее плечи, крепко и сухо, почти сразу отпустив их. — Отдохни, Эва. Но не гасни. Она кивнула: — Поняла. Миро посмотрел на остальных: — Периметр пуст. Неделя. Официально вас нет. Берегите себя. Мы ещё не закончили. Ветер с бухты усилился, листья поднимались мелкими вихрями. Каждый из четвёрки разошёлся к своей машине. Эвтида оглянулась единожды. Сквозь струящийся воздух она увидела свежий холм и пообещала себе: — Мы вернёмся, Ис. Когда пыль немного осядет, мы найдем того, кто решил судьбы за нас. Ветер унёс слова, но земля под ними уже помнила клятву.

***

Город за окном казался чем-то чужим и нереальным. Автобусы проезжали по маршрутам, люди шли в магазины, кто-то выгуливал собак. Мир продолжал существовать, будто ничего не случилось. Квартира Эвтиды была пугающе целой. Всё осталось, как и прежде, когда она последний раз была здесь. Кожаная куртка на крючке в прихожей, раскрытая книга на подлокотнике дивана, чашка с застывшим ободком чая. Только ощущение чужое. Ночью она почти не спала. Раз пять просыпалась от рывков, вспышки света, шаги, звук падающего металла. Сейчас вокруг ни одного выстрела, и всё равно обстановка сжимала горло, будто кто-то держал ладонь на шее. Под утро стало совсем невыносимо. Она вышла в шесть. Хлопнула дверью нарочно громче, чем нужно. Бежала по кварталам быстро. Асфальт хрустел под подошвами, воздух царапал щёки. Сперва показалось, что за ней кто-то идёт. Потом, что наблюдают из окон. Потом, будто в кармане жучок. Сердце билось чаще, чем надо, и это уже было не от бега. На третьем круге она резко свернула в подворотню. Прислонилась к стене, по старой привычке достала нож из скрытого кармана лосин. Тело помнило всё, даже если разум просил забыть. Шаги за спиной. Она резко развернулась и замерла. Амен. В спортивной куртке, мокрый ворот, волосы чуть растрёпаны. Он тоже бежал по своему маршруту, но увидев её остановился, внимательно изучав глазами. — Я думала, ты это... — Она медленно опустила нож. — Забей. Он молчит пару секунд. Затем сдержанно отвечает: — Я выгляжу как убийца? — Я думала, ты на другом конце города. — ответила Эва чуть раздраженно. — Я в двух кварталах отсюда. Она качнула головой. — Следишь за мной, Кросс? — Эва закипала, глаза были прищурены. — Эва, успокойся. Я здесь живу. — Амен поднял ладони в примирительном жесте. — Паранойя не отпускает, — выдохнула она. — Как будто каждый прохожий враг. — она посмотрела вниз на нож в руке и убрала его обратно. — Я пойду. Извини.

***

День тянулся вяло, казалось, что он жевательная резинка из автомата у входа в супермаркет. Та, что пахнет клубникой, но на вкус резина и тоска. Эвтида вернулась домой после пробежки с ногами набитыми свинцом. Сердце ещё толкалось в груди, дыхание сбилось, но не от бега, а непонимания, как Амен вдруг оказался за спиной. Она сняла кроссовки и носком ноги захлопнула дверь, будто этим можно было окончательно отрезать базу, похороны, Сета, Исмана, приказы и всю чёртову систему. Плевать. Сегодня она просто девушка в серой футболке до колен и с хвостом, похожим на неудачную ёлку. На кухне шумел обиженно холодильник, как будто его давно забыли. Впрочем, так и было. Эвтида открыла дверцу и уставилась в бездну, яйца, банка огурцов, плитка горького шоколада и три бутылки воды. Грустно и уныло. Она решительно достала яйца и отправилась варить макароны. Аккуратно кинула пасту в воду, решила поставила таймер. В голове пронеслось:  — Вот так, Эв. Ты теперь женщина в отпуске. Ты даже готовишь. Почти человек. Когда паста получилась чуть переваренной, но уже съедобной, она разложила всё по тарелкам, налила воды в стакан и села перед телевизором. — Что смотрят нормальные люди в 10:00? — пробормотала она и нажала первую попавшуюся кнопку. На экране вспыхнула заставка: «Папа-досвидос» с Адамом Сэндлером. Герой ломал мебель, падал с пирогом стандартный набор бестолковых комедий. Смешно? Скорее неловко. — Серьёзно? — выдохнула Эвтида, но не смела выключить. Внезапно поняла, что ей сейчас хорошо. Не счастливо, нет, но просто нормально по-человечески. К середине фильма она зарылась в плед, достала шоколад и съела его без всяких предубеждений. Сегодня был день, который пах отваренными макаронами, дешевыми шутками с экрана и каким-то, черт возьми, уютом. Позже она зашла в ванную, долго смотрела в зеркало. Без формы, без оружия просто Эвтида. Тёмные волосы спутаны, под глазами круги, но во взгляде промелькнуло что-то живое. Она всё ещё стоит. Дышит. Смеётся над тупыми комедиями и варит макароны. Под вечер вырубилось электричество, городские сети снова барахлили. Телевизор умер тарахтя, оставив комнату в полусумраке. Она легла на кровать не раздеваясь. Сказала себе:  — Пятнадцать минут. И отключилась мгновенно. Стробоскоп металлических коридоров. Исман. Он сидит под аварийным светильником и держится за грудь. Губы беззвучно шевелятся. Кровь стекает по камуфляжу не каплями, а чёрным маревом. Руки не подчиняются, кисти цепенеют, тело будто вязнет в густой смоле. “Не оставляй...” — слово пролетает через пространство, но тонет в тягучей тьме. В глазах Исмана мостится укор, признание, что она опоздала. Пульс резко обрывается. Грудь ловит воздух рваными порциями. Темно. Небольшой жёлтый огонёк роутера в коридоре мигает в одиночестве. Дыхание постепенно выравнивается. — Добро пожаловать в отпуск, — сухо бросила сама себе.

***

Сон вырвал её из постели так резко, будто кто-то сбросил её с высоты. Сердце лупило в рёбра, дыхание хрипло вырывалось из горла. Снова Исман. Снова его глаза. Слова, которые он не успел сказать. Кровь на воротнике формы. Эвтида села слишком резко, скинула с себя одеяло и не включая свет пошла к окну. Ступни босые, пол холодный. Тревога не уходила. Она раскрыла раму, впуская в комнату вечерний воздух. Он пах пылью, асфальтом и какой-то далёкой чужой жареной едой. Где-то внизу ругался курьер. Проносились машины. Город жил своей привычной жизнью, не зная, что у кого-то внутри горит дыра. Она вгляделась в дом напротив. Такие же окна, серые, равнодушные. Но на шестом этаже горел свет. Движение. И там он. Снова Амен. Окна без занавесок. Свет тёплой лампы. Он стоял босиком, в чёрных штанах и домашней футболке с закатанными рукавами. В одной руке нож, в другой доска с зеленью. Он что-то резал, сосредоточенно и не спеша. Он был сейчас обычным человеком. Уязвимым, живым, тёплым. Рядом с ним хотелось снять броню. Эвтида не сразу поняла, что задержала дыхание. Она стояла, сжимая край подоконника, и не могла отвести взгляда от него. Амен поднял голову, точно прямо, будто почувствовал, что на него смотрят. Их глаза встретились. Его взгляд скользнул по её силуэту, и в уголке губ мелькнула тень улыбки. Он исчез из поля зрения на пару секунд, потом появился снова уже с телефоном. Экран Эвы мигнул: «Не хочешь ужин без войны?» Она не ответила сразу. Ей хотелось, но стало страшно и немного глупо от того, как по-детски радостно кольнуло внутри. Пальцы набрали: «С вином или допросом?» Ответ пришёл мгновенно: «Первое. Но если хочешь, то второе после десерта.» Она усмехнулась и кивнула, кажется сама себе.

***

Дверной звонок прозвучал глухо и коротко. Эвтида встала с кровати неуверенно. На ней была простая хлопковая майка и шорты. Волосы собраны кое-как, лицо всё ещё с неровным дыханием после кошмара. Она не собиралась устраивать высокий вечер, просто старалась быть собой. Амен стоял на пороге перед ней впервые не в форме. Тёмный свитер с высоким горлом, под которым угадывались плотные плечи, и джинсы. В руках бутылка сухого, словно извинение за вторжение. Эва захлопнула дверь квартиры, и в коридоре сразу становится тесно от его тепла. Пальцы терпеливо цепляются за молнию, Амен снимает куртку. — Я не знал, что предпочитаешь, — сказал он негромко. — Но белое, кажется, не подведёт. — Вино отличный выбор, — отозвалась она, отступая вглубь квартиры. Амен прошёл внутрь. На кухне было полутемно, тёплый свет лампы в углу заливал пространство мягкой охрой. Ни свечей, ни торжественности. Они сели без лишней неловкости. — Спасибо, что пришёл, — произнесла Эвтида. — Мне… было нужно не быть одной. Амен кивнул. Разлил вино по бокалам. Некоторое время они пили молча. Потом она заговорила, поражаясь своей открытости. — С Сетом всё было... — она замялась, слова давались с трудом. — Всё было слишком просто. Он знал, что сказать, когда прикоснуться. Я ценила, что не нужно было объяснять себя, но в этом и была ловушка. Я не знала, кто он на самом деле, а только то, что он хотел показать. Она на мгновение опустила взгляд, голос сдался, потонул в тишине. — Исман... Кошмары. Они преследуют меня каждую ночь. Как будто я могла изменить всё, спасти его, но не смогла. Я виню себя за его смерть. За то, что не услышала предупреждений. За то, что отпустила. Амен слушал задержав дыхание, без осуждения, с тихим пониманием в глазах. В его взгляде не было ни оценки, ни жалости, только внимание к Эве. Вино стояло между ними, но он не прикасался к нему, пока она не закончила. — Я понимаю тебя, тоже потерял друга, — тихо сказал он, глядя куда-то в сторону, словно туда, где всё это когда-то случилось. — И в этом полностью моя ошибка. Амен на мгновение сделал паузу, размышляя стоит ли открываться. — Его звали Тизиан. Самый шумный ублюдок, которого я знал. — расплылся в улыбке он, — Вечно с идиотской ухмылкой, с дурацкими шутками и с каким-то непонятным внутренним мотором, который не давал ему останавливаться. Он всегда шёл вперёд. Даже когда не надо было. Амен выдохнул, чуть незаметно сжав ладонь. — Мы работали в паре больше двух лет. У нас был контакт без слов, одного взгляда хватало. И я всегда думал, что этого достаточно нам, что он считывает меня, как я его. Мы проворачивали такие дела, которые на бумаге не должны были сработать, а они срабатывали, но в тот раз... Слова стали даваться тяжелее. — Я думал, что всё просчитал, — сказал Амен, глядя куда-то мимо. — Был план, была точка отхода, было чертово окно. Я видел, как закрывается капкан, и вытащил себя по всем правилам. Чисто и быстро. Только одно забыл, он не знал, что меня уже нет внутри. — Я не дал сигнал. Ни взгляда, ни жеста. Думал он поймёт. Мы годами работали, одно движение и всё ясно, но тогда не сработало. Он подумал, что я всё ещё внутри. И остался там. Один. Чтобы прикрыть, чтобы вытащить меня. Он повернулся наконец к Эве, обнажённый своей правдой. Просто обычный человек. — Когда я услышал выстрелы было уже поздно. Он умер не за операцию, не за цель. Он умер, потому что доверился мне больше, чем я ему позволил. Эвтида смотрела прямо на него не отрываясь. — Он умер не зря, — сказала она наконец, — он умер, зная, что делает. Ты не прятался за ним. Просто ошибся. Такие ошибки делают не трусы, а те, кто несут на себе слишком многое и слишком долго. Ты живешь дальше, не убегаешь и не ломаешься. Это всё, что мы можем после потерь. И ты это делаешь, Амен. Лучше, чем ты сам думаешь. Молчание снова опустилось, только теперь между ними не было пустоты, было что-то тёплое после этих откровений. — Мы с тобой одинаковые, — сказала она тихо. — Мы держимся до последнего. Амен решительно поднялся. Обошёл стол и присел рядом с ней. Они сидят близко. Слишком близко. Бокал давно пуст, но Эва продолжает крутить его в пальцах, лишь бы не смотреть на Амена слишком долго. На губах остатки вина, терпкий вкус. — Ты часто так молчишь после откровенных разговоров? — хрипло спрашивает Амен. Эва улыбается одними уголками губ. — Когда слишком многое хочется сказать, то проще промолчать. Он изучает каждую тень на её лице. Кросс говорит что-то почти шёпотом, но Эвтида уже не слышит. У неё стучит кровь в висках. Его взгляд скользит по ее губам, и она чувствует, как всё тело будто собирается в этом взгляде, в этой секунде, в этом напряжении между "ещё нет" и "уже да". Амен касается ее лица кончиками пальцев, едва‑едва, будто проверяет, не исчезнет ли она. Ладонь переходит к шее, греет её, и от этого прикосновения мурашки расходятся по спине. Эва делает движение к нему, коленом упирается в сидение дивана, и в следующее мгновение он тянет ее на себя. Эва оказываюсь на нём сверху, колени по бокам его бёдер, плотно прижимается к его груди. Руки скользят под свитер, и она обжигается о его горячую кожу, пока он стягивает трикотаж через голову. Он в одной только чёрной футболке и через тонкую ткань она чувствует, как под пальцами перекатываются мышцы. Твёрдая, горячая грудная клетка. Спина, будто выточенная. Она гладит её ладонями, вжимается в него сильнее, приподнимается и снова опускается на его бедра, так, чтобы он почувствовал каждый изгиб. Поцелуй хищный. Его губы мнут её, язык проходит по внутренней стороне рта, и девушка почти стонет в этот поцелуй. Амен держит Эву обеими руками, одна сзади на пояснице, вторая скользит ниже, по упругим, напряжённым бёдрам, захватывает ладонью всю ширину и с силой прижимает к себе. Внезапный поток прохладного воздуха по оголённому животу делает ее острее и чувствительнее. Его пальцы находят линию шрама на ребре , старое ранение, и замирают там. — Ты знаешь, — хрипит он, отрываясь на секунду, — как изводишь меня с самого первого дня? Когда мы встретились в арсенальной. Она не отвечает, только снова целует его, на этот раз медленно, глубоко с нажимом. Сцепляет пальцы за его шеей, зарывается в волосы, чуть тянет. Он выгибается под ней, дыхание у обоих сбивается. Эвтида чувствует, как его бёдра напряжены, как он сдерживается, и это сводит ее с ума. Он снова гладит ее ноги ладонями по всей длине, от коленей вверх, под ткань шорт, до самых изгибов, от которых дергается живот. Там уже не просто прикосновения, там жар и голод. Она чувствует, как его руки дрожат, и сама дрожит в ответ. — Эвтида… — выдыхает он, прижимаясь своим лбом к её. — Я не смогу остановиться. Она проводит губами по его щеке, спускается к шее, оставляю там влажный след и шепчет в ухо: — Так и не останавливайся. Для него это сигнал. Он поднимает ее чуть выше подхватывая под бёдра, и они вместе падают на спинку дивана, она под ним, он над ней. Эва подается к Амену, стаскивает его футболку, ногти цепляют ткань, и ее пронзает удовольствие от того, как он дёргается под ее прикосновением. Они дышат в унисон, тяжело и обжигающе. Он раздвигает ее колени своим коленом, она едва заметно дрожит. В комнате темно, улица гудит где‑то далеко, но весь мир сейчас сводится к замкнутому электрическому контуру, его ладони — её кожа — их общий жар. Всё остальное вокруг исчезает, остались только эти прикосновения, эти движения, и этот поцелуй, будто последний, будто единственный. Всё рушится в этом мгновении, сдержанность, мысли, страх. Остались только она, он и огонь между ними. Амен наваливается на нее всей тяжестью своего тела. Его губы снова находят ее, и Эва сгорает в этом поцелуе. Он гладит ее бёдра, будто запоминая, будто больше никогда не отпустит. Она выгибается навстречу, цепляясь ногами за его талию, чувствует, как его дыхание становится всё рваней, а движения голоднее. Всё тело стучит в унисон с его, есть только жажда, огонь, та самая искра, что зрела внутри. И вдруг рингтон звонка. Они оба замирают. Звонок пронзительный, неуместный, как выстрел в сердце. Амен хрипло выдыхает, упирается лбом ей в плечо, ладони всё ещё на бёдрах Эвтиды. Она проводит рукой по его затылку, надеясь, что он проигнорирует, но телефон продолжает звонить навязчиво и требовательно. — Не бери, — шепчет горячо Амен. Эва всё равно тянется. Экран мигает одним именем. Сет. Холод проносится по позвоночнику, словно в этот момент ее окатили ледяной водой. Сердце замирает и горло предательски сжимается. — Кто это? — тихо спрашивает Амен, но, кажется он уже догадывается. — Сет, — отвечает почти беззвучно. Мгновение тянется вечностью. Он медленно отстраняется, его ладони ещё несколько секунд держат Эву, потом отпускают. Глаза в глаза, не с упрёком, но и с чем‑то больным. Эва садится, поправляет сбитую одежду, проводит пальцами по губам, в которых всё ещё пульсирует его поцелуй и жмёт на зелёную трубку. — Алло? На том конце слышно только дыхание. — Привет, лиса, — голос льётся бархатно. — Сет. Неожиданно. — Пару дней тишины не повод сразу злиться. Хотя, твоя злость всё такая же сексуальная, — сквозь телефон чувствуется его оскал на лице. — Ты не пришёл на похороны. — Потому что не люблю траур. Особенно фальшивый, — нагло ухмыляется Сет. — Ты исчез, почему? — Я спасался. Есть вещи поважнее показательных прощаний, — срывается он, голос стал нервозный. — Что тебе нужно? — Услышать твой голос. Убедиться, что ты не уползла под чью-то сильную спину. Хотя, судя по тону, кто-то сейчас рядом, да? Я читаю тебя, как всегда, моя лиса-а-а. Эва чувствует, как её голова начинает кружиться, от его тона воротит. — Смотри в оба, Эва. Вокруг много грязи, и не вся на поверхности. — Намекаешь? — Эвтида закипает от злости. — Забочусь. — Ты заботишься только о себе. — Береги себя, лиса. Пока кто-то не допустил осечку. — цокнул зубами Сет. Щелчок. Он сбрасывает. Эва замирает. В комнате будто стало холоднее. Амен медленно отстраняется. Проводит задумчиво рукой по подбородку. Он встает чётко и не спеша. Амен не смотрит на нее сразу, он двигается по уже решённому маршруту. Надел футболку. Взял куртку и натянул капюшон. Он собран, всё под контролем. — Я пойду, — негромко говорит он. — Рано вставать. Эвтида не отвечает, смотрит на него и не моргает. Сердце будто проседает, но она сжимает губы. На пороге Кросс задерживается. Поворачивается, цепляясь глазами за неё. Решает пару секунд, и подходит ближе. Она не дышит. Амен касается губами её виска, аккуратно, почти невесомо. Не прощается, не лезет с расспросами. Просто оставляет последний след перед уходом. — В следующий раз подумай, прежде чем брать трубку, — тихо добавляет он. — Не на все звонки нужно отвечать. Амен уходит, без театра, без хлопка дверью. Просто исчезает в ночи, словно его и не было в её квартире. Эвтида остаётся одна. Замечает его свитер, проводит по нему кончиками пальцев. В вине терпкость, в теле еще остался жар, а в голове гул. И слабый след его губ в самой уязвимой точке.