Глава 3. Чертенок, Фотограф и Хвостик.

Зеркало в ванной треснуто по краю — маленькая паутинка, что тянется от угла к раковине, словно тонкая сеть, плетущаяся над ее жизнью. Эйприл впивается взглядом в свое отражение, будто пытаясь разглядеть в нем ту девушку, что была до всего этого кошмара, до тюрьмы,под видом школы, до наркотиков, до всего того, что разрушило ее жизнь. Ту девушку, в глазах которой еще горел огонь, в которой еще была надежда. “Через полчаса ты будешь у Байерсов.” Пальцы сжимают край раковины до побеления костяшек, словно пытаясь удержаться за край реальности, не сорваться в пропасть отчаяния. Страх сковывал ее, как ледяные цепи. Но это же Джонатан, — успокаивает она себя, закрывая глаза и вдыхая аромат освежителя воздуха в ванной. Всплывает воспоминание: им по четырнадцать, они сидят на крыше ее дома, болтая ногами в пустоте, передают друг другу бутылку украденного вина из подвала Хоппера. Джонатан кашляет после первого глотка, его лицо кривится от отвращения, а она хохочет так, что чуть не падает вниз. Он хватает ее за руку — крепко, по-взрослому серьезно: "Эй, Чертенок, не дури. Свалишься еще". И Уилл… Маленький Уилл с его неуклюжими рисунками, что он оставлял ей в почтовом ящике, даже когда она перестала отвечать на его звонки, когда она отдалилась от всех, погрузившись в свой собственный мир наркотиков. "Для Эйпи, чтобы не скучала", — корявым детским почерком на обороте каждого рисунка. Она хранила их все в коробке под кроватью в старом доме, как напоминание о том, что когда-то она была хорошей, что когда-то ее любили. Она открывает глаза. Отражение не врет: круги под глазами темные, как у панды, скулы острые, словно выточенные из камня, волосы — будто гнездо разъяренной птицы, не поддающиеся никаким уговорам. — Черт возьми, — шепчет она, с силой приглаживая непослушную прядь, но она тут же выбивается обратно. "Что бы я ни делала, я все равно останусь собой", - подумала девушка. Эйприл выдохнула и осмотрела себя еще раз, будто бы реальность могла измениться. Круги никуда не делись, но хоть глаза немного заблестели. Бросив это бесполезное занятие, она вышла из ванной и направилась к выходу из дома. Снаружи подул прохладный ветерок, заставив девушку приятно вздрогнуть. Митенки комфортно щекотали кожу рук, а черная майка Хоппера, слегка великоватая для нее, была свободно заправлена в те же поношенные джинсы с ремнем. Поверх повязан все тот же голубой свитер, что свисал за спиной, закрывая её часть. "Ну вот, теперь я хотя бы немного похожа на человека", – подумала она, стараясь приободриться. Эйприл села в машину крестного. — Эй, все в порядке? — спросил Хоппер, бросив на нее быстрый взгляд. — Да…да я знаю, но, я боюсь, — призналась она, глядя в окно. Страх сдавливал горло, не давая нормально дышать. Что, если они не захотят ее видеть? Что, если все будет не так, как раньше? Хоппер ничего не ответил, лишь тяжело вздохнул. Ну да, глупо было полагать, что из-за совместной пиццы они сблизятся сразу же. Между ними два года пропасти, два года молчания и боли. Она понимала, что ему тоже нелегко. Он переживал за нее, но не знал, как помочь. Они тронулись, и через минут пятнадцать были у дома Байерсов. Захудалый домик, немного обшарпанный, но все еще уютный и приветливый, выглядел все так же, как и в ее воспоминаниях. Ностальгия накатила на Эйприл с новой силой, заставляя сердце сжаться от тоски. Сколько счастливых моментов было связано с этим местом… — Эм… я приеду ближе к вечеру, чтобы забрать тебя, — сказал Хоппер, заглушив мотор. Эйприл кивнула, не глядя на него. Она осознанно попросила Хоппера оставить ее одну с мальчиками, сказав, что она все сделает сама. Она должна справиться с этим самостоятельно. Машина отъехала, и девушка тут же поспешила на крыльцо дома, чувствуя, как ноги становятся ватными. Постояв пару минут, чтобы собраться с духом, она подняла руку, чтобы постучать. А может, просто развернуться и убежать? Спрятаться в лесу, зарыться в землю и никогда больше не показываться людям на глаза? — Соберись, идиотка, и постучи! — прошептала она сама себе, повинуясь совету внутреннего голоса. Но стучать не приходится. Дверь резко распахнулась, и девушка не смогла сдержать рваного вздоха И вот он. Джонатан Байерс. Этот дурак отрастил такую копну волос, хотя раньше ходил короткостриженым, ведь никогда не был сторонником длинных волос. Они закрывали часть его лица, делая его похожим на задумчивого художника. В остальном он почти не изменился: те же карие глаза, полные доброты и тепла, та же немного неловкая улыбка, те же старые джинсы и выцветшая футболка. Он так же изучал ее, поджимая губы, рассматривая, словно пытаясь понять, что с ней случилось за эти два года. — Привет, — одновременно сказали они и тут же замолчали, не зная, что сказать дальше. Тишина повисла в воздухе, словно тяжелое облако. Джонатан сжимает дверную ручку так, что костяшки белеют. Он вновь осматривает ее, на этот раз медленней, будто сверяя с памятью: бледность, худоба, митенки. Он задерживает взгляд на них дольше, чем нужно. Затем их глаза встречаются. Джонатан тут же стушевался, опустив взгляд. Он всегда был немного робким и нелюдимым, так, похоже, и осталось. Не зная, чему она повинуется и как он это воспримет, девушка подошла ближе и заключила парня в объятия. Объятия были неуверенными и немного неловкими. Пару секунд ничего не происходило, но затем Эйприл почувствовала его руки на своей спине, мягко сжимающие ее. Она ощутила облегчение, от того, что ее приняли. — Скучал, Чертенок, — его голос глухой, будто сквозь вату. Она смеется — впервые за два года по-настоящему — и чувствует, как что-то в груди расправляется. — Я тоже, Фотограф. Он отстраняется, улыбается — неуверенно, по-джонатановски. — Заходи. Уилл уже полчаса как носится, как угорелый. Говорит, надо подготовить "кампанию" для тебя. Дом Байерсов пах корицей и чем-то молочным, сладким и успокаивающим. Навязчивый, но приятный аромат, заставляющий Эйприл невольно вдохнуть глубже, заполняя легкие домашним уютом, которого ей так не хватало. Вероятно, Джойс, неутомимая пчелка, успела поставить тесто перед уходом на работу. Эйприл представила ее склоненной над столешницей, сосредоточенно вымешивающей податливую массу, а на лице – довольная улыбка предвкушения. Сама миссис Байерс появилась в дверном проеме, вытирая руки в фартуке, украшенном выцветшими ромашками. Ткань, испещренная мелкими трещинками и заплатами, хранила на себе следы бесчисленных домашних обедов, пролитых соков и поспешных вытираний слез. Она казалась живым воплощением заботы и неувядающей любви к своей семье. — Эйприл! — ее лицо озарилось искренней, лучистой улыбкой, и она тут же бросилась к девушке, обнимая так крепко, что аж захрустели ребра. Теплые, шершавые руки сжали ее в объятиях, словно стремясь впитать в себя, растворить в домашнем тепле. — Я примчалась на перерыв, чтобы заготовить ужин. Ты как раз вовремя! Она не ждала ответа, уже поворачиваясь к коридору, ее голос звенел радостью: — Уилл! Иди сюда, смотри, кто пришел! Уилл! Эйприл почувствовала, как ладони становятся влажными. Комната словно наполнилась густым воздухом, сковывающим движения. В памяти всплыли обрывки воспоминаний: Уилл, совсем еще ребенок, прячущийся за спиной матери, с испуганными глазами и постоянно норовящей упасть на лоб челкой. Последний раз она видела Уилла, когда ему было десять — маленький, тщедушный мальчишка с вечно взъерошенными волосами, мечтательный взгляд которого то и дело устремлялся к далеким галактикам, описанным в научно-фантастических романах, которые он запоем читал. Из темного прохода коридора медленно показалась стрижка "под горшок", а следом — пара огромных, бездонных карих глаз, смотрящих на нее с робким любопытством. Они изучали ее с той детской непосредственностью, которая проникала сквозь все защитные барьеры. В этих глазах читалась смесь удивления, надежды и еще чего-то неуловимого, чего Эйприл не могла сразу расшифровать. Уилл заметно подрос. Исчезла детская угловатость, черты лица стали более четкими, но в глубине души он оставался тем же трогательным, ранимым мальчиком, нуждающимся в защите. — Привет, Хвостик, — Эйприл опустилась на колени, чтобы быть с ним на одном уровне, и улыбнулась. Голос ее звучал мягче, чем обычно, словно она боялась спугнуть мимолетное видение. Она потянулась к его лицу, легонько потрепав по щеке. — Вырос, а прозвище осталось, да? Уилл застенчиво улыбнулся в ответ, но тут же нахмурился, словно обдумывая что-то важное, какой-то неразрешимый вопрос, который терзал его маленькое сердце. Он смотрел на нее с серьезностью, не свойственной его возрасту. — Ты... ты вернулась навсегда? Вопрос застал ее врасплох, словно внезапный удар под дых. Она замерла, не зная, что ответить. Слова застряли в горле, словно тяжелый камень. Прежде чем она успела подобрать подходящие слова, Уилл поспешно добавил, его голос был наполнен тревогой: — Мама сказала, что ты лечилась. Поэтому тебя так долго не было. Ты... ты вылечилась? Гостиная погрузилась в тишину. Даже Джонатан замер у полки с пластинками, держа в руках конверт с изображением Дэвида Боуи. Его взгляд, всегда немного рассеянный, стал пронзительным и обеспокоенным. Он словно забыл о музыке, сосредоточившись на напряженной атмосфере, повисшей в комнате. Все ждали ее ответа. Эйприл почувствовала, как в горле застрял ком. Слова Уилла эхом отдавались в ее голове, заставляя ее вновь пережить те кошмарные месяцы, которые она пыталась забыть. Вылечилась ли она? Вопрос звучал наивно, почти жестоко. Можно ли вообще вылечиться от того, что разрушило ее изнутри? Всплыли воспоминания: ночи в колонии, когда она кусала подушку, чтобы заглушить стоны, чтобы никто не услышал ее отчаяния и не принял за слабость; судороги, сводившие мышцы так, что казалось — кости вот-вот треснут, словно ее тело пыталось вывернуться наизнанку; холодный пот и трясущиеся руки по утрам, не дающие ей даже удержать чашку с чаем. Она помнила бессонные ночи, наполненные кошмарами, в которых она вновь и вновь переживала все ужасы зависимости. Не могла забыть руки врача мистера Фарцио, что пытался поставить ее на ноги, после каждого приступа. И сейчас, спустя месяцы, иногда по ночам она просыпалась от того, что тело вновь вспоминало ту боль, отголоски которой преследовали ее, как неумолимый призрак прошлого. — Да, — наконец выдавила она, и это прозвучало более уверенно, чем она ожидала. Она старалась вложить в этот ответ всю свою волю, всю свою надежду на то, что все действительно позади. Этого было достаточно. Уилл — добрый, чистый Уилл — не нуждался в долгих объяснениях. Он не требовал подробностей и не задавал лишних вопросов. Ему просто нужно было знать, что она в порядке. Его лицо озарилось улыбкой, искренней и светлой, словно солнце, выглянувшее из-за туч. Он буквально врезался в нее, обнимая так крепко, что она едва не потеряла равновесие. — Ты сыграешь со мной в "Подземелья и драконы"? — он заговорил быстро, возбужденно, его глаза горели предвкушением. — Я научу тебя! Будешь играть с нами — с Майком, Лукасом и Дастином. Джонатан совсем не умеет! Байерс-старший фыркнул, но в его глазах мелькнула теплота, когда он нежно растрепал волосы брату. Он понимал, что для Уилла это значило все. — Потому что это не кино, придурок. Он направился к телевизору, доставая с полки потрепанную кассету с "Тварь из Черной Лагуны", пока младший Байерс дразнящее показал старшему брату язык в спину. На обложке, выцветшей от времени, красовалось изображение чудовищного существа с огромными глазами и перепончатыми руками. Джойс тем временем поспешно целовала всех в макушку, хватая сумку. На ее лице читалась смесь облегчения и спешки. — Мне пора бежать! Уилл, не замучай Эйприл своими драконами. Джонатан, разогрей пасту в семь. Люблю вас! Дверь захлопнулась, оставив их втроем в полумраке гостиной. Тишина, оставшаяся после ухода Джойс, казалась плотной и ощутимой. — Так значит, Майк, Лукас и Дастин — твои друзья, да? — Эйприл устроилась на потертом диване, наблюдая, как Джонатан возится с видеомагнитофоном, пытаясь вставить кассету. Она ощущала легкую скованность, непривычную после столь долгого отсутствия. — Ага! — Уилл запрыгнул рядом, болтая ногами. — Я познакомлю тебя с ними! Они тебе понравятся. И ты им тоже. Они крутые! Эйприл промолчала. Мысль о новых знакомствах вызывала у нее тошноту. После всего, что она пережила, ей было сложно доверять людям. Она боялась, что они увидят ее настоящую – сломленную, израненную и не заслуживающую любви. Джонатан, будто почувствовав ее дискомфорт, бросил через плечо, не отрываясь от видеомагнитофона. — Не наседай, Уилл. Но в его оправдание скажу, что они нормальные ребята, — вставляя кассету, чтобы еле слышно пробормотать, — Не то что Томми Хьюз. — Томми — мудак, — автоматически сказала Эйприл, услышав Джонатана, и тут же прикрыла рот, глядя на Уилла. Она испугалась, что сказала что-то неуместное. Но мальчик только рассмеялся, его глаза блестели от веселья: — Да! Джонатан его тоже так называет! А мама говорит, что он самовлюбленный индюк! Джонатан фыркнул, нажимая кнопку "play". Экран телевизора замерцал, показывая черно-белые титры. Уилл вновь оживившись, сполз с дивана: — Я принесу чипсы! Шаги его маленьких ног быстро удалялись в сторону кухни. — Как... как на самом деле? — тихо спросил Джонатан, когда шаги брата затихли на кухне. Он говорил так тихо, словно боялся, что его услышат, ведь Уилл гремел посудой практически перед ними. Эйприл не сразу поняла, о чем он. Она смотрела на экран телевизора, пытаясь сосредоточиться на черно-белых изображениях, но все ее мысли были заняты воспоминаниями. Джонатан поспешил пояснить: — В этой школе... — парень сглотнул, перебирая в руках обложку от кассеты, избегая взгляда в сторону девушки. Она сжала руки в кулаках, чувствуя, как митенки натирают шрамы на запястьях. Они были напоминанием о ее прошлой жизни, о ее слабости и о той цене, которую ей пришлось заплатить. — Как в аду, — просто сказала она, ковыряя заусенец. Джонатан кивнул, не отрывая глаз от экрана. Он понимал. Он не требовал подробностей, но его поддержка чувствовалась в каждом его жесте, в каждом взгляде. Через пару секунд размышлений, он шепотом добавил: — Больше ты не вернешься туда. — Это прозвучало как обещание, твердое и непоколебимое. Эйприл посмотрела на него и увидела в его глазах искреннюю заботу и готовность защитить ее. Он резко встал, подошел к окну и распахнул его. В комнату ворвался свежий воздух, наполненный запахом свежести. — Надо проветрить, — сказал он, словно извиняясь за свою дерганность. Эйприл понимала его, не каждый день возвращается лучший друг – наркоман, спустя два года отсутствия. Она не винила его скованность и робость, он пытался и, хотя бы за это, она должна быть благодарна. Вернувшись к дивану, он сел рядом с ней, оставив между ними небольшое расстояние. Джонатан чувствовал ее боль, но не пытался ее игнорировать или приуменьшить. Он просто был рядом, готовый поддержать ее в любой момент. Через несколько минут вернулся Уилл с огромной миской чипсов. Мальчик запрыгнул на диван и прижался к Эйприл, словно она была самым дорогим человеком в его жизни. Чудовище из Черной Лагуны выползло из глубин экранного мрака, его непроницаемые, рыбьи глаза, казалось, пронзали гостиную, выискивая в ее полумраке слабые места, уязвимости. Наверное, раньше Эйприл находила его забавным, даже немного комичным. Теперь же в его облике она видела отблеск чего-то знакомого, чудовище, что таилось внутри нее самой. Но она улыбнулась. Слабая, дрожащая улыбка, рожденная из хрупкой надежды, пробивающейся сквозь толщу боли и сомнений. Она была дома. Четыре стены, заставленные пластинками и комиксами, диван, пропахший корицей и прошлым, Уилл, прижавшийся к ней, словно якорь, удерживающий ее на плаву – все это казалось нереальным сном, хрупким и мимолетным. Два года. Два года, словно вычеркнутые из жизни, два года, отравленные воспоминаниями, которые въелись в кости, в самое сердце. И теперь, сидя здесь, среди знакомых лиц и родных запахов, она чувствовала себя так, словно вернулась из другого мира, потустороннего и беспощадного. Неужели все это действительно возможно? Неужели у нее есть шанс начать все сначала, забыть кошмары, похоронить призраков, преследовавших ее в самые темные часы? Сердце отчаянно стучало в груди, отгоняя страх. Она видела, как мальчики старались воссоздать ту атмосферу, которая существовала до ее ухода. Как будто ничего не случилось, словно она просто отлучилась на пару дней, а не боролась за свою жизнь вдали от них, в плену собственной тьмы. В их взглядах не было осуждения, только искренняя радость от ее возвращения, молчаливое обещание поддержки и защиты. Они молчаливо оберегали ее от необходимости говорить о прошлом, укрывая теплым одеялом забвения. Это было трогательно и невыносимо больно одновременно. Она понимала, что их молчание – это не отрицание реальности, а акт любви, отчаянная попытка вернуть ее, вернуть ту Эйприл, которую они знали и любили. И ради этого она готова была бороться. Ради этих мальчишек, ради Джойс, ради этой проклятой кухни, пропахшей корицей, ради этой возможности – хрупкой, но такой желанной – начать все с чистого листа. Она боролась ради себя, ради того, чтобы когда-нибудь снова увидеть в зеркале не сломленную тень, а девушку, достойную любви и счастья. *** — Дааа, огненный шар! — Уилл, словно сбросив с себя оковы реальности, вскочил с ковра, его юное лицо озарилось маниакальным восторгом. Он размахивал кубиками в кулаке, словно оружием, готовясь сокрушить любое препятствие на своем пути. Прежде чем кто-либо успел что-либо сказать, он швырнул их на импровизированный игровой стол, собранный из старых потрепанных журналов и книг, образующих неустойчивую башню. Кости покатились по шаткой поверхности, словно предвещая неизбежную катастрофу, и, наконец, замерли, выбивая критический урон. Джонатан застонал, потирая виски. В его глазах читалась усталость, смешанная с легким раздражением. Бесконечная энергия брата иногда выводила его из себя. — Опять? Серьёзно? Это уже пятый подряд! Уилл, ты жульничаешь, я знаю это! Эйприл, склонившись над своим персонажем — эльфийкой-воровкой по имени Лилиана, которую она наспех придумала под восторженные и сумбурные указания Уилла, — изо всех сил пыталась придумать хоть какой-то достойный ход. Она чувствовала себя неуклюже и неуверенно, словно впервые держала кубик в руках. Ей казалось, что все правила игры ускользают от нее, превращаясь в бессмысленный набор цифр и терминов. — Ладно... Я использую "Потайной удар", — она произнесла это тихо, почти извиняющимся тоном, сморщив лицо. С дрожащими руками она кинула кубик, который тут же выдал жалкую единицу. Уилл аж подпрыгнул от восторга, словно выиграл в лотерею. — Промах! Мои гоблины контратакуют! Теперь вам не жить! Джонатан склонился к Эйприл, шепча с сарказмом, который, однако, не мог скрыть теплоты в его голосе: — Поздравляю, теперь мы оба будем лежать в луже собственной крови. Спасибо, что присоединилась к нашей команде неудачников. Эйприл ответила легким толчком локтем в ребро, заставив его крякнуть и скорчить недовольную мину. Этот маленький жест, простой и интимный, словно соединил их, напомнив о тех временах, когда они были неразлучны. Уилл между тем уже размахивал руками, описывая их унизительное поражение с театральным пафосом: — И вот вы оба падаете в яму с шипами, а гоблины... юху! — он вскочил, празднуя очередную победу, и помчался на кухню за очередной порцией газировки, оставив их с разгромленными персонажами и чувством легкой растерянности. Его неуемная энергия заполняла комнату, изгоняя тьму и напоминая о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Джонатан потянулся, костяшки хрустнули, словно старый механизм, требующий смазки. Он смотрел на стол, заваленный кубиками, листочками с цифрами и изображениями фантастических существ. — Никогда не понимал, как он в этом разбирается. Для меня это просто цифры и бумажки. Бессмысленный набор правил. Эйприл ухмыльнулась, ее глаза блеснули озорством. — Может, потому что ты старый для таких игр? — Мне шестнадцать, болванка. Я еще молод и полон сил! — То есть старый, — она кинула в него подушкой с дивана. Подушка, пролетев небольшое расстояние, попала парню прямо в лицо, но что он резво схватил ее и замахнулся на нее, с весельем сказал: — Ты старше меня, идиотка, — кидая подушку обратно в нее. В этот момент свет фар прорезал окно, осветив гостиную резким белым светом. Эйприл вздрогнула, словно ее коснулось что-то холодное и чужое. — Мама! — Уилл выскочил из кухни, держа в руках две банки газировки. Но, распахнув дверь, он замер на пороге, словно споткнувшись о невидимую преграду. На пороге стоял Хоппер, своим массивным силуэтом заполняя весь дверной проем, словно он был самой дверью. Эйприл тут же поднялась, отряхивая джинсы. Неожиданное появление Хоппера вызвало в ней прилив тревоги, словно он пришел сообщить какую-то плохую новость. — Ну что, команда неудачников, мне пора. Время возвращаться в реальность. — Уже? — Уилл надулся, его лицо выражало разочарование. Ему не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. — Шериф зовёт, малыш, — она потрепала его по стрижке "под горшок", стараясь скрыть тревогу. Затем повернулась к Джонатану: — Спасибо за... эм... кровавую баню. Было... весело. Джонатан, засунув руки в карманы, нерешительно переступил с ноги на ногу. Он казался смущенным и немного растерянным, словно не знал, как себя вести. — Эй, завтра... если хочешь, можем прогуляться. По старой тропе. Эйприл замерла. Слова Джонатана эхом отозвались в ее голове. "Старая тропа" — та самая, что вела к заброшенному карьеру, месту их юношеских тайн и мечтаний, где они курили ее первые сигареты, делились своими страхами и надеждами, мечтали отлупить Хьюза и начать новую жизнь. Эта тропа была символом их молодости, их свободы и их неразрывной связи. — Да, — она кивнула, слишком быстро, слишком резко, словно боялась, что он передумает. — Да, звучит... звучит хорошо. Очень хорошо. Выйдя на крыльцо и подойдя к дверце машины, она обернулась. Уилл махал ей через окно в гостиной, его лицо было прижато к стеклу, а Джонатан стоял в дверном проеме, просто кивнув на прощание. В его взгляде читалось что-то большее, чем просто прощание, – надежда, понимание и невысказанное обещание. — Как всё прошло? — Хоппер завёл машину, не глядя на неё, когда она села в салон. В его голосе чувствовалась усталость, смешанная с легким беспокойством. Эйприл, устроившись на сиденье, принялась оживлённо рассказывать, стараясь скрыть нервозность: — О, это было нечто! Сначала мы четыре часа смотрели всякие ужастики — "Тварь из Чёрной Лагуны", "Хэллоуин" и ели всякую вредную хрень... Уилл постоянно прятался за подушкой. Потом он заставил нас играть в его "Подземелья и драконы". Джонатан проиграл за пять минут, я продержалась чуть дольше. Уилл, конечно, снова всех порвал. Он просто гений этого дела. — Хм, понятно, — Хоппер оставался невозмутимым, но уголок его рта дёрнулся в слабой улыбке. Он был рад видеть ее счастливой, даже если эта радость казалась немного натянутой. Она заметила это: — Что? — Ничего. Просто... — он на секунду отвлёкся от дороги, его взгляд был наполнен теплом и заботой, — ты говоришь без остановки. В последний раз ты так болтала, когда тебе было четырнадцать. Эйприл замолчала, осознавая это. Она поняла, что пыталась заболтать свою тревогу, заполнить тишину словами, чтобы не дать воспоминаниям завладеть ею. — Я тут... купил пару бургеров, — неожиданно сказал Хоппер, указывая на бумажный пакет сзади. — И... — Хочешь откормить меня? — она ухмыльнулась, похлопав себя по животу, стараясь скрыть смущение. Он серьёзно кивнул: — Да. — Ладно, большой шеф, я не против. Дома, за столом, заваленным обёртками от жирных бургеров, Хоппер неожиданно фыркнул: — Значит, Джонатан всё ещё не может играть в эти его дракончики? Эйприл, с набитым ртом, закатила глаза. — Он даже не пытался. Просто сдался сразу. Сказал, что это слишком сложно для него. — Типичный Байерс, — Хоппер отпил из банки пива. — Помнишь, как однажды пытался собрать палатку на том пикнике? — О боже, да! — Эйприл засмеялась, облизывая пальцы, чтобы взять стакан с колой, вспоминая. — Он чуть не устроил лесной пожар! Он перепутал колышки и чуть не проткнул палатку! Хоппер присоединился к смеху, и в этот момент что-то щёлкнуло — будто между ними снова возникла та самая связь, что была до всего этого. Они смеялись вместе, как отец и дочь, делясь воспоминаниями и забывая о тяжелом грузе прошлого. Позже, лёжа в постели с полным желудком, Эйприл смотрела в потолок. В голове крутились обрывки разговоров, отголоски смеха и образ Джонатана, стоящего в дверном проеме. Завтра. Прогулка с Джонатаном по старой тропе. Она перевернулась на бок, сжимая подушку, стараясь унять внезапно вспыхнувшее волнение. Ее сердце билось учащенно, словно предчувствуя что-то важное, что-то, что могло изменить ее жизнь. Впервые за долгое время будущее не казалось ей тёмным тоннелем, полным страха и отчаяния. Впереди забрезжил слабый свет, надежда, хрупкая, но такая желанная. Она закрыла глаза, и, несмотря на все свои страхи и сомнения, она позволила себе поверить, что завтрашний день принесет ей что-то хорошее.