Глава 12. Тени без лиц.

Темнота гостиной была густой и тяжелой, словно мокрая шерсть, набившаяся в горло и не дающая вдохнуть полной грудью. Оранжевые блики от уличного фонаря за окном дрожали на потолке, выхватывая из мрака обшарпанные обои с выцветшим цветочным узором — когда-то, в детстве, Эйприл представляла его то лилиями, то причудливыми языками пламени. Теперь же этот узор казался ей бесконечно чужим и пугающим, словно на стенах проступали какие-то древние письмена, которые она не в силах расшифровать. Воздух в комнате был тяжелым, насыщенным пылью, запахом старых книг и чем-то кисловатым — возможно, забытым яблоком под диваном, которое никто не удосужился выбросить. Всё это смешивалось в странную, тягучую атмосферу, от которой хотелось сбежать, но сил не было даже встать. Диван скрипел пружинами под ее весом, когда она сжалась в комок, обхватив колени руками. Шершавый, потрескавшийся от времени подлокотник неприятно давил в бок. Ногти — слишком короткие, обгрызенные до мяса за долгие дни тревоги и бессонных ночей — впивались в кожу предплечий, оставляя на ней красные полумесяцы. Под левой рукой уже проступила кровь, липкая и теплая, но зуд под кожей не утихал, будто под ней копошились сотни невидимых муравьев. Каждый вдох давался с трудом, горло будто сдавливало невидимой рукой. "Черт. Черт. Черт." Мысли путались, как спутанные провода на задней стенке старого телевизора, который вот уже много лет никто не включал. В голове звучало только одно имя, раз за разом, словно заевшая пластинка: Уилл мертв. Уилл. Мертв. Уилл, которого еще утром она представляла живым, пусть и далеко, но живым. Уилл, которого теперь никогда не вернуть. Воспоминания вспыхивали и гасли, как искры в темноте. Вот он смеется, вот они вместе бегут по заброшенному двору, вот его рука касается ее плеча. Всё это теперь — только призраки. Эйприл не знала, сколько времени она так лежит, но отчетливо помнила, как пришел Хоппер и рассказал ей все. Запомнила, как Хоппер — громоздкий, неуклюжий, с тяжелой поступью, которая казалась здесь особенно неуместной, опустился перед ней на корточки, осторожно, будто боялся спугнуть. — Эй, малыш, — его голос, обычно грубый и резкий, сейчас звучал нарочито мягко, как скрип несмазанной двери, которую пытаются открыть потише. Его огромные ладони осторожно гладили ее растрепанные волосы, пахнущие дешевым шампунем и дымом. Сам он пах бензином и чем-то металлическим — должно быть, только что оттуда, с места, где всё случилось. Эйприл не подняла головы. Ей казалось, что, если она посмотрит ему в глаза, вся боль, которую она сейчас едва сдерживала, вырвется наружу и разнесет ее на кусочки. — Посмотри на меня, — тихо попросил Хоппер. Он взял ее за подбородок — большим и указательным пальцем, осторожно, почти по-отцовски. Его руки были шершавыми, в мелких царапинах и пятнах засохшей грязи. В глазах — усталость и что-то еще, что Эйприл не могла разглядеть в полумраке: может быть, страх, может — отчаяние. — Мы нужны им, слышишь? — он говорил медленно, будто подбирая слова, чтобы не ранить еще сильнее. — Джойс и Джонатану. Особенно ты нужна Джонатану сейчас. Эйприл всхлипнула, чувствуя, как по щекам катятся горячие, жгучие слезы. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырывались только обрывки слов, смешанные с рыданиями. Мир сужался до этого дивана, до запаха пыли и бензина, до тяжести его рук на ее плечах. — Я не могу… — выдохнула она, едва слышно. — Я не знаю, как… — Сможешь, — твердо, но любяще ответил Хоппер. — Знаешь, почему? Ты сильная, Эйпи, это я знаю точно. И я найду тех, кто за это ответит. И поверь мне, — его пальцы слегка сжали ее плечи крепче, — им будет очень плохо. Но сейчас... сейчас, Эйпи, ты нужна им. Нужна мне. Он обнял ее, крепко, по-настоящему, и Эйприл уткнулась лицом в его грудь, в пахнущую потом и дымом рубашку. Он впервые за долгое время назвал ее этим детским прозвищем. И от этого в груди защемило еще сильнее. Его сердце билось ровно и громко, как далекий молот, и этот ритм казался ей единственным настоящим звуком в мире, где всё остальное разлетелось на осколки. "Эйпи" — как давно он не называл ее так. Последний раз, наверное, перед тем, как ее забрали в исправительную школу. Ирония в том, что их сближение происходило на фоне такого ужаса, заставляла ее чувствовать себя еще более виноватой. Теперь, когда всё было разрушено, они снова были рядом — только вот радости в этом не было. Через несколько минут Хоппер осторожно отстранился. Эйприл шмыгнула носом, пытаясь унять дрожь в руках. Кожа на внутренней стороне предплечий горела, будто ее посыпали крошечными осколками стекла. Она украдкой вытерла слезы рукавом, чувствуя, как по щекам остаются влажные дорожки. — Я хочу, чтобы ты была осторожна, слышишь? — Хоппер пристально смотрел на нее, его глаза в темноте казались почти черными. — Никуда одна не ходи. Если что-то покажется странным — сразу мне, договорились? Эйприл кивнула, не доверяя своему голосу. — Если что — я всегда рядом, — добавил он, уже мягче, и его рука легла ей на плечо, тяжелая, но в этот раз — поддерживающая. В гостиной снова воцарилась тишина, нарушаемая только их дыханием и далеким гулом проезжающей машины за окном. Эйприл впервые за весь этот страшный вечер почувствовала, что, возможно, сможет выдержать и это. Что, несмотря ни на что, рядом есть кто-то, кто не даст ей утонуть во тьме. Эйприл молча кивнула, глядя куда-то мимо Хоппера, в темноту, где на стене плясали оранжевые отблески фонаря. Она с трудом сглотнула, будто ком в горле стал ещё тяжелее, и прошептала, поначалу почти неслышно: — Поезжай к ним, Джим. К Джойс и Джо... — она запнулась, голос дрогнул, стал совсем тонким, — в таком состоянии я... я вряд ли смогу сказать им что-то утешительное. "Все будет хорошо" — это даже звучит ужасно сейчас. Прошу, не оставляй их одних. Последние слова прозвучали почти умоляюще, словно в ней вдруг проснулась та маленькая девочка, которая когда-то боялась темноты и всегда звала маму, если становилось совсем страшно. Еще одна предательская слеза скатилась по щеке, оставив на коже солёную дорожку. Эйприл сжала кулаки, чтобы не разрыдаться окончательно. Хоппер резко кивнул, взгляд его стал ещё серьёзнее, и вдруг, неожиданно даже для себя, он наклонился и быстро, по-отцовски, поцеловал её в лоб. Его губы были тёплыми, а прикосновение — таким коротким, что Эйприл едва успела почувствовать, как по телу пробежала дрожь. — Я поеду, — тихо сказал он, и на секунду в его голосе прозвучала неуверенность, почти страх. — Но ты должна поспать, Эйпи. Хотя бы попробуй, ладно? Ты выглядишь… — он запнулся, будто не хотел говорить, как она на самом деле выглядит. — Хорошо, — перебила она его, не желая слышать сожаления в его голосе. — Я постараюсь. Езжай. В её словах было больше усталости, чем уверенности, но Хоппер не стал спорить. Он медленно поднялся, и его массивная фигура на мгновение заслонила весь свет, что проникал с улицы в гостиную. В дверях он задержался, обернулся, словно хотел что-то добавить, но колебался. — Завтра... завтра будет опознание, — наконец произнёс он, голос стал глубже, почти хриплым. — Если захочешь — можешь прийти. Я... — он сжал губы, не находя слов, — я думаю, им будет легче, если ты будешь рядом. Эйприл вздрогнула, будто её окатили ледяной водой. Мысль о том, чтобы увидеть Уилла — бледного, бездыханного, с пустыми стеклянными глазами — заставила её желудок сжаться в тугой, болезненный узел. Ей стало дурно, на секунду даже потемнело в глазах. Но перед внутренним взором тут же возникли лица Джойс и Джонатана: их горе, их опустошённые взгляды. Они переживают это в тысячу раз хуже... — Я... — она попыталась что-то сказать, но голос снова предал её. — Я попробую, Джим. Правда. Хоппер одобрительно кивнул, а потом, почти машинально, потрепал её по макушке, как делал когда-то, когда она была совсем ребёнком, с разбитыми коленями и заплаканными глазами. — Иди спать, малыш, — тихо сказал он, и в его голосе снова прозвучала та удивительная, почти невидимая нежность, которую она помнила с детства. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и в гостиной воцарилась оглушающая тишина, в которой слышалось только её собственное дыхание — прерывистое, хриплое, будто она только что пробежала марафон. Эйприл медленно повалилась на диван, снова сжимаясь в комок, словно надеялась стать совсем маленькой и исчезнуть среди подушек. Боль в груди была острой, физической, будто кто-то вырвал кусок лёгкого и оставил зияющую дыру. Она прижала ладони к груди, пытаясь унять этот жгучий спазм, но стало только хуже. Зуд. Он возвращался с новой силой, расползаясь по венам, как ядовитый дым. Она начала тереть предплечья, сначала осторожно, потом всё сильнее, пока под ногтями не появилась кровь. На свету кровь казалась почти чёрной, липкой, и это зрелище почему-то вызывало отвращение и облегчение одновременно. Но хуже всего было другое. Она вновь хотела дозу. Не просто хотела — тело требовало её, как воздуха, как воды. Каждая клетка кричала, умоляла о спасительном уколе, который заткнул бы эту боль, заглушил бы этот ужас, стер бы память, хоть на пару часов. Мысли путались, словно клубок змей: "Где-то что-то осталось? Нет, всё выбросила, как только поняла, что найдут... Может, в ее старом доме есть... Или попробовать просто напиться, забыться, уснуть..." Эйприл зажала уши ладонями, пытаясь прогнать эти мысли, но они только становились громче. Она вспомнила, как раньше, в детстве, пряталась под одеялом и шептала сама себе: "Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо..." Но теперь это звучало так же нелепо и фальшиво, как и то, что она должна сказать Джойс и Джонатану. Где-то за стеной раздался приглушённый звук — возможно, машина уехала. Она осталась одна, совсем одна, в темноте, которую не разгоняли ни фонари, ни воспоминания. Всё внутри неё будто застыло, и только зуд под кожей напоминал, что она ещё жива. Эйприл закрыла глаза, пытаясь представить, как было бы хорошо просто уснуть и проснуться в другом мире, в котором Уилл жив, Джойс улыбается, а она сама не чувствует себя разбитой на тысячи острых осколков. Но сон не приходил. Только боль и желание забыться любой ценой. Эйприл сжала зубы до хруста, чувствуя, как челюсть начинает болеть, а в висках от напряжения стучит пульс. Волна отчаяния накатывала, как цунами, сметая всё на своём пути — остатки разума, воли, даже памяти о том, какой она была когда-то. Кровь на кончиках пальцев казалась ей чужой, словно это было не её тело, не её боль. Она смотрела на багровые пятна с каким-то отстранённым удивлением, будто наблюдала за этим со стороны, как за игрой теней на стене. Но зуд под кожей был слишком реальным, слишком знакомым, чтобы игнорировать его. Он начинался где-то глубоко внутри и медленно, упрямо распространялся по всему телу, словно тысячи крошечных муравьёв маршировали под её кожей. Эйприл закусила губу, ощущая, как дрожь пробирается по всему телу, от кончиков пальцев до основания черепа. Вкус крови на губах был металлическим, неприятным, но он хотя бы отвлекал на мгновение. "Нет, нет, нет… Не сейчас…" — мысленно умоляла она себя, но тело не слушалось. Мысли путались, как спутанные провода, но одна всплывала с пугающей ясностью, будто кто-то вырезал её на внутренней стороне век: "Ты слабая. Ты не справишься. Тебе нужна помощь." Но чья помощь? Хоппер? Он уже уехал к Джойс и Джонатану, и она сама его отпустила. Да и как она посмотрит ему в глаза после того, как снова сорвётся? Ведь он верил в неё. Верил, что она сильнее этого, что сможет держаться, что сможет стать опорой для других, а не грузом. Её сердце колотилось в груди так сильно, что казалось — его стук слышен на всю комнату. Эйприл резко встала с дивана, ноги подогнулись, и на секунду комната поплыла перед глазами, стены словно наклонились, готовые обрушиться на неё. Она шагнула к окну, схватилась за подоконник, чтобы не упасть, и уставилась в ночь за стеклом. Ночь была чёрной, беззвёздной, будто кто-то выключил свет во всей вселенной. Лишь старый фонарь где-то вдалеке отбрасывал тусклый, размытый круг на землю, и в этом свете пыльные окна казались ещё грязнее, чем днём. — Чёрт… — прошептала она, зажмурив глаза, пытаясь не заплакать снова. Веки горели, на ресницах застыли солёные крупицы слёз. Где-то в глубине сознания всплыл голос Уилла — тихий, почти неразличимый, но от этого ещё более болезненный. "Эйп, ты же обещала…Ты же обещала, что больше не будешь. Ради меня. Ради себя." — Я знаю… — прошептала она в пустоту, обращаясь к призраку, который не мог её услышать, но всё равно был рядом. — Я знаю, Уилл… Но знала ли? Сможет ли она сдержать это обещание, когда всё внутри горит и разламывается на части? Она медленно опустилась на колени, тяжело оседая на пол, прижав ладони к лицу. Кровь с предплечья осталась на щеках, липкая и тёплая, смешиваясь с новыми слезами. Она дышала часто и прерывисто, как будто только что выбежала на мороз. В голове снова зазвучал голос — теперь уже её собственный, злой и усталый: "Ты не можешь сдаться. Не сейчас. Не после всего. Не после того, что ты пообещала. Не после того, что они переживают из-за тебя." Но тело требовало своего. Дрожь становилась сильнее, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони. Она попыталась отвлечь себя, считала вдохи и выдохи, вспоминала, как папа учил её успокаиваться: "Считай до десяти, Эйпи. Медленно. Дыши глубже. Всё пройдёт." Но не проходило. В комнате было слишком тихо. Даже старые часы на стене не тикали — их батарейка села ещё на прошлой неделе. Где-то вдалеке, за окнами, в озере, плескалась рыба, но звук быстро растворился в ночи. Эйприл показалось, что она совсем одна во всём мире. — Держись… — прошептала она сама себе, голос сорвался, стал хриплым и надтреснутым. — Просто… держись… Слова не помогали, но их повторение создавало хоть какую-то иллюзию контроля. Она вдруг вспомнила, как в детстве, когда ей было страшно, мама гладила её по руке и шептала: "Всё будет хорошо, зайка, просто потерпи, всё обязательно наладится." Теперь Эйприл сама гладила себя по руке, будто пытаясь вернуть то чувство безопасности, которое давно исчезло. — Пожалуйста… — выдохнула она в темноту, не зная, к кому обращается: к себе, к Уиллу, к Богу. — Пожалуйста, пусть это пройдёт… В её голове вспыхнула мысль — позвонить кому-то. Но кому? Кому она нужна сейчас, такой? Джойс и Джонатан — они сами на грани. Хоппер — он уже сделал для неё слишком много. Осталась только ночь, только собственное дыхание и боль, от которой не убежишь. Эйприл сжалась ещё сильнее, склонившись к полу, и стала раскачиваться взад-вперёд, как делала в детстве, когда не могла заснуть. Она повторяла про себя: "Держись, держись, держись…" Но сможет ли? Где-то внутри вдруг мелькнула крошечная искра — надежда или упрямство, она не знала. Может, это был голос Уилла, а может, её собственный, забытый, но не сломленный. "Ты сильнее, чем думаешь. Ты уже выживала — и сейчас сможешь." Эйприл открыла глаза, посмотрела на свои окровавленные руки и медленно, с усилием, поднялась с пола. Она сделала несколько глубоких вдохов, стараясь не слушать зуд, не поддаваться дрожи. — Я попробую, — сказала она вслух, и голос её прозвучал чуть увереннее, чем прежде. — Я попробую, Уилл. Ради тебя. Тьма за окном не рассеялась, но внутри неё что-то сдвинулось с мёртвой точки. Пусть на один, на самый короткий миг — но она выбрала бороться. *** Утро выдалось ужасным — не просто тяжёлым, а таким, когда кажется, будто сама тьма ночи не хочет отпускать тебя, вползая в каждый угол комнаты, в каждую складку сознания. Едва рассвет начал пробиваться сквозь плотные, тяжёлые шторы, как Эйприл вырвал из липкого, беспокойного полусна голос Хоппера. Он не кричал — напротив, его низкое, хриплое «Пора вставать» прозвучало почти глухо, но в этом спокойствии ощущалась такая суровая неотвратимость, что казалось, будто от этих слов зависит чья-то жизнь, а может и не одна. Сердце у Эйприл трепыхалось в груди, то замирая, то учащённо колотясь, словно маленькая птица, пойманная в ловушку. Она лежала, не двигаясь, несколько мгновений, пытаясь нащупать в себе хоть крупицу сил, чтобы подняться. Всё тело было тяжелым, как будто к костям привязали груз, мышцы ломило после ночи, проведённой на жёстком диване. Голова гудела, в висках стучало, а во рту стоял неприятный привкус ржавчины — такой, какой бывает после долгих слёз и бессонницы. Она медленно села, чувствуя, как мир вокруг плывёт, и с усилием натянула на себя выцветшие джинсы, которые казались вдруг слишком тесными, и растянутый свитер, пахнущий чужим домом и ночной сыростью. Каждый жест давался с трудом, движения были заторможенными, как будто она двигалась сквозь вязкую воду. В ванной Эйприл включила ледяную воду — с первого же прикосновения к лицу её передёрнуло, но ни холод, ни резкая свежесть не возвращали к жизни. Напротив, казалось, что тело ещё больше немеет, а мысли отдаляются, становятся чужими. Зеркало отражало бледное, почти прозрачное лицо с глубокими тёмными кругами под глазами, воспалёнными веками и растрёпанными волосами. На щеках и руках — пятна засохшей крови, которые она поспешно смыла, тщательно, до покраснения, но зуд под кожей остался, словно эта кровь была не только на поверхности, но и внутри неё, не позволяя забыть о событиях прошедшей ночи. Хоппер ждал ее на веранде. Его фигура казалась вдруг ещё более массивной и незыблемой, чем обычно. Он был собран, даже слишком — на нём всё сидело идеально: выглаженная рубашка, аккуратно застёгнутая куртка, тяжелые ботинки. На лице застыла маска хмурой решимости, а в глазах читалась усталость, тщательно скрываемая за ледяной бронёй. Казалось, он пытается защититься этой внешней собранностью не только от собственного горя, но и от отчаяния тех, кто был рядом. Он молча жестом пригласил Эйприл следовать за собой. На улице их встретил влажный, тяжёлый воздух — листья деревьев блестели от ночного дождя, в лужах отражались мутные облака. Трава по обочинам была тёмно-зелёной, почти чёрной, и пахла сырым железом. Где-то вдали раздавался глухой лай собаки, и этот звук казался особенно отчётливым в тишине, нарушаемой только жужжанием машин. Эйприл вжалась в куртку, стараясь спрятаться, стать меньше, незаметнее, будто могла раствориться в этом утре и исчезнуть вместе со всеми своими страхами. Поездка прошла для неё в каком-то густом, вязком тумане. Машина Хоппера монотонно гудела, мотор словно убаюкивал, уводил мысли прочь. За окнами проплывали размытые силуэты деревьев и домов, их очертания были неясными, как в плохом сне. Дворы, гаражи, редкие прохожие — всё казалось частью чужой, недосягаемой реальности. Мысли путались, словно клубок ниток, вывалившийся из рук: страх, боль, вина, отчаяние — всё это слилось в одно невыносимое, липкое чувство, которое невозможно было ни назвать, ни объяснить. Она не заметила, как они добрались до здания коронера. Не услышала, как Хоппер вышел из машины, не заметила, как он, тяжело ступая, направился к Джойс, которая уже стояла у входа, упрямо сжав губы. Джойс выглядела так, будто всю ночь не смыкала глаз, но держалась прямо, словно только это помогало ей не сломаться прямо здесь, на пороге. Из этого оцепенения Эйприл вывело лёгкое постукивание костяшками пальцев по стеклу. Она вздрогнула, будто её окатили ледяной водой, и резко повернула голову. За мутным стеклом стоял Джонатан. Его глаза были опухшими и красными, будто он всю ночь плакал, а плечи опущены, словно весь мир давил на него невидимой тяжестью. Он неловко держал руку на весу, не зная, что делать, и смотрел на Эйприл с такой беззащитностью, что у неё защемило сердце. Не раздумывая, Эйприл резко распахнула дверь и, не сдерживая себя, крепко обняла Джонатана. Его тело было худым, почти прозрачным, и он дрожал, как осиновый лист на ветру. Она чувствовала, как его плечи подрагивают, как он судорожно вдыхает воздух, пытаясь не разрыдаться снова. Его пальцы сжали её спину — крепко, отчаянно, как будто он боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку. Она ощущала, как его слёзы жгут ей шею, но не отстранялась — наоборот, прижимала его к себе крепче, будто могла хоть на мгновение забрать часть его боли себе. В этих объятиях было всё: и немой крик, и отчаяние, и надежда на то, что кто-то всё-таки рядом, несмотря ни на что. Когда они, наконец, отстранились, Джонатан сжал её плечо, его ладонь была горячей и дрожащей. В этом коротком, почти неуловимом жесте было больше благодарности, чем в любом «спасибо». Эйприл, обойдя машину, встретилась взглядом с Джойс. Женщина выглядела нервной, её руки дрожали, но в глазах было что-то собранное, почти холодное. Она выглядела лучше, чем Джонатан, и Эйприл не могла понять почему — быть может, у неё просто не осталось сил для слёз. Джойс легонько обняла девушку, едва заметно улыбнулась, и это движение показалось Эйприл одновременно утешающим и отчаянным — в нём была попытка поддержать не только её, но и саму себя. Хоппер вышел из здания коронера — его лицо было мрачно, губы сжаты в тонкую линию, глаза потемнели. Он задержался на пороге всего на мгновение, но этого хватило, чтобы окружающие почувствовали: наступил момент, которого все так боялись. — Пора, — коротко сказал он, и никто не стал медлить. Они вошли внутрь. Воздух в помещении был холодным, густым, пах формалином, металлическими шкафами и чем-то ещё — безымянным, тревожным, словно сама смерть оставила здесь свой след. Взгляд их тут же наткнулся на женщину-администратора: аккуратная, сдержанная, она сидела за высоким столом, её движения были точными и выверенными, голос — спокойным, почти безэмоциональным. Она сообщила, что Джойс уже ждут. Джонатан посмотрел на Эйприл в молчаливом вопросе. Она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле, комом подступив к гортани. — Прости... прости, Джо, я... — начала Эйприл, но Джонатан тихо перебил её, стараясь улыбнуться, хотя губы его дрожали. — Не нужно. Для меня достаточно того, что ты рядом. Для мамы тоже. Он ушёл за женщиной-администратором, и Эйприл осталась с Хоппером в пустом, слишком ярко освещённом коридоре, где каждый звук отдавался гулким эхом, а время, казалось, остановилось, сгустившись в тяжёлую, невыносимую тишину. Эйприл осталась в зале ожидания вместе с Хоппером, когда Джойс и Джонатан скрылись за массивной дверью коридора. Время будто застыло, превращаясь в вязкую, тягучую субстанцию, в которой каждая минута ощущалась как вечность. Лампочка над головой мигала, заставляя Эйприл переодичемки жмуриться. Воздух был наполнен запахом антисептика, холодного металла и чего-то ещё — неуловимо тревожного, заставляющего сердце биться чаще. Хоппер сначала сидел неподвижно, уставившись в одну точку, но его внутреннее напряжение быстро стало выплёскиваться наружу. Он начал ерзать на неудобном деревянном стуле, то скрещивая руки на груди, то сжимая кулаки, то вдруг резко вставая и делая несколько шагов по коридору. Периодически он бросал взгляды на женщину за стойкой — аккуратную, строгую, с идеальной причёской. В какой-то момент Хоппер вновь сел, но не выдержал и начал разговор с ней, задавая вопросы, на которые женщина начала отвечать. Эйприл почти не слышала их разговор. Всё происходящее словно отдалилось — голоса стали глухими и неразборчивыми, а звуки — приглушёнными, будто кто-то накрыл её ватным колпаком. Она вновь ушла в себя, в свои мысли, которые кружились, как листья в осеннем вихре. Неосознанно она начала грызть ногти, пытаясь хоть как-то справиться с тревогой, но тут же почувствовала на своей руке тёплую, тяжёлую ладонь Хоппера. Его присутствие было одновременно и успокаивающим, и требовательным: он словно напоминал, что нельзя позволять себе расклеиться прямо сейчас, что нужно держаться. Время тянулось мучительно медленно. Каждая секунда отдавалась в висках глухим стуком. Эйприл пыталась вспомнить что-то хорошее, зацепиться за хоть какую-то светлую мысль, но в голове была только пустота и глухой страх. И вдруг, словно выстрел, в коридоре раздался топот — и из-за двери пулей вылетел Джонатан. Его вид был настолько потрясённым, что у Эйприл перехватило дыхание. Он был мертвенно бледен, губы пересохли, а глаза, казалось, стали ещё больше на этом осунувшемся лице. Джонатан тяжело дышал, хватая воздух ртом, будто только что пробежал марафон, и девушка на секунду подумала, что его сейчас вырвет прямо здесь, в зале ожидания. Её саму тут же охватило дурнота, словно все запахи, тревога и усталость навалились разом. Джонатан почти рухнул на стул рядом с Эйприл, явно пытаясь взять себя в руки. Его плечи подрагивали, а пальцы судорожно сжимали ткань брюк. Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь выровнять дыхание, но всё его существо кричало о внутреннем напряжении. Спустя пару минут, когда напряжённая тишина уже стала почти невыносимой, Хоппер повернулся к Джонатану, его голос прозвучал низко и мягко, но с едва заметной настороженностью: — Как твоя мама? Ответ прозвучал не сразу — Джонатан будто с трудом вытаскивал слова из глубины себя. Его голос был чуть заторможенным, будто мысли не поспевали за реальностью: — Я не знаю. Хоппер не отступал, его взгляд стал ещё пристальнее. Он слегка кивнул в сторону коридора, делая свой вопрос более конкретным: — Как давно это с ней? Я про... Уилла и штуки из стены. Эйприл нахмурилась, ничего не понимая. Она перевела взгляд с одного на другого, пытаясь уловить хоть какой-то смысл в их странном разговоре, но слова Хоппера только ещё больше запутали её. Девушка вопросительно посмотрела то на Хоппера, то на Джонатана, ожидая объяснений, но получила лишь быстрый взгляд крестного, в котором читалось: «Потом». Джонатан тем временем медленно начал говорить, словно решая, стоит ли делиться своими мыслями: — С того первого звонка, я думаю... Он ненадолго замолчал, опустив взгляд, будто собираясь с силами, чтобы продолжить. — У неё были тревожные состояния и раньше, но такое... я не знаю... Я боюсь, что это может быть... я не знаю... Джонатан тяжело вздохнул и опустил голову, плечи его поникли, будто всё происходящее сломало его. Эйприл вдруг осознала, что, возможно, Джойс на фоне всего этого ужаса и стресса начала... сходить с ума? Это слово застряло у неё в голове, пугая и вызывая сочувствие одновременно. Не зная, как ещё поддержать друга, Эйприл осторожно положила свою ладонь ему на плечо и сжала его, стараясь передать хоть частичку тепла и поддержки. Ткань его свитера покалывала её кожу, и этот маленький физический контакт вдруг стал очень важным — словно якорь, не дающий окончательно утонуть в море тревоги. Джонатан поднял на неё глаза, в которых отражались усталость, боль и отчаянная надежда. Он тихо произнёс, больше для себя, чем для окружающих, что его мама сильная, она справится. Хоппер кивнул ему в ответ, в его взгляде читалось неподдельное уважение и поддержка, а Эйприл попыталась улыбнуться, чтобы хоть немного приободрить Джонатана. Тишину вдруг разорвал громкий звук — дверь резко распахнулась, ударившись о стену так, что по помещению прокатилось эхо. В зал ворвались Джойс и патологоанатом, оба возбуждённые и взволнованные. Джойс почти кричала, её голос дрожал, в глазах металась паника: — Мэм, мэм, мне нужна ваша подпись! Патологоанатом, сбивчиво объясняя что-то, поспешно держал в руках бумаги. Джойс была вне себя — Я не знаю, не знаю, что это по-вашему там лежит, но это не мой сын!— выкрикнула она, пытаясь вырваться из рук, которые мягко, но настойчиво пытались её удержать. — Джойс, подожди, — попытался успокоить её Хоппер, его голос был твёрдым, но мягким, он шагнул вперёд, словно готовый поддержать. — Мам, — с тревогой и мольбой позвал Джонатан, его голос был полон боли и тревоги. Эйприл же стояла в стороне, сжимая кулаки, не зная, что сказать или сделать. Она растерянно смотрела вслед Джойс, которая решительно, с твёрдым "Нет", вышла за дверь, оставив всех в напряжённой, тяжелой тишине. Дальнейший день Эйприл не знала как описать. Ссора Джонатана и Джойс. Что ж Эйприл не знала, что сказать. Джойс утверждала, что это был вовсе не Уилл. Джонатан же говорил про какие-то огни и то что Джойс общалась с ними. Он объяснил ей все на пути в похоронное бюро. Эйприл была в шоке, Джойс написала весь алфавит на стене дома в гостиной и развесила гирлянды по дому, уверяя что Уилл общался с ней через них. Это был... кошмар, но самое непонятное это то, что Джойс уверяла, что на нее пыталось напасть какое-то существо, высокое и без... без лица?Она не понимала, что происходит и что вообще творится. Похоронное бюро встретило их холодным полумраком и запахом лавандового освежителя, который лишь слегка маскировал более глубокий, неприятный аромат — что-то между пылью и формалином. Эйприл сидела на деревянном стуле, который скрипел при малейшем движении, и смотрела, как Джонатан методично осматривает гробы, выслушивая монотонный бубнёж продавца — пожилого мужчины с потухшим взглядом, который явно видел слишком много смертей, чтобы ещё о чём-то переживать. Она пыталась осмыслить всё, что произошло за последние часы. Огни. Гирлянды. Алфавит на стене. И это... существо. Без лица. Что, чёрт возьми, вообще происходит? Дверь скрипнула. — Эм, привет, Эйприл. Голос был тихим, неуверенным. Эйприл подняла голову и увидела Нэнси Уилер. Девушка, которая всегда казалась такой уверенной, теперь стояла, слегка сгорбившись, будто пыталась стать меньше. Её пальцы сжимали ремешок сумки так крепко, что костяшки побелели. В её глазах читалось что-то, чего Эйприл раньше никогда не видела — страх. Настоящий, глубокий страх. — Хэй, Нэнси, — Эйприл отсалютовала двумя пальцами у виска, но даже её обычная бравада звучала фальшиво. — Я... мне нужен Джонатан. — Он там. — Эйприл кивнула в сторону зала с гробами. Но потом, заметив, как Нэнси нервно кусает губу, добавила: — Эй, что с тобой? Ты какая-то... эм... нервная? Она не знала, как закончить фразу. Они с Нэнси не были подругами. Они даже не были близки. Но сейчас Нэнси четко осознавала, что ей нужен был кто-то с кем она могла поговорить. И почему-то она выбрала её. Хотя глубоко в сознании понимала, почему. Эйприл выслушает и поймет, она была уверена в этом. — Барбара пропала. — Слова вырвались резко, на одном дыхании, будто Нэнси боялась, что если не скажет их сразу, то передумает. Эйприл моргнула в замешательстве. — Э... кто? — Ты, скорее всего, не знаешь её, — Нэнси провела рукой по лицу, выдыхая. — Она была со мной в тот день, когда вы с Джонатаном вешали плакаты о пропаже Уилла. В памяти Эйприл всплыл образ — рыжеволосая девушка с короткой стрижкой, пухленькая, но с добрыми глазами и веснушчатым лицом, на котором так хорошо сидели очки. — Чёрт, — протяжно выдохнула Эйприл, скатываясь по спинке стула вниз. — Мне... мне правда жаль. — Спасибо, — Нэнси слабо улыбнулась, и в этот момент она казалась совершенно другой — не той надменной "папиной дочкой", а просто испуганной девушкой, которая не понимала, что происходит. Более мягкой и нежной, чем в доме у Уиллеров. Такая Нэнси нравилась Эйприл гораздо больше. — Иди, — кивнула она в сторону двери. — Он там. Я подожду. Нэнси кивнула и исчезла за дверью. Через несколько минут они сидели втроём — Джонатан и Нэнси на стульях, а Эйприл стояла перед ними, перекатываясь с пятки на носок. Нэнси протянула Джонатану фотографию. — Это похоже на искажение перспективы, — пробормотал он, всматриваясь в снимок. — Но я не использовал широкоугольник. Что-то не так... Эйприл слабо понимала, о чём он, но слушала, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — И ты уверен, что никого больше не видел? — спросила Нэнси со скрытой надеждой в глазах. Джонатан покачал головой, затем Нэнси внезапно протянула фото Эйприл. — Посмотри. В углу. Фотография была простой — Барбара сидела у бассейна, её лицо было грустным, отрешённым. Но в углу... Эйприл почувствовала, как её пальцы похолодели. Там было что-то. Высокое. Бледное.Длинное. Она даже не успела как следует рассмотреть, потому что Нэнси резко выхватила снимок обратно, она в спешек собиралась уйти, как голос Джонатана остановил ее. — Как оно выглядело? — вдруг спросил Джонатан, его голос стал резким, почти жёстким. — Что? — Нэнси нахмурилась. — То, что ты видела в лесу. Как оно выглядело?— парень всматривался в девушку напротив, надеясь найти в ее сжатых губах и бегающих глазах интересующий ее ответ. — Я... я не знаю. Мне показалось, что у него не было... — Не было лица? — закончил за неё Джонатан. Нэнси замерла. Её глаза расширились от шока. — Как... как ты узнал? Джонатан медленно перевёл взгляд на Эйприл. И в этот момент она поняла. Это не галлюцинации. Не игра воображения Джойс. Оно было настоящим. И оно охотилось.