Глава 22. Соленый вкус обиды.

Эйприл проснулась с ощущением, будто по ее черепу проехался асфальтовый каток, оставив после себя лишь бесформенную массу боли и тошноты. Сознание возвращалось медленно, неохотно, пробиваясь сквозь густой туман похмелья. Первым делом она почувствовала — прежде чем даже открыла глаза — сухость во рту, липкую и противную, будто она всю ночь лакала воду из лужи. Язык прилип к нёбу, тяжелый и шершавый, как наждачная бумага. Голова раскалывалась на тысячи осколков, каждый из которых пульсировал своей собственной, особенной болью. За веками будто насыпали песка — они были тяжелыми, воспаленными, и ей пришлось приложить усилие, чтобы разлепить их. Свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, резал глаза, как лезвие. Она застонала — тихо, жалобно — и попыталась повернуться на другой бок, но мир вокруг завертелся с такой силой, что ей пришлось схватиться за край кровати, чтобы не свалиться. Вставать вообще не хотелось. Хотелось лежать и тихо умирать, пока это адово мучение не закончится. Положение не улучшил Джим, который с особой, почти садистской громкостью постучал в дверь ее спальни. Стук отдался в ее висках молотом, заставив сжаться от боли. — Давай вставай, Эйприл. — Его голос прозвучал за дверью слишком громко, слишком резко для ее воспаленного сознания. Дверь отворилась со скрипом, который показался ей оглушительным. На пороге стоял Хоппер, залитый светом из коридора, что делало его силуэт огромным и угрожающим. Он оглядел ее хмурым взглядом шерифа, осматривающего место преступления. Его глаза скользнули по ее бледному, осунувшемуся лицу, по темным кругам под глазами, по тому, как она обеими руками потирала виски, словно пытаясь вдавить боль обратно внутрь. — Что, плохо? — Спросил он, и в его голосе была странная смесь эмоций — от искреннего беспокойства, которое заставляло его брови сходиться к переносице, до той раздражающей, едва уловимой нотки надменности, которая ясно говорила: «Я же предупреждал». — Какой ты догадливый. — Просипела Эйприл, и ее собственный голос показался ей чужим, хриплым и разбитым. Понимая, что головная боль не проходит, а только усиливается от этого разговора, она снова плюхнулась на подушку, закрыв глаза ладонями. Прохлада кожи на веках принесла минутное облегчение, и она принялась массировать виски круговыми движениями, хотя это и напоминало попытку тушить пожар плевком. — Нечего было так напиваться. — Хоппер скрестил руки на груди — его любимая поза, поза непоколебимого авторитета. Но уходить он не спешил, продолжая стоять в дверном проеме, и по тому, как он переминался с ноги на ногу и избегал смотреть ей прямо в глаза, Эйприл поняла — его гложет что-то еще, что-то помимо ее похмелья. — Знаешь, могла бы хоть предупредить, что планировала вернуться не одна и... — Он запнулся, подбирая слова. — Чего? — Эйприл с трудом приподняла голову, прищурившись от боли. Свет снова ударил в глаза, заставив ее поморщиться. Она смотрела на крестного сквозь щелочку между пальцами, пытаясь разгадать загадочное выражение его лица. — Ну... э... — Хоппер неловко потер затылок, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Я просто решил вернуться вчера пораньше, посидели бы с тобой вдвоем, но когда Харрингтон заявился на своей машине сюда то... Эйприл открыла было рот, чтобы что-то сказать, задать вопрос, но в этот момент воспоминания врезались в ее сознание с силой встречного потока. Обрывки вчерашнего вечера — музыка, голоса, темный бассейн, свет фар, его взгляд... — все это пронеслось в ее голове калейдоскопом ярких, болезненных образов. — Твою ж... — Выдохнула она, закрывая глаза руками и сжимаясь на кровати в комок, как будто пытаясь спрятаться от стыда и неловкости, которые накатили на нее с новой силой. — Какая же я дура, идиотка... Она бы и дальше занималась самобичеванием, упиваясь своим позором, если бы не Джим, который прервал ее поток самоуничижения. — Так вы... — Начал он, но тут же замолчал, поймав ее грозный, предупреждающий взгляд. Ее глаза, всего секунду назад полные боли, теперь сверкали яростью. — Нет, Джим, мы не... — Она резко села на кровати и тут же пожалела об этом — комната поплыла, а боль в висках усилилась, заставив ее на мгновение зажмуриться. — Я просто напилась и все тут, без всяких мыслей о продолжении и тому подобное, окей? — ее голос звучал резко, почти истерично. — Я ничего и не говорил. — Пробормотал Хоппер, смущенно отводя взгляд. Он прокашлялся, пытаясь вернуть себе вид сурового, непоколебимого шерифа Хоукинса, каким его знал весь город. — Я думал, что Джонатан привезет тебя. При упоминании имени Джонатана Эйприл снова зажмурилась, как будто от физической боли. Образ его лица — растерянного, виноватого — всплыл перед глазами, и в груди что-то болезненно сжалось. — Да пошел он. — Ее голос охрип, прозвучав глухо и устало. Она кое-как поднялась с кровати, чувствуя, как пол уходит из-под ног, и направилась в ванную, чтобы привести себя в порядок, оставив Хоппера стоять в дверях с нахмуренным лицом. — Вы поссорились? — Вопрос крестного догнал ее уже в коридоре. Она не ответила, захлопнув за собой дверь ванной. Холодная вода оказалась благословением — она умылась, смывая с лица остатки вчерашнего макияжа и липкий пот, прополоскала рот, пытаясь избавиться от вкуса перегара и чего-то еще, горького и неприятного. Глядя на свое отражение в зеркале — бледное, осунувшееся, с мокрыми прядями волос, прилипшими ко лбу и щекам, — она снова почувствовал волну стыда. Когда она вышла, Хоппер все еще ждал ее, прислонившись к косяку двери в кухню. Его руки были снова скрещены на груди, а на лице застыло выражение терпеливого ожидания. — Ты все это время стоял тут? Я тебя боюсь. — Попыталась пошутить она, но шутка прозвучала плоской и вымученной. Она прошла мимо него к холодильнику, достала оттуда какой-то сэндвич, завернутый в пищевую пленку. Вчерашний, судя по виду. — Вы поссорились? — Повторил Джим во второй раз, следуя за ней в кухню. Эйприл откусила кусок сэндвича — хлеб был черствым, а майонез свернулся — и села за стол, с трудом проглатывая пищу. — Не знаю. — Пожала она плечами, избегая его взгляда. — С его стороны наверняка нет, с моей вроде бы да. — Что стряслось? — Спросил он, садясь напротив нее. Он поставил перед ней чашку горячего чая. Этот маленький жест заботы тронул ее, вызвав неожиданный ком в горле. — Да так. — Эйприл отпила чай, обжигая язык, и фыркнула от боли. — Горячий, зараза. — Она отставила чашку. — Он кинул меня на вечеринке, хотя изначально это он позвал меня туда, и... — Девушка снова откусила сэндвич, хотя есть уже не хотелось. Еда казалась безвкусной, как картон. Хоппер слушал ее молча, не перебивая, его внимательный взгляд заставлял ее чувствовать себя как на допросе. — И почему он кинул? — Настаивал он, когда она замолчала. Эйприл снова пожала плечами, на этот раз более раздраженно. Рассказывать, что между Джонатаном, Нэнси и Стивом происходит какой-то любовный треугольник, желания не было. Да и она в последнее время все чаще оказывалась втянута в их сложные, запутанные отношения, чем хотелось бы. Надо было это исправлять, дистанцироваться, а не лезть в чужие драмы. Хоппер тоже молчал, наблюдая за ней, за тем, как она избегает его взгляда, как ее пальцы нервно барабанят по столу. Через некоторое время он выдал, тщательно подбирая слова: — Может, вам надо поговорить? — Он сказал это, глядя куда-то мимо нее, в окно, как будто разговаривал с кем-то другим. Эйприл фыркнула, недоуменно подняв бровь. — Я думала, что ты будешь первым, кто скажет послать его куда подальше. — Так и было изначально. — Признался Хоппер, отпивая свой кофе. Он поморщился — он всегда делал кофе слишком крепким, горьким. — Но черт возьми, Эйп, вы дружили с детства. Неужели из-за одной ссоры стоит все это перечеркнуть? — Он посмотрел на нее своим пронзительным, тяжелым взглядом, который видел ее насквозь, даже когда она сама себя не понимала. — То есть мне закрыть глаза на то, что он... — Начала она с вызовом, но он перебил ее, подняв руку. — Я не об этом. — Его голос стал мягче, почти отеческим. — Можешь после разговора не общаться с ним, это твое право. Но затаить обиду, так и не поговорив, не высказав... это идиотский поступок. Я не знаю, что у вас там произошло, но, Эйп, это же Джонатан. Твой, не побоюсь этого слова, лучший друг. Ссоры и недопонимания случаются, и это нормально. — Он снова отпил из своей кружки, и на его губах мелькнула легкая, грустная усмешка. — Ты же не какая-нибудь истеричка, которая рубит с плеча. Выслушай его, а там уже решай сама, что делать дальше. Эйприл сидела молча, переваривая его слова. Ее пальцы медленно обводили край чашки, чувствуя исходящее от нее тепло. Головная боль понемногу отступала, уступая место тяжелым, беспокойным мыслям. Она нахмурилась, размышляя — насколько это позволяла ее все еще больная голова. Джонатан. Всегда был рядом. Всегда. С самого начала их дружбы, с тех самых пор, когда они были еще детьми, запуганными и одинокими, нашедшими друг в друге родственные души. Он всегда был на ее стороне, защищал как мог, даже когда это было глупо, даже когда это было опасно. В памяти всплыл эпизод со Стивом в переулке — Джонатан, худой и неловкий, вставший между ней и королем школы, его сжатые кулаки, дрожащие от гнева и раздражения, но его глаза — твердые, непоколебимые. Или, когда он вез ее, брыкающуюся и кричащую, в машине Хоппера в больницу, сам белый как полотно, с трясущимися руками, но не отходящий от нее ни на шаг. Она помнила свой припадок в больнице — как она царапала медсестер, как кричала, что все ненавидят ее, что все хотят ей зла. И его глаза — мокрые, полные слез, которые он пытался скрыть, наблюдая за ее истерикой, — полные боли и беспомощности, но не отвращения или страха. Он просто стоял и смотрел, не зная, как помочь, но готовый сделать все что угодно, если это потребуется от него. А потом были его подарки в исправительную школу — книги, глупые открытки с шутками, которые должны были поднять ей настроение, не дать ей окончательно сойти с ума от одиночества и тоски. Его письма, на которые она боялась отвечать, потому что слова давались ей с трудом, а эмоции были слишком сырыми, слишком болезненными. И его терпение. Его бесконечное, молчаливое терпение. А после... после он впустил ее обратно в свою жизнь так легко, так естественно, будто и не было этих двух лет разлуки, недомолвок, боли. Будто она и не уходила, а всегда была рядом, просто вышла ненадолго в другую комнату. Он не одаривал ее жалостливыми взглядами, не сыпал пустыми словами поддержки, не относился к ней как к хрупкой фарфоровой кукле, которая вот-вот разобьется. Он просто... был рядом. Как всегда. Он стал ее якорем в этом безумном мире, ее константой. И именно он заверил ее, пообещал, что в колонию она больше не вернется. И это было не просто слова — это было обязательство, которое он взял на себя. Обещание поддержки, участия, защиты. И перечеркнуть все это из-за вчерашнего вечера? Из-за одной ошибки, одной ситуации, которую она даже толком не помнила? Стоило ли? Было ли это справедливо по отношению к нему? По отношению к их дружбе, которая прошла через столько? — Так, я уже вижу, как твои проспиртованные мозги шевелятся. — Сказал Джим, вставая. Его стул громко заскрипел по полу. Он забрал свою кружку и ее, уже почти пустую, и поставил их в раковину. Он наблюдал за ней несколько секунд, за тем, как она погрузилась в раздумья, ее лицо выражало целую гамму эмоций — от гнева до сомнения, от обиды до понимания. Он подошел к ней и потрепал ее по голове — жест неожиданно нежный для такого крупного, грубоватого мужчины. Его пальцы ненадолго задержались в ее волосах. — И не думай прогулять школу. — Бросил он на прощание, уже направляясь к выходу. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, оставив Эйприл в давящей, оглушительной тишине трейлера. Она сидела за кухонным столом, слушая, как тикают часы на стене, как гудит холодильник, как ее собственное сердце стучит где-то глубоко внутри. Тишина была тяжелой, ощутимой, она давила на уши, заставляя мысли звучать громче, четче. И в этой тишине, под аккомпанемент собственного похмелья и воспоминаний, она начала понемногу разбирать вчерашний вечер. По кусочкам, по осколкам, как собирают разбитую вазу, пытаясь понять, что было реальным, а что придумал ее алкогольный мозг. И чем больше она вспоминала, тем тише становился голос обиды в ее голове, уступая место чему-то другому — более сложному, более тревожному, но и более... взрослому. *** Эйприл в который раз мысленно проклинала Хоппера за то, что послушала его и все-таки направилась в школу. Каждый шаг по длинному, ярко освещенному коридору отзывался глухим эхом в ее воспаленной голове, словно кто-то бил молотком по наковальне прямо у нее в черепе. Общий гам, крики и вопли учеников, сливающиеся в единый оглушительный гул, давили на барабанные перепонки, усиливая и без того пульсирующую боль. Звуки скрипящих подошв по линолеуму, хлопанья металлических дверок шкафчиков, смех, обрывки разговоров — все это превращалось в какофонию, от которой хотелось забиться в самый темный угол и не вылезать оттуда до конца дней. Она закинула в рот сразу три пластинки мятной жвачки, надеясь, что резкий ментоловый вкус перебьет тошноту и привкус перегара. Жвачка оказалась слишком мятной, почти обжигающей, и слезы выступили на глазах. Прислонившись к холодной металлической поверхности своего шкафчика, она закрыла глаза на мгновение, наслаждаясь прохладой, которая проникала сквозь тонкую ткань ее рубашки и немного унимала жар, разлитый по всему телу. Железо было приятно холодным, почти ледяным, и она прижалась к нему щекой, чувствуя, как пульсация в висках немного стихает. — Дa, ты видимо вообще до этого придерживалась алкогольного поста. — Раздался чей-то голос прямо рядом с ней, и Эйприл вздрогнула, резко открыв глаза. Перед ней стояла девушка, которую она не сразу узнала. Черноволосая, с темными, почти черными глазами, в которых плескалась едва уловимая усмешка. На ней была клетчатая рубашка, аккуратно заправленная в светлые, слегка потертые на коленях джинсы. Ее поза была расслабленной, одна рука покоилась на ремне рюкзака, переброшенного через плечо. — Э? Мы знакомы? — Эйприл нахмурилась, пытаясь разглядеть черты лица в слишком ярко освещенном коридоре. Ее мозг, все еще затуманенный вчерашним, отказывался работать на полную мощность. — Мда, тебе вообще пить нельзя. — Девушка улыбнулась, и в этом движении губ было что-то знакомое. Улыбка обнажила ряд ровных белых зубов, и Эйприл наконец обратила внимание на слегка торчащий клык, который придавал лицу девушки хищное, но в то же время игривое выражение. — Саманта? — Эйприл не то выдохнула, не то удивилась, и ее голос прозвучал хрипло, выдавая ее состояние. — Бинго. — сказала девушка все тем же низким, слегка охрипшим голосом, который, казалось, был создан для того, чтобы произносить колкости шепотом где-нибудь в задних рядах кинотеатра. — Как настроение после вчерашнего? — Извини, я немного... — Эйприл смущенно поднесла руку к вискам и зачесала непослушные пряди волос назад, пытаясь придать себе более-менее адекватный вид. Ее пальцы дрожали, и она быстро опустила руку, спрятав ее в карман джинсов. — Я вижу. — Саманта пожала плечами, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, лишенное, однако, осуждения. — В следующий раз буду лучше смотреть за тобой. Не оставлю на произвол судьбы и местных хищников. — Она кивнула в сторону группы старшеклассников, которые громко смеялись у своего шкафчика. Эйприл только легонько улыбнулась в ответ, надеясь, что этого «следующего раза» не случится никогда. Мысль о том, чтобы снова оказаться в таком состоянии, вызывала у нее приступ тошноты. — А, кстати. — Саманта сделала паузу, как бы вспоминая что-то не очень важное. — Тот парень искал тебя перед первым уроком, ну с которым ты была на вечеринке. Подходил к твоему шкафчику, выглядел озабоченным. Думаю, надеялся пересечься. — Она произнесла это небрежно, изучая реакцию Эйприл. Та сразу же насторожилась, и по ее лицу пробежала тень раздражения. Она сразу поняла, что речь идет о Джонатане, и поспешила поправить новую знакомую, ее голос прозвучал резче, чем она планировала: — Хм, удивительно. — Эйприл скривилась. Друзья ли они теперь? — Какая-то ты нервная. — Саманта снова пожала плечами, демонстрируя полное равнодушие к этой теме. Ее взгляд скользнул по коридору, будто ища кого-то более интересного для разговора. — Ладно, тогда увидимся. Постарайся не умереть до конца учебного дня. — Она бросила это на прощание и, развернувшись, направилась прочь, растворившись в толпе учеников, спешащих на урок. Эйприл проводила ее взглядом, чувствуя странную смесь облегчения и разочарования. Она тяжело вздохнула, осознавая, что откладывать разговор с Джонатаном больше невозможно. Робин, которая обычно выступала ее личным психологом, уже как две недели уехала к больной бабушке, и ждать подмоги было неоткуда. Мысль о предстоящем разговоре вызывала тяжесть в желудке, но делать было нечего — тянуть дальше значило только усугублять ситуацию. Решив не откладывать на потом, она принялась ждать его около своего шкафчика, зная его привычки — он почти всегда заглядывал сюда перед вторым уроком, чтобы поделиться с ней чем-то. Она прислонилась к холодному металлу, скрестив руки на груди, и принялась наблюдать за потоком людей, проплывающих мимо. Каждая минута ожидания тянулась мучительно долго, усиливая ее внутреннее напряжение. Сердце бешено колотилось, а в горле стоял ком. И вот она увидела его. Он шел по коридору, опустив голову, его плечи были ссутулены, а в руках он беспомощно мял толстый учебник по физике. Его волосы были всклокочены, как будто он всю ночь провел, проводя по ним руками. Увидев ее, он замедлил шаг, и на его лице появилось то самое виновато-жалостливое выражение, которого она боялась больше всего. Эйприл почувствовала, как внутри все сжимается. Она поджала губы, стараясь придать своему лицу максимально невозмутимый и строгий вид, хотя на самом деле ей хотелось развернуться и уйти. Его лицо, такое знакомое и обычно вызывающее у нее чувство защищенности, сейчас раздражало ее. Он подошел ближе, остановившись в паре шагов от нее, словно боясь пересечь невидимую границу. — Эйп. — Он произнес ее имя тихо, почти шепотом, и в его голосе слышалась неподдельная тревога. — Я искал тебя. Она не ответила, лишь подняла бровь, давая ему понять, что слушает, но это не значит, что она готова его простить. Ее пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Он переступил с ноги на ногу, явно нервничая под ее тяжелым взглядом. — Послушай, насчет вчерашнего... я знаю, что все выглядело ужасно, но я могу объяснить... Он сделал шаг вперед, но она тут же отступила назад, сохраняя дистанцию. Холод металла шкафчика снова коснулся ее спины, напоминая о необходимости держать себя в руках. Объяснения. Всегда эти объяснения. Ее тошнило от них. — Хорошо, ладно, я понял. — Джонатан сделал небольшой шаг назад, почувствовав невидимую стену, которая внезапно выросла между ними. Его плечи опустились, а взгляд стал виноватым, почти испуганным. Он видел, как она сжалась, как ее пальцы бессознательно вцепились в грубую ткань ее же собственной куртки, и это зрелище причиняло ему почти физическую боль. — Я хотел объясниться и.… если ты, конечно, готова выслушать?.. — Его голос сорвался на полуслове, став тихим и неуверенным. Эйприл внутренне проклинала свою мягкость по отношению к нему, эту дурацкую, неистребимую слабость, которая заставляла ее сердце сжиматься при виде его потерянного выражения. Она чувствовала, как гнев и обида борются с привычной нежностью, и, проигрывая эту битву, лишь слегка кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Хорошо. — Кивнул парень, его лицо на мгновение осветилось слабой надеждой. Он отступил еще на шаг, давая ей пространство. — Мы могли бы выйти на стадион? Так никто не помешает. — Он махнул головой в сторону пустого школьного стадиона, темного и безмолвного в ночи. Эйприл снова кивнула, молчаливая статуя, и поплелась за ним, ее кеды шаркали по асфальту, издавая одинокий, тоскливый звук. Они шли через пустынную школьную площадку. По приходу на стадион они сели на холодные железные скамейки, самые дальние, самые высокие. Отсюда был виден весь полигон — зеленое поле для футбола, беговые дорожки, прыжковые ямы. Все это было погружено в тишину и такую теплую погоду уходящего октября, что становилось не комфортно от столько приятной атмосферы. Друзья сидели молча. Тишина висела между ними тяжелым, плотным одеялом. Эйприл внутренне содрогалась от этой тишины. Раньше их молчание было комфортным, наполненным пониманием и теплом. Теперь же оно было напряженным, колючим, болезненным. Оно пугало ее своей чужеродностью, своим зияющим провалом, в котором тонули все невысказанные слова. Через какое-то время, показавшееся вечностью, Джонатан глубоко вздохнул. Звук был громким, почти оглушительным в этой тишине. — Стив попросил меня отвезти Нэнси домой. — Начал он, и его голос прозвучал хрипло, будто он долго не пользовался им. — Я не перекладываю ответственность на него, ты не подумай. Но она была... она была совсем пьяная, Эйп. Почти не соображала. Ее тошнило, она плакала, звала Барбару... Я не мог просто оставить ее там. — Он замолчал, вглядываясь в стадион, избегая смотреть на нее. — Я хотел найти тебя сначала, честно. Бродил по этому дому под руку с Нэнси, звал... Но там была такая давка, такой шум... А потом Нэнси стало еще хуже... Мне пришлось вести ее к машине. Я думал, быстро отвезу ее и вернусь за тобой. — Его слова замелькали, запутались, пытаясь оправдать себя. Он рискнул бросить на нее быстрый взгляд, но она сидела неподвижно, уставившись куда-то перед собой, ее лицо было каменной маской. Ее молчание было хуже крика. — Я виноват. — сказал он, полностью поворачиваясь к ней. — Я знаю, что виноват. Я бросил тебя там одну. По-другому я.… я не мог в тот момент. Но это меня не оправдывает. Ни капли, я знаю. Он заметил, как ее пальцы сжались в кулаки на коленях, но никакой другой реакции не последовало. Сердце его упало куда-то в ботинки. Джонатан медленно, очень осторожно, словно боясь спугнуть дикое животное, подсел чуть ближе к ней. Железная скамья холодом проникала сквозь джинсы. Он потянулся и аккуратно, с невероятной бережностью, взял ее за ладонь. Ее рука была холодной и неподвижной, как у манекена. Парень чуть сжал ее, пытаясь передать хоть каплю своего тепла, своего раскаяния. — Эйприл... — Его голос стал тише, глубже, в нем зазвучала та боль, которую он обычно так тщательно скрывал. — Помнишь... помнишь тот день, когда… кхм… когда мы с Хоппером везли тебя в больницу? — Девушка вздрогнула, переводя растерянный взгляд на него. Только с утра она вспоминала этот случай, что произошел с ними два года назад, и сейчас об этом же думает и Джонатан. Не зная, как на это реагировать, девушка молча продолжала смотреть на него. Не встречая сопротивления, парень продолжил. — Ты была... ты была почти прозрачной. Холодной. Ты смотрела на меня, но не видела. В твоих глазах не было ничего. Ничего, вообще. — Он сглотнул ком в горле, его собственные пальцы задрожали. — Я думал, что ты навредишь себе, пока я отвозил тебя в больницу. В тот момент мне на секунды показалось… что ты просто можешь умереть. Твоя истерика, твои крики…это было. — Джонатан замолчал, сглатывая, вспоминая, как крики пронзали нутро, когда Хоппер пытался удержать ее на заднем сидении машины. — Я умолял кого угодно только бы с тобой все было хорошо. Потому что даже тогда... даже в самые темные твои дни... в те дни, когда ты даже своего имени не могла вспомнить... ты все равно была самым сильным человеком, которого я знал. — Он замолчал, давая ей время, давая и себе время перевести дух. Воздух между ними стал густым и практически осязаемым. — И когда тебя определили в ту колонию... когда ты боролась с каждой секундой, с каждым дыханием... я понимал, как тебе больно. Как ты ломаешься и снова собираешься воедино. И я дал себе слово..., что никогда не стану тем, из-за кого тебе снова будет больно. — Его голос стал совсем тихим, и он вынужден был остановиться, чтобы успокоить дрожь в нем. — А вчера... вчера я нарушил это. Я стал еще одним человеком, который бросил тебя, когда тебе было страшно. И… я мудак, я знаю это. Он сжал ее руку чуть сильнее, почти отчаянно, пытаясь достучаться до нее, до той Эйприл, которую знал, которая пряталась где-то глубоко внутри за стеной гнева и обиды. — Ты имеешь полное право ненавидеть меня. Иметь полное право никогда не простить. Но, пожалуйста... пожалуйста, просто знай... что я никогда не хотел причинить тебе боль. Для меня ты... ты все равно тот самый сильный человек, который выжил. Потому что я помню те пустые глаза. И я боюсь увидеть их еще раз, больше всего на свете боюсь. Он умолк, исчерпав все слова. Его объяснение повисло в холодном воздухе, хрупкое и беззащитное. Он смотрел на ее профиль, надеясь увидеть хоть малейшую трещину в ее броне, хоть намек на то, что она его слышит. Но она сидела все так же неподвижно, все так же молча. Только самая легкая дрожь пробежала по ее руке, которую он все еще держал в своей. Джонатан медленно, будто через невероятную силу, разжал пальцы и убрал свою руку. Его собственная ладонь ощущала ледяной холод ее кожи. Он поджал губы, пытаясь скрыть их дрожание. Парень не знал, что творилось у нее в душе — какой ураган эмоций, какая буря боли и гнева бушевала за ее каменным спокойствием. Он видел только стену. Стену, которую, возможно, построил сам. Джонатан тяжело поднялся с холодного сиденья. Кости ныли от неподвижности и напряжения. — Независимо от того, что ты сейчас думаешь обо мне. — Сказал он тихо, его голос был почти шепотом, но каждое слово звучало четко и ясно в ночной тишине. — Я всегда буду твоим другом. Всегда. Он на мгновение задержался, потом мягко, с братской нежностью, сжал ее плечо — короткое, ободряющее прикосновение. Затем он развернулся и пошел прочь. Его шаги по металлическим ступеням трибун эхом разносились в тишине, постепенно затихая, пока не слились с ветром. Когда последние очертания силуэта Джонатана окончательно растворились, Эйприл наконец-то позволила себе сделать тот самый первый, предательский, сдавленно-рваный выдох. Звук, вырвавшийся из самой глубины ее груди, получился глухим, надломленным. Что-то важное, хрупкое и уже давно поврежденное внутри нее, в самой сердцевине ее существа, казалось, переломилось окончательно и бесповоротно, рассыпавшись на тысячи невидимых осколков. Она физически ощутила, как ее горло сжалось в стальных тисках подступающих, душащих рыданий — плотный, обжигающе-горячий ком подкатил к самому основанию глотки, мешая дышать, мешая даже просто сглотнуть, превращая каждый вдох в мучительное, давящее усилие. Глаза и нос защипало так сильно и невыносимо, что она на мгновение полностью ослепла, потеряв ориентацию в пространстве, — весь мир перед ней поплыл и расплылся в мутной, соленой от слез пелене, лишившись всех привычных очертаний. Еще один судорожный, абсолютно неконтролируемый, рваный выдох — и вот они, долгожданные и такие страшные рыдания, наконец-то вырвались на свободу, сотрясая ее худое, изможденное тело с такой нечеловеческой силой, что ей инстинктивно пришлось обхватить себя руками, будто пытаясь удержать собственную душу от окончательного распада, от полного исчезновения. Она буквально чувствовала кожей, как горячие, быстрые, совершенно неподконтрольные слезы текут по ее лицу целыми ручейками, оставляя на холодной коже соленые, жгучие дорожки — немые следы той самой боли, которую она так тщательно, годами, скрывала ото всех, включая самое себя. Она была настоящим виртуозом сдерживания — долгие, мучительные годы практики отточили это умение до абсолютного, пугающего совершенства. Сейчас она не хотела, не могла, не имела права сдерживаться. Не здесь, на этом холодном, безжизненном, заброшенном стадионе, где каждое, малейшее эхо ее собственных рыданий отдавалось в ее израненном сердце новым, острым, как бритва, уколом чистейшей боли. Потому что, как бы горько, как бы мучительно ни было признавать это, как бы сильно и беспощадно он ни ранил ее вчера своим необдуманным решением, Джонатан оставался для нее самым близким, самым родным, самым дорогим человеком в этом чертовом городе. Ближе Уилла с его ангельским, почти неестественным терпением, ближе даже Джима с его грубоватой, неуклюжей, но такой искренней и самоотверженной заботой. Джонатан был ее лучшим, верным, преданным другом — тем единственным, кто прошел с ней рука об руку сквозь самое пекло отчаяния и тьмы, кто видел ее абсолютно разбитой, опустошенной, потерянной, кто не отвернулся, не испугался, не сбежал, когда все остальные давно, без сожалений, махнули на нее рукой. Он стал для нее настоящим братом — младшим по возрасту, но старшим по той незримой, но такой важной роли, которую он занял в ее жизни. Роли защитника, опоры, тихой, безопасной гавани. И эта роль, эта связь, никуда не делась, не испарилась, даже сквозь всю накопленную горечь и пронизывающую боль. Сквозь соленую пелену слез она попыталась разобраться в клубке своих чувств. И к своему удивлению, обнаружила, что не испытывает яростной, всепоглощающей ненависти к нему за сам факт того, что он помог Нэнси. Будь она на его месте, она, вероятно, поступила бы так же — нельзя бросать человека в беде. Если бы он нашел ее тогда, в этой душащей толпе, и просто сказал... объяснил... она бы поняла. Может, даже сама проводила бы их к машине. А если уж ему так отчаянно хотелось сыграть роль рыцаря, он мог бы просто сказать ей об этом! Она бы осталась, нашла Стива и упросила бы отвезти ее домой. Все было бы просто. Но он не нашел. Не сказал. Хотя клялся, что искал. И все же... сквозь тонкие, ядовитые уколы ревности, сквозь острое, щемящее чувство брошенности, она не чувствовала в себе того черного, все сжигающего гнева, который тщетно пыталась в себе разжечь, чтобы заглушить другую, более глубокую боль. Было лишь фоновое, почти бытовое раздражение и та самая, до боли знакомая, почти детская обида. Такая же, какая бывала у нее в далекие тринадцать лет, когда ему было всего двенадцать, и он посмотрел новую, долгожданную серию их общего любимого мультфильма без нее — всего один единственный раз, но она почему-то помнила это до сих пор. Пустяковая, наивная обида, которая обычно забывается уже на следующий день, растворяясь в рутине. Если отбросить прочь все эмоции, всю боль и посмотреть на ситуацию трезво, рационально — что же, по сути, сделал Джонатан? Он просто помог девушке, которая явно была не в состоянии самостоятельно о себе позаботиться. Да, он поступил как последний, непроходимый идиот, не предупредив ее. Это, конечно, никак не оправдывало его полностью, но... черт возьми, так ли все плохо? Кто никогда не ошибался? Она сама за свою недолгую, но бурную жизнь натворила такого, что его сегодняшний проступок на ее личной шкале ценностей казался сущей, незначительной мелочью. Она вытерла слезы тыльной стороной ладони — грубо, почти яростно, будто стирая не только влагу, но и саму слабость. Потом подняла глаза к небу — бескрайнему, холодному, усыпанному безразличными звездами. Сделала глубокий, выравнивающий вдох. Ночной воздух, чистый и ледяной, обжег легкие, прочистил голову. Она постепенно успокаивалась, дыхание выравнивалось, сердцебиение замедлялось. Их дружба, такая живая дружба — не стоила этой ссоры. Да, он облажался. Но кто не ошибался? Она и сама прекрасно понимала, ради кого он изначально согласился поехать на эту вечеринку. Понимала и на удивлении не чувствовала ничего по этому поводу. Осознав наконец, что сидеть здесь одной на этом холодном, бездушном железе — значит бесконечно продлевать свою душевную боль, растягивать ее до бесконечности, она, собрав всю свою волю в кулак, наконец поднялась со скамейки. Ноги затекли, онемели и отчаянно подкашивались, но она с усилием выпрямилась во весь свой невысокий рост, машинально, чисто автоматически смахнула с брюк несуществующую пыль — этот жест ничего не значил, был просто попыткой вернуть себе хоть каплю контроля, хоть видимость нормальности. Она медленно, почти механически побрела обратно к школе, хотя все ее нутро изнывало от жгучего, физического нежелания возвращаться туда. Каждый шаг давался с огромным усилием, будто ноги были налиты свинцом, а по земле растеклась невидимая смола, цепко держащая ее подошвы. Мысль развернуться и просто пойти домой — куда угодно, лишь бы подальше от этого места, — билась в ее сознании настойчивым, назойливым ритмом, совпадающим со стуком сердца. Эйприл остановилась на краю асфальта, не в силах сделать еще шаг. Тишина вокруг была абсолютной, давящей. Даже сверчки притихли. Только ветер шелестел где-то в верхушках дальних деревьев, и этот звук лишь подчеркивал всепоглощающее одиночество. Внутри все сжалось в один тугой, болезненный комок. Не обиды, не гнева — просто тяжелой, усталой пустоты. Девушка медленно опустилась на холодный бордюр, не обращая внимания на влажный асфальт и грязь. Поджала ноги, обхватила колени руками и уткнулась лбом в колени. Бежать было некуда. Оставаться здесь — невыносимо. Мир сузился до этого клочка асфальта, до тусклого света фонаря и до давящей тишины, в которой так громко звучало эхо его последних слов: «Я всегда буду твоим другом. Всегда».