Глава 40. Допрос с пристрастием.

Сердце Эйприл колотилось где-то в самом верху горла, посылая неприятные, вибрирующие удары в виски и сжимая дыхание. Каждый удар отзывался тупой болью в голове. Колени подрагивали так заметно, что она с трудом переставляла ноги, волоча их по холодному бетонному полу. Единственная связная мысль, которая крутилась в голове: “Не упасть. Только не упасть сейчас”. Она была уверена, что если потеряет равновесие и рухнет, то охранники не станут её поднимать. Скорее всего, её просто добьют прикладом, чтобы не тащить и не мешала. Девушка попыталась оглянуться, чтобы увидеть Стива, который, должно быть, шёл сзади под конвоем других солдат. Но не успела даже начать поворот головы, как тяжёлая, обезличенная рука, легла ей на затылок. Грубо, с применением силы, её голову развернули вперёд. Движение было резким и неожиданным, шея хрустнула под натиском руки, а в ушах от этого звука зазвенело, и перед глазами поплыли чёрные и красные пятна. Рядом с ней шагал один из конвоиров — русский бугай с лицом, словно вырубленным из гранита. Он смерил её тяжёлым, пустым взглядом, в котором не было ни злобы, ни интереса — только профессиональное безразличие. Под этим взглядом Эйприл с трудом сглотнула. Слюна во рту была густой, горькой и липкой, как клей. Куда их ведут? Мозг, перегруженный адреналином и страхом, отказывался строить логические цепочки. Вместо этого он цеплялся за абсурдные, детские надежды. Может, это какая-то ошибка? Может, их просто отведут куда-то и объяснят, что это всё было гигантским недопониманием? “Вы свободны, это был розыгрыш. Держите утешительное мороженное и простите нас!” — ехидно прокомментировала её же внутренняя, более циничная часть. Мороженое. Сейчас Эйприл бы отдала что угодно, лишь бы повернуть время вспять и оказаться в “Scoops Ahoy”. Она бы ни за что не согласилась на эту авантюру, не спустилась бы в этот чертов лифт. И всеми силами попыталась бы остановить остальных. Любой ценой. Их движение не было хаотичным. Солдаты вели их целенаправленно, обратно в сторону того огромного ангара с гудящей буровой установкой, свет которой всё ещё стоял у неё перед глазами. Но повели не через главный вход, который они видели раньше, а свернули в боковой, неприметный проход. Открыли тяжелую, звуконепроницаемую дверь и втолкнули их внутрь. Комната, в которую они попали, была небольшой и тускло освещённой одной лампой. Напоминала она что-то среднее между медкабинетом и распределительным узлом. И две двери, обе металлические, массивные, явно усиленные, с глазками и массивными засовами. Они выглядели так, словно вели в камеру или особо важное помещение. Эйприл ощутила странный, ледяной спазм, который прошёл от основания черепа вниз по позвоночнику, рассыпавшись мурашками по спине и рукам. Что это? Почему две двери? Их что, собираются разделить? Додумать ей не дали. Двое охранников, стоявших по бокам, синхронно и грубо схватили её под локти. Их хватка была железной, пальцы впивались в кожу так сильно, что руки онемели. Её повели, а по сути — потащили, к одной из двери. Сопротивление было инстинктивным и абсолютно бесполезным — девушка упиралась ногами в пол, пыталась выкрутиться, но её просто несли, почти оторвав от земли. — Эй, куда вы её…?!— раздался сзади хриплый, полный ярости и боли голос Стива. Эйприл из последних сил оглянулась через плечо. Она увидела, как Стив сделал рывок вперёд, пытаясь вырваться. Солдат, конвоировавший его, не стал ничего говорить. Он действовал молча, методично и эффективно. Короткий, мощный удар кулаком в солнечное сплетение заставил Стива согнуться пополам. Из его горла вырвался хриплый, беззвучный выдох, и парень рухнул на колени, давясь кашлем. — Вы, уроды! Не трогайте его! — крикнула Эйприл, и её голос сорвался. Ответ не заставил себя ждать. Охранник слева от неё, не меняя выражения своего каменного лица, развернулся и нанёс ей резкую, звонкую пощёчину раскрытой ладонью. Удар был рассчитанным, не чтобы покалечить, а, чтобы оглушить и привести в чувство. Эффект был мгновенным. В голове у неё зазвенело с новой силой, мир на миг поплыл. Она почувствовала, как прикусила внутреннюю сторону щеки, а затем и губу. Во рту сразу же распространился знакомый, металлический и солёный привкус крови. Не дав ей опомниться, её грубо впихнули в дверь. Она влетела в проём, потеряв равновесие, и сделала по инерции несколько неуклюжих шагов вперёд, едва не шлёпнувшись лицом на пол. Помещение, в которое её втолкнули, оказалось не комнатой. Это был очень короткий, тупиковый коридорчик длиной метров пять. Стены были голыми бетонными, пол, бетонный, потолок низкий, давил. В конце этого коридорчика виднелась ещё одна дверь, металлическая, серая, без опознавательных знаков. — А вы, я смотрю, большие эстеты. Просто обожаете коридоры, да? — прошипела Эйприл себе под нос, не ожидая, что кто-то вообще обратит внимание на её бормотание. Она просто пыталась слышать свой собственный голос, чтобы не сойти с ума от тишины и страха. Но её услышали. Охранник, шедший сзади, без предупреждения ткнул ей в спину прикладом своего автомата. Удар был несильным, но отчётливым и унизительным. — Шагай! Быстро! — рявкнул он по-русски. Эйприл не знала языка, но команда, подкреплённая тычком, была понятна без перевода. Она заставила свои дрожащие ноги двигаться вперёд, к той серой двери. Когда дверь открыли и её втолкнули внутрь, девушка оказалась в небольшом, почти пустом помещении. Оно вызвало у Эйприл ассоциацию с государственными учреждениями и больницами. Воздух пах пылью, сыростью и слабым запахом дезинфекции. Пол был голым бетонным, холодным даже сквозь подошвы ботинок. Вся “мебель” состояла из одной-единственной вещи: тяжёлой, железной скамьи. Она была приварена к стене и к полу толстыми болтами. Больше в комнате не было ничего: ни окон, ни стола, ни стульев, никаких деталей, за которые мог бы зацепиться взгляд. Просто коробка. Эйприл сглотнула. Ком в горле был таким тугим и болезненным, словно её душили. Охранник снова ткнул её в локоть, и она, почти не осознавая своих действий, опустилась на холодную металлическую поверхность скамьи. Сидеть было неудобно, холод проникал через шорты, но сейчас это было неважно. Двое охранников остались в комнате, встав по обе стороны от двери, спиной к стене. Они переговаривались между собой на русском, не обращая на неё особого внимания, как будто она была мебелью. Эйприл старалась не вслушиваться, но несколько обрывков фраз всё же долетели до её слуха, но и это не помогало, так как девушка ничего не понимала. — …И что с ней теперь делать? — спросил один, тот, что был пониже и сухощавее. Его голос звучал скорее скучающе, чем злобно. — Полковник Озеров будет разбираться с парнем, — пробурчал в ответ второй, массивный, с басистым голосом и лицом, обветренным и грубым. — С ним всё ясно. Разберутся по полной. — А эта? — первый кивнул в сторону Эйприл. — Майор Прилуцкий скоро подойдёт. Он с ней и разберётся. Он любит… поговорить. Эйприл поджала ноги под скамью, пытаясь хоть как-то согреться и унять дрожь, которая била её изнутри. Она сосредоточилась на своём дыхании, пытаясь сделать его глубже и ровнее, но получалось плохо — воздух срывался на прерывистые, поверхностные вздохи. Страх был не просто эмоцией. Это было физическое состояние: холод в животе, ватные ноги, трясущиеся руки, которые она сжала в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Безысходность давила, как тяжёлый груз, а полное непонимание, что будет дальше, сводило с ума. Охранники перебрасывались редкими фразами, курили, один из них что-то чистил под ногтем ножом. Время тянулось мучительно медленно. Затем снаружи послышались шаги. Не тяжёлый топот сапог, как у охранников, а чёткие, уверенные, размеренные шаги по бетону. Они приближались. Оба охранника моментально выпрямились, бросили окурки на пол и растоптали их, и прежде чем принять официальный вид, пару раз взмахнули руками, желая разогнать запах табака. Получилось плохо. Железная дверь отворилась без стука и в проёме появился мужчина. Эйприл разглядела его, как можно аккуратнее. На вид — где-то сорок или сорок пять лет, возможно, ровесник Хоппера, а может, и чуть младше. Чёрные волосы, тронутые аккуратной сединой на висках, были коротко и безупречно подстрижены. Военная форма тёмно-зелёного, почти оливкового цвета сидела на нём безупречно, будто сшита по индивидуальному заказу, что скорее всего было истиной. Ни одной складки, ни одной пылинки. Он был высок, строен, держался с прямой, почти артистической осанкой. Лицо чисто выбрито, кожа гладкая, без морщин, кроме лёгких лучиков у глаз. С первого взгляда было видно — это не простой солдат и даже не полевой офицер. Это был явно кабинетный волк. Он не сразу вошёл, а остановился на пороге, давая своим глазам привыкнуть к свету. Его взгляд скользнул по охранникам, которые замерли по стойке “смирно”, а затем медленно, оценивающе переместился на Эйприл. Это был не просто взгляд… это было целой сканирование. Холодное, аналитическое, лишённое всякой человеческой теплоты. Затем он тихо хмыкнул. Звук был едва слышным, но Эйприл заметила, как оба охранника стали ещё более напряжёнными, будто ожидая выговора. — Это вот она и есть наша “крупная диверсионная группа”? — произнёс он. Голос был неожиданно приятным: низким, бархатистым, с хорошо поставленными интонациями. В нём не было той грубости и хрипоты, что были у охранников. Звучала усталая, почти скучающая ирония. Он обращался будто бы к охранникам, но на деле, к самому себе. Спокойно, не торопясь, он вошёл в комнату и закрыл дверь за собой. Руки мужчина держал за спиной, в расслабленной, но чёткой позе человека, привыкшего командовать. — Товарищ майор, — попытался что-то сказать тот охранник, что был крупнее, но мужчина едва заметным движением руки остановил его, даже не глядя. Всё его внимание было теперь приковано к Эйприл. Он подошёл на пару шагов ближе, но не вплотную, сохраняя дистанцию. — Как тебя зовут? — спросил он, и Эйприл вздрогнула. Родная, английская речь с мягким, но отчётливым русским акцентом приятно ударила по ушам. Его акцент был мягким, произношение — почти безупречным. Звук родного языка в этой бетонной коробке был одновременно облегчением. Эйприл смотрела на него, борясь с внутренним параличом. Стоит ли говорить? Что сказать? Её практический ум, обычно такой острый, отказывался работать. Физический страх был сильнее. Её колени под скамьёй продолжали мелко дрожать. Она никогда не была героиней, разве что, какого-нибудь ситкома. Эйприл была саркастичной, язвительной Эйприл Картер, которая отшучивалась от проблем. Но здесь и сейчас от шуток не было проку. Храбрость и стоицизм киногероев казались смешной и недостижимой выдумкой. Чёрная прядь её волос, прилипла к уголку рта, где сочилась кровь из разбитой губы. Она с отвращением отплевалась, пытаясь убрать и волосы, и вкус крови, и прохрипела: — Эйприл… Я… Эйприл Кар…Картер. Она сделала глубокий, неровный вдох, пытаясь хоть как-то успокоить сердцебиение. В это время мужчина совершил неожиданное движение. Плавно, он присел перед ней на корточки. Раздался лёгкий хруст коленных суставов, сопровождаемый тихим, почти медитативным выдохом. Теперь он оказался с ней на одном уровне, прямо перед ней. Расстояние сократилось до метра. Когда он оказался так близко, Эйприл уловила его запах. Это был не запах пота, табака и пороха, как от охранников. Это был чистый, даже изысканный аромат. Лёгкий шлейф лосьона после бритья, смешанный с терпким, сложным одеколоном. Девушка уловила нотки холодного мускуса, свежего лимона и чего-то пряного, древесного — возможно, пачули или кориандра. Близость позволила разглядеть и его лицо в деталях. Серые, как сталь, глаза внимательно изучали её, они были ясными, внимательными, но абсолютно непроницаемыми. Над левой бровью, тянулся небольшой, аккуратный белый шрам — след от давнишнего, хорошо зашитого пореза. Прямо под полной нижней губой располагалась маленькая, тёмная родинка. В другой жизни, в баре или на вечеринке, она, возможно, отметила бы, что он выглядит… красиво. Строгая, интеллигентная внешность с налётом загадочности. Но сейчас эта внешность вызывала только леденящий ужас. Она всем нутром чувствовала исходящую от него опасность. Это была опасность не грубой силы, а холодного, безжалостного интеллекта и абсолютной власти. Его внешнее спокойствие и размеренность действий пугали куда больше, чем грубость охранников. Эйприл вздрогнула всем телом, когда он внезапно и быстро потянулся рукой за спину. Движение было быстрым и точным. Девушка зажмурилась, ожидая удара, оружия, чего угодно. Но его рука оказалась перед её лицом пустой. Точнее, не совсем. В его длинных пальцах, был аккуратно сложенный небольшой платок из белого хлопка. Он не двигался, просто держал его перед ней, как будто предлагая выбор. Его лицо не выражало ни милости, ни насмешки — только ожидание. Не увидев немедленной реакции, он чуть приблизил руку. Тогда до неё дошло. Она медленно, неуверенно, словно её рука была чужая, протянула свою и взяла платок. Её пальцы заметно дрожали, когда девушка прикладывала прохладную ткань к распухшему уголку рта, промокнув кровь. Говорить “спасибо” казалось диким абсурдом в этой ситуации. Но какой-то автоматизм вежливости, заставил её коротко кивнуть, встречаясь с его взглядом. Жест был скорее признанием его действия, чем благодарностью. — Я же говорил не трогать задержанных без необходимости, — произнёс он, не повышая голоса. Он даже не обернулся к охранникам. Его голова просто развернулась в их сторону, взгляд скользнул по ним, заставляя придумывать оправдания. На месте мужчин, Эйприл бы так и поступила. — Объясните это. Оба охранника потупились. Тот, что ударил её, слегка покраснел. В их позах и взглядах читалось не столько раскаяние, сколько страх перед вышестоящим начальством. В этот миг Эйприл окончательно поняла: человек перед ней обладал настоящей, непререкаемой властью. Он был из другой лиги, куда более высокой и опасной, чем эти простые исполнители. Она бросила быстрый взгляд на его погоны. На каждом плече, на тёмно-зелёном сукне, между двумя красными продольными полосками, располагалась одна небольшая звёздочка. Майор? Или это звание подполковника? Она путалась в военных знаках различия. Но ясно было одно — он был офицером достаточно высокого ранга, чтобы его боялись. — Идиоты чёртовы, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало отчётливое, ледяное презрение. Не гнев, а именно презрение к некомпетентности. Эйприл инстинктивно облизнула губы, снова почувствовав привкус крови, и снова промокнула их платком. Майор вздохнул, и его лицо на мгновение изменилось. Хмурость и презрение как будто стёрлись. В уголках его глаз и губ появились лёгкие морщинки, сложившиеся в почти что улыбку. Но это не была добрая улыбка. Это была улыбка человека, который видит нелепую, предсказуемую ситуацию. И почему-то эта улыбка испугала Эйприл больше, чем его холодная строгость. За маской вежливости и снисхождения было невозможно ничего разглядеть. — Прошу прощения за моих… подчинённых, — сказал он, снова на идеальном английском. Его интонации были почти что светскими. — Они иногда забывают, что дисциплина и профессионализм — это не только в бою. Я — Олег Владимирович Прилуцкий. Эйприл напрягла слух, пытаясь запомнить этот снегопад букв. “О-лег Вла-ди-ми-ро-вич При-луц-кий”. Она чуть нахмурила брови, концентрируясь, и это, кажется, его слегка развеселило — уголки его губ дрогнули. — Это имя, отчество и фамилия, — пояснил он с лёгкой, усталой снисходительностью. — У вас, в Америке, отчества не в ходу. Просто имя и фамилия. У нас — немного сложнее. Эйприл молча кивнула. Она готова была слушать лекцию о культуре русских имён хоть целый час, лишь бы оттянуть тот момент, когда разговор неизбежно свернёт в сторону “как вы сюда попали”. Девушка наивно надеялась, что её показная заинтересованность, её “хорошее поведение” может как-то смягчить его. Может, тогда она отделается парой синяков, а не сломанными рёбрами? — Боишься? Напрасно, — сказал он, жестом отказавшись от платка, который она попыталась ему вернуть. — Давай договоримся честно. Ты расскажешь мне всё: как вы сюда попали, почему и, самое главное, с какой целью. Всё честно, без глупостей. И тогда… тогда, возможно, я смогу тебя отпустить. Что ты на это скажешь? Он всё ещё сидел на корточках перед ней, и Эйприл невольно поражалась его выносливости и выдержке. Она не верила ни единому его слову про “отпустить”. Но его тон, его манера держаться создавали иллюзию диалога, а не допроса. Иллюзию выбора. — Полковник Озеров, как всегда, сэкономил на качестве внешней охраны, — продолжил он, больше размышляя вслух, чем обращаясь к ней. — Что, впрочем, характерно для него. Я такого и ожидал. Эйприл не знала, кто такой этот полковник Озеров, но имена и титулы звучали всё более зловеще. Она заметила, как охранники за спиной Прилуцкого снова переглянулись. В их взгляде читалось явное неодобрение таких разговоров, но и страх что-либо возразить. — Товарищ майор, — осторожно вставил тот, что был пониже и щуплее, — вам не стоит так… о полковнике… Олег медленно, словно с некоторым усилием, повернул к нему голову. Он ничего не сказал, просто посмотрел. Его серые глаза сузились на долю секунды. Этого оказалось достаточно. Охранник замолчал, потупился и пробормотал: — Простите, товарищ майор. Эйприл наблюдала за этой немой сценой, поражаясь железной иерархии и дисциплине. Это был другой мир, жёсткий и чёткий, где любое отклонение от субординации каралось немедленно. Она не заметила, как взгляд Прилуцкого снова вернулся к ней и снова стал тем самым аналитическим сканером. Когда их глаза встретились, она почувствовала, как её собственные глаза наполняются предательскими слезами от страха и напряжения. Она сглотнула. — Я-я… — её голос сорвался на первом же слоге, звуча хрипло и неуверенно. — Я работаю в торговом центре. Над вашим… э-э… объектом. И мы… мы просто случайно наткнулись на всё это и… — Случайно? — мягко, но абсолютно безжалостно перебил он. В его голосе не было повышения тона, но появилась стальная нотка. — Вы проникли на режимный объект, взломали лифт, вывели из строя сотрудника связи, получили доступ к секретным помещениям и увидели… то, что увидели. И вы называете это случайностью? Он сделал небольшую паузу, позволяя ей осознать всю нелепость её заявления. — И, зная всё это, вы говорите, что отпустите меня? — Эйприл не смогла сдержать короткую, горькую усмешку. В ней не было дерзости, только отчаяние и понимание абсурдности ситуации. Прилуцкий в ответ тихо фыркнул и издал короткий, почти что одобрительный смешок, как будто оценил её прямолинейность. Но смех тут же сменился. Его лицо снова стало каменным, а взгляд — пронзительным и неумолимым. Усмешка с губ Эйприл исчезла. — Ты должна быть благодарна, что имеешь дело со мной, а не с полковником Озеровым, — тихо, почти конфиденциально сказал он. — При всей его… скажем так, недальновидности в вопросах охраны, он мастер в других областях. Он бывает очень… убедительным. И жёстким. Порой даже жестоким. Мне это не по душе, но что поделать. Он всё ещё сидел на корточках, и Эйприл невольно думала, как у него не сводит ноги. — Твой друг, тот молодой человек, сейчас как раз беседует с полковником. Наедине. Эйприл резко вдохнула, её сердце сжалось от нового приступа страха за Стива. Его допрашивают. Сейчас. И делают это не вежливый майор Прилуцкий, а какой-то жестокий полковник. — Я… я с девушками предпочитаю не работать такими методами, — продолжал он, пожимая плечами. — Я не варвар. Но… — он резко хлопнул себя по коленям и легко, почти по-кошачьи, поднялся на ноги. Эйприл вздрогнула от неожиданного звука. Ей было стыдно и противно за свою собственную трусость, за то, как она вздрагивала от каждого его движения. — Но, Эйприл, тебе пора начать говорить. По-настоящему. Ты… — С ним… с тем парнем… он… он в порядке? — она снова перебила его, и её голос задрожал. Она шмыгнула носом, чувствуя, как слёзы наконец пробиваются наружу. Она понимала, что, спрашивая о Стиве, показывает свою слабость, свою уязвимость. Играет на его поле. И, судя по тому, как серые глаза Прилуцкого чуть сузились, становясь ещё более внимательными, она сделала именно то, чего он и ожидал. — Как я уже сказал, с ним работает полковник Озеров. Всё зависит от его настроения и от того, насколько упрямым окажется твой друг. Насколько… повреждённым он выйдет из от полковника… или выползет, — мужчина снова пожал плечами, совершая этот жест, который означал “таковы правила, ничего личного”. Эйприл опустила голову, чувствуя, как по её щекам текут тёплые, солёные слёзы. Она зажмурилась, пытаясь взять себя в руки, но не получалось. — Я клянусь вам, всё было случайно, — начала она снова, уже сквозь слёзы, её речь стала бессвязной. — Я мороженное раздавала в “Scoops Ahoy”, в кафе-мороженом! Посмотрите на меня! На мою дурацкую форму! Разве я похожа на шпионку или диверсантку? Мне всего девятнадцать! Я только школу закончила, хотела в колледж поступить, но… но не сложилось, и… Её поток слов прервал тихий, задумчивый хмык Прилуцкого. Эйприл замолчала, понимая, что несёт полную чушь, что её личная драма его абсолютно не интересует. Она робко подняла на него взгляд из-под мокрых от слёз ресниц. Мужчина смотрел не на неё, а куда-то в пространство между ними. Его взгляд стал отстранённым, задумчивым. Он даже на мгновение прикрыл глаза, как будто что-то вспоминая. — Моя дочь… она тоже не поступила с первого раза, — неожиданно и тихо сказал он. Его голос потерял всякую официальность, стал чуть глубже, теплее. — Пошла на экзамен больная, с температурой. Упрямая, как и её мать. Потом дома рыдала в три ручья, маленькая дурочка, будто жизнь на этом закончилась. Мужчина снова тихо хмыкнул, но на этот раз в звуке слышалась неподдельная, отеческая нежность и усталость. Эйприл была ошарашена, перед ней словно стоял Джим, такой же профессионал, если дело касалось работы, и такой же нежный отец, если дело касалось его семьи. Она не ожидала, что её невнятное бормотание о колледже каким-то образом задело какую-то живую струну. — И… она поступила потом? — спросила она почти шёпотом, больше чтобы поддержать этот неожиданно личный тон, чем из реального любопытства. Надо было видеть лица двух охранников у двери. Они переглянулись с немым, полным непонимания, изумлением. Что это за допрос такой? Олег Прилуцкий смерил её взглядом, и в этот раз в его глазах действительно мелькнуло что-то похожее на мягкость. Воспоминания на миг сделали его человечнее. — Когда твой отец — майор, а дядя — член в приёмной комиссии, большинство препятствий… преодолимы, — сказал он с лёгкой, почти циничной усмешкой. — Жена, правда, потом неделю со мной не разговаривала. Говорила, что я порчу ребёнка, но… она добрая, да и отходчивая. Просто любит казаться строгой. Колючка с мягкой сердцевиной. Эйприл заметила, как он, почти неосознанно, большим пальцем правой руки провёл по гладкой поверхности обручального кольца на безымянном пальце. Жест был быстрым, привычным, но очень выразительным. Однако это мимолётное проявление человечности длилось всего секунду. Как будто он сам поймал себя на этой слабости. Его лицо снова стало профессиональной маской. Взгляд снова стал холодным, аналитическим и неумолимым. — Как вы попали сюда, Эйприл? — спросил он, возвращаясь к сути. Его голос снова стал ровным и бесстрастным. — Конкретно и без сказок, мое терпение не бесконечное. Эйприл прикрыла глаза, пытаясь справиться с нарастающей, пульсирующей головной болью. Мысли путались. — Я же говорю… случайно. Мы просто… — Если ты продолжишь молчать или сочинять небылицы, — его голос стал тише, но от этого только опаснее, в нём появилось металлическое шипение, — то поверь мне на слово. Я займусь твоим другом точно так, что полковник в сравнении с ним будет казаться котенком, что выпустил свои коготки. У меня тоже есть свои методы, хотя я не люблю их применять. И я знаю, как разговаривать с людьми, которые считают себя умнее. Ты хочешь этого для него? Эйприл сглотнула, чувствуя, как всё внутри сжимается в тугой, болезненный узел. “Только не Стива. Пожалуйста, пусть с ним всё будет в порядке”. Её мозг лихорадочно заработал, пытаясь придумать хоть какую-то правдоподобную полуправду, историю, которая удовлетворила бы этого человека, но не погубила бы их окончательно. — Не вздумай врать, — его голос, резкий и чёткий, вернул её в реальность, не дав собраться с мыслями. Если она расскажет всё как есть — про радиоперехват, про шифр, про их самодеятельное расследование, — то их точно не выпустят живыми. Они знают о базе, о буре, о зелёной субстанции в колбах. Они — свидетели государственной тайны чужой страны. — Я же говорю, мы просто коллеги по работе! Услышали какие-то странные звуки из вентиляции, заинтересовались, полезли посмотреть и… — Хватит, — резко, с явным раздражением оборвал он. Он провёл рукой по лицу, растер ладонью переносицу, глубоко вздохнув. Затем развернулся к охранникам и заговорил отрывисто, отдавая приказ: — Отведите её в основную камеру содержания. У меня нет на неё времени. Мне нужно на верхний уровень, проверить, что там натворили эти идиоты. Доложите полковнику Озерову. Он заметил, как охранники снова двинулись к Эйприл, чтобы схватить её под руки, и добавил, уже обращаясь конкретно к ним, но так, что она уловила интонацию: — Не бить. И так уже напугана до полусмерти. Сама всё расскажет, когда придёт время. Не нужно усердствовать. С этими словами майор Олег Прилуцкий развернулся и вышел из комнаты, не оглянувшись. Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком. Охранники, получив приказ, снова стали просто функциональными механизмами. Они отдали небрежное подобие чести удаляющемуся начальнику, а затем повернулись к Эйприл. Её снова грубо подняли со скамьи, параллельно цепляя наручники ей на запястье, схватили под локти и повели обратно, через тот же короткий, давящий коридор. Когда дверь в распределительную комнату открылась, охранник позади неё резко толкнул её в спину. Эйприл, и без того едва державшаяся на ногах, споткнулась о собственные ноги. Она полетела вперёд, не успев выставить руки, и тяжело рухнула на бетонный пол. Удар пришёлся на колени, локти и плечо. Боль пронзила всё тело, вышибив из лёгких остатки воздуха. Эйприл лежала, придавленная собственным весом и унижением, пытаясь отдышаться сквозь спазмы в груди. И тогда, подняв голову, она увидела его. Он лежал на полу совсем рядом с ней. Стив. Вернее, то, во что его превратили за то короткое время, пока её допрашивал вежливый майор. Контраст между ними резко бросался в глаза. Лицо Стива было почти неразличимо под маской из запёкшейся и свежей крови. Она текла из разбитого носа, из рассечённой брови, из рваной губы. Один глаз полностью заплыл и был закрыт опухолью багрово-синего цвета. Его губы были распухшими, искорёженными, одна из них была разорвана. Каждый вдох был тяжёлым, хриплым, со свистом, как будто у него повреждены рёбра или лёгкие. — Стив… — её голос вырвался наружу тихим, надрывным шёпотом, полным такого ужаса, что она сама его не узнала. Тело двинулось само, ещё до того, как сознание отдало команду. — Стив. Стив, Стив… Забыв о собственной боли, она кое-как приподнялась на локтях, затем на коленях и, не вставая, поползла к нему по холодному полу. Она протянула дрожащую руку, желая дотронуться, проверить, жив ли он, но замерла в сантиметре от его плеча, боясь причинить ещё больше боли. — Стив, — снова позвала она, и в её голосе уже вновь слышались слёзы, которые она не могла сдержать. Ей не дали ни приблизиться, ни сказать больше ни слова. Дверь, через которую парня только что втолкнули, снова распахнулась. Эйприл думала, что возможно, майор вернулся довести свой допрос до конца, но из двери вышел другой человек. Новый человек был в такой же тёмно-зелёной форме, но выглядел иначе. На голове форменная фуражка с красной звёздочкой. Лет пятидесяти пяти, может, больше. Лицо грубое, с массивным квадратным подбородком, широким носом и маленькими, глубоко посаженными глазами, которые смотрели из-под нависших бровей. Эти глаза были похожи на свиные — маленькие, блестящие, без выражения. На его погонах были другие знаки различия — не одна звёздочка, а больше, и расположены иначе. Это был явно старший по званию. Полковник? Тот самый Озеров? Вновь посмотрев на изуродованное лицо Стива, Эйприл почувствовала, как вспыхнула бессильная, яростная злоба, которая пересилила страх, пересилила боль. — Что вы с ним сделали?! — закричала она, её голос сорвался на хриплый крик. — Вы что, с ума сошли?! Посмотрите на него! Договорить ей не дали. Озеров, стоявший ближе, без всякого предупреждения развернулся и нанёс ей ещё одну пощёчину. На этот раз удар был сильнее, расчётливее. Он пришёлся по уже повреждённой щеке. Мир в глазах Эйприл взорвался белой вспышкой боли, затем поплыл, закружился. В ушах загудело, а звуки стали приглушёнными и далёкими. Пока она лежала в полубессознательном состоянии, оглушённая и дезориентированная, охранники действовали быстро и слаженно. Они подняли Стива, и почти волоком притащили к двум тяжёлым железным стульям, которые остальные мужчины поставили в центре комнаты. Затем подняли и Эйприл. Стулья поставили спинками друг к другу, Эйприл и Стива усадили на них. Затем охранники, используя какие-то кожаные ремни, скрепили спинки стульев между собой, через них. Стив почти не сопротивлялся, его сознание, судя по всему, было где-то далеко. Эйприл пыталась вырваться, но её движения были слабыми и бесполезными. Полковник Озеров всё это время молча наблюдал. Он стоял в стороне, закурив очередную сигарету. Его маленькие глазки равнодушно скользили по ним, как по предметам. Он не торопился. Выдохнув струю едкого дыма, он наконец сделал несколько шагов вперёд. Эйприл, придя в себя настолько, насколько это было возможно, поняла их положение. Они сидели спиной к спине, привязанные к стульям, которые, в свою очередь, были скреплены друг с другом. Она не могла видеть Стива, только чувствовала слабую дрожь его спины, прижатой к её спине. Слышала его тяжёлое, хриплое дыхание прямо у себя за головой. Леденящий страх, который сменился было вспышкой ярости, вернулся, накрыв с головой новой, ещё более тёмной волной. Вежливая часть спектра закончилась. Теперь, судя по лицу полковника Озерова, начиналась настоящая работа. И он явно не собирался тратить время на светские беседы. *** Эйприл даже в самых страшных своих предположениях не думала, что они отделаются так легко. Пока что — если можно назвать “лёгким” избиение до полусмерти Стива, угрозы пытками и связанное ожидание в холодной комнате — это была лишь временная пауза. Не милость, а передышка между раундами, которую давал не добрый судья, а жестокий промоутер, чтобы зрители не заскучали. Их оставили одних всего на несколько минут. Но эти минуты, последовавшие за уходом полковника Озерова, были наполнены леденящей тишиной, которую нарушали лишь два звука: тяжёлое, хриплое, с присвистом дыхание Стива за её спиной и её собственное, прерывистое, пытающееся не сорваться в истерику. Перед тем как выйти, Озеров задержался у двери. Он повернулся к ним, точнее, к Эйприл, так как Стив, судя по всему, был без сознания. Маленькие, блестящие глазки полковника скользнули по ней с неприкрытым, почти любопытным презрением. — Устраивайтесь поудобнее, — сказал он своим низким, прокуренным голосом, в котором слышалась привычка командовать. — Скоро вернёмся. Не скучайте. Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. Затем добавил, кивнув в сторону неподвижного Стива: — Приведём врача. Приведём. Нужно же вашего друга… в чувство привести. Для дальнейшей нашей беседы. Он говорил это не с садистской ухмылкой, а со спокойной, деловой уверенностью, словно обсуждал техническое обслуживание оборудования. И от этого было в тысячу раз страшнее. В его тоне не было злобы — только холодная, практичная жестокость. Доктор понадобится не для лечения, а для реанимации, чтобы Стив не отключился раньше времени. Эйприл, привязанная к стулу, не могла пошевелиться. Она только смотрела на полковника широкими, полными ужаса глазами и бессмысленно, снова и снова, шептала имя Стива, пытаясь достучаться до него сквозь туман боли и потери сознания. Но в ответ была только тишина и этот ужасный, булькающий звук дыхания. Чувствовать его спину, прижатую к её спине — вызывал панику, более сильную, чем любые угрозы. Это был кошмар в чистом виде. Беспросветный, лишённый даже намёка на проблеск. И она не верила ни единому слову русского. Если бы подобное обещал майор Прилуцкий с его ледяной, интеллигентной вежливостью, возможно, в её мозгу и зашевелились бы крошечные сомнения. Может, это была бы психологическая игра. Но Озеров сказал это с такой откровенной, грубой, почти ленивой усмешкой, что его слова просто констатация плана, что сомневаться было не в чем. Доктор — это инструмент. Когда тяжёлая металлическая дверь наконец захлопнулась за полковником и его людьми, в комнате воцарилась гробовая тишина. Даже дыхание Стива стало казаться приглушённым. Эйприл сидела, застыв, чувствуя, как дрожь пробирается изнутри, начиная с кончиков пальцев и поднимаясь к плечам, заставляя её зубы стучать. Слёзы текли по её грязным, исцарапанным щекам сами по себе, горячие и солёные. Но спустя минуту животный страх начал отступать, уступая место другому, более примитивному желанию — желанию выжить. Нужно было двигаться. Сидеть и ждать, когда вернутся, значило смириться. А она не была готова смириться. Ещё нет. — Стив, — её голос прозвучал тихо, хрипло от напряжения. Она попыталась повернуть голову, но мышцы шеи, зажатые неудобной позой и общим шоком, почти не слушались. — Стив, ты меня слышишь? Очнись. За её спиной — ни движения, ни звука. Только то же тяжёлое, неровное дыхание. — Стииив, — она повысила голос, пытаясь вложить в него команду, твёрдость, но получился только надрывный шёпот. — Давай же, проснись. Пожалуйста, просто открой глаза. Тишина в ответ. Её сердце упало, похолодело. Возможно, он уже не очнётся. Возможно, они его уже… И тогда, слабо, едва различимо, донёсся звук. Не слово, а скорее стон, переходящий в хриплый выдох. — О, Боже… не ори ты так… ради всего святого… Голос был чужим, глухим, нечленораздельным, будто его обладатель говорил с разбитыми зубами, с распухшим языком, сквозь боль и туман. Но это был его голос. Голос Харрингтона. Он был в сознании. Пусть на грани, но в сознании. Волна облегчения, нахлынувшая на Эйприл, была настолько сильной и внезапной, что у неё на мгновение потемнело в глазах. Эйприл непроизвольно расслабила плечи, которые были напряжены до каменной твёрдости, и глубоко, с дрожью, вдохнула. — Ты… ты в порядке? А? — спросила она, осторожно облокачиваясь спиной на него, пытаясь почувствовать жизнь в этом неподвижном теле. Она почувствовала, как его торс слабо качнулся в ответ, будто он едва удерживал равновесие даже сидя. — В ушах… звенит, — проговорил он с мучительными паузами, выталкивая слова наружу. — Дышать… не могу, глаза будто выскочат из черепа — он замолчал, переводя дух с хрипом. — Ну знаешь в остальном у меня все круто. Его бубнёж, несмотря на явную боль и на неразборчивость, был для Эйприл самым красивым звуком на свете. В нём была жизнь. И его попытка шутить, эта жалкая, исковерканная пародия на его обычную развязность, значила больше, чем любые слова. Она была безмерно благодарна просто за то, что он мог говорить. — Они сказали… что вернутся с доктором, — выдохнула девушка, не зная, стоит ли вообще об этом говорить, не усугубляет ли это его положение. — Не знаю… не знаю, стоит ли этому верить. Но… хоть какая-то отсрочка. Надежды, по правде говоря, не было. Доктор сулил только продолжение кошмара. Но её мозг отчаянно цеплялся за любую соломинку, за любое изменение в шаблоне “избиение — угрозы — избиение”. Они помолчали. Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной. Она была наполнена. Наполнена его дыханием, доказательством борьбы, и её собственным, чуть более ровным. Молчание первым нарушил Стив. — Он здесь работает, как тебе атмосфера? Очаровательно, да? — начал он, и каждое слово давалось с трудом. Эйприл совсем не хотелось смеяться. Не хотелось поддерживать этот дурацкий, отчаянный фарс. Но сама попытка, это слабое, искривлённое болью эхо его прежнего “крутого” я, тронуло что-то глубоко внутри. Оно растопило крошечную часть ледяного страха, сковывавшего её грудь. — Я не знаю, кто здесь главный, — ответила она, стараясь говорить так же тихо, чтобы их не услышали за дверью, если кто слушает. — Но эта комната… не его кабинет. Слишком… стерильно. Это похоже на лазарет или на… на комнату для допросов, где могут потребоваться… медицинские процедуры. Вряд ли личный кабинет Озерова или Прилуцкого выглядит так. — Какого Луцкого? — Стив попытался повернуть голову, чтобы взглянуть на неё, но, судя по резкому вдоху, это причинило острую боль. Вместо этого он слегка, почти нежно, стукнулся затылком о её голову. — Тот, кто допрашивал меня, — прошептала Эйприл. — Мне… мне повезло. Это всё, что я могу сказать. Прости. Она ненавидела это слово, ненавидела чувство вины, которое её переполняло. Жребий брошен, палачи были распределены. Но знать, что пока с ней почти вежливо беседовали, Стива методично избивали кулаками и, возможно, чем-то ещё… от этого сжималось всё внутри. — Теперь я вообще не уверен, что тебя не стукнули, — хрипло сказал Стив. Его голос на мгновение стал чуть твёрже. — За что ты извиняешься? Ты что, могла попросить его поменяться со мной местами? Сказать: “Эй, бить парней — неспортивно, давайте лучше меня”? Он снова упёрся головой в её затылок, слегка боднув её, насколько позволяла их странная, связанная поза. — Я… я просто чертовски рад, что тебя не трогали, — продолжил Стив, и в его голосе вдруг прорвалась грубая, неподдельная искренность, которую она раньше за ним не замечала. — Честное слово. Когда этот… этот мужик, что работал надо мной, обмолвился, что какой-то майор будет “разговаривать” с тобой… у меня внутри всё просто… обвалилось. Я думал… Он не договорил. Эйприл слушала, и её собственное сердце сжалось в тугой, болезненный узел. Она испытывала ровно то же самое, когда Прилуцкий небрежно бросил, что “полковник Озеров занимается твоим другом”. Это чувство — ледяная пустота, предчувствие непоправимого ужаса. Но сейчас было не время для этого. Каждая секунда, пока их не вернулись, была подарком. Нужно было действовать. — Нам нужно выбираться отсюда, Стиви, — сказала девушка, заставляя свой голос звучать низко, твёрдо, хотя внутри всё было готово рассыпаться. — Серьёзно? — Харрингтон попытался издать что-то похожее на усмешку, но получился только болезненный, сиплый выдох. — А я-то думал, мы тут дождёмся второго раунда, может, нам чаю принесут…. — Не дури! — резко, почти зло прошипела Эйприл. Её голос дрогнул, но не от страха, а от внезапной, белой ярости — на его глупый оптимизм, на всю эту безнадёжную ситуацию, на собственную беспомощность. — Понял?! Второго раунда ты не переживёшь! Он тебя просто добьёт! Убьёт прямо здесь! На последних словах голос снова сорвался, и она ощутила, как предательские слёзы снова наворачиваются на глаза. “Тряпка. Слабая, ни на что не годная тряпка, — мысленно выругала она себя. — На твоём месте Робин уже бы придумала, как развязать узлы силой сарказма, а ты только и можешь, что реветь”. В порыве отчаяния и злости на себя она резко дёрнула головой. И случайно, задела затылком голову Стива — ту самую, которая, судя по всему, и без того была одним большим синяком. — Ау! Чёрт! — Стив явно поморщился, зашипев от внезапной, острой боли. — Эй, осторожнее там… — Прости, я просто… — начала она автоматически, но тут её взгляд, блуждавший в поисках хоть чего-то полезного, упал на металлический стол у стены, справа от них. На самом краю, в открытом металлическом лотке тёмно-серого цвета, лежали хирургические инструменты. Зажимы, пинцеты. И среди них большие, с тупыми концами, ножницы для перевязочного материала. Они блестели под светом тусклой лампы, как единственная надежда в этом бетонном аду. — Стив! — её голос стал срочным, полным внезапно вспыхнувшей азартной надежды. — Стив, справа от нас! Стол, у стены! Харрингтон, видимо, дезориентированный от боли, ударов и общего состояния, быстро, но с усилием, повернул голову… но не в ту сторону. Он повернул её влево. — Справа, Стиви! — поправила она, стараясь сохранять терпение, хотя каждая клетка её тела кричала, что бы он ускорился. — Другой бок! Наши правые руки! — Оу… — он тупо пробормотал, затем исправил ошибку, мотая головой в нужную сторону. Движение далось ему нелегко — он снова застонал. — Видишь? На столе, в металлической коробке. Большие ножницы. Видишь? — Эйприл прищурилась, пытаясь лучше их разглядеть сама. — Ага… — ответил он односложно, наверняка прищуривая свой единственный более-менее рабочий глаз. — Вижу… блестящие. — Хорошо. Нам нужно до них добраться, — сказала девушка, быстро соображая. — Если мы сможем их достать… мы сможем перерезать эти ремни. Или хотя бы попытаться. Я пну стол, или ты, кто сможет. Главное — скинуть их кому-то на колени, чтобы мы могли их поднять. Потом… потом уже что-нибудь придумаем. Мы же сможем? — она с надеждой облокотилась на него спиной, как будто физический контакт мог передать ему часть своей стремительно растущей решимости. — А? А… да, конечно, сможем, — его голос на мгновение оживился, в нём мелькнул отзвук прежней, спортивной азартности, той, что гоняла мяч по баскетбольной площадке. Он, видимо, кивнул, но тут же пожалел — из его горла вырвался короткий, сдавленный звук, полный боли. — Потерпи ещё чуть-чуть, хорошо? Ещё немного, — умоляюще прошептала она. — Так. Слушай план. Прыгать будем вместе. Вместе со стульями. Насчёт “три”. Толкаемся ногами и подпрыгиваем всем телом. Цель — сдвинуться к тому столу. Хотя бы на полметра за раз. Понял? — Понял… понял, — пробормотал он, напрягаясь. Она почувствовала, как мышцы его спины стали жёстче, как он инстинктивно готовится к рывку, собирая остатки сил. — Так, давай. Раз… — она сама упёрлась ногами в холодный бетон, чувствуя, как дрожат её колени. — Два… — её голос был твёрдым. — ТРИ! Эйприл изо всех сил, с тихим рыком, рванула вперёд, пытаясь подпрыгнуть вместе со стулом. Стив сделал то же самое — не так резко, слабее, но синхронно. Раздался противный, громкий скрежет по полу. Их связанная конструкция дёрнулась и сдвинулась! Не сильно, всего на несколько сантиметров, но это был не просто звук — это было движение! — Так, хорошо! Получилось! — Эйприл не могла сдержать всплеск эйфории. Он был крошечным, смешным, но это была победа. Первая после долгого поражения. Окрылённые этим микроскопическим успехом, они попробовали ещё раз. Второй прыжок был чуть увереннее, чуть сильнее. Скрежет был громче. Они продвинулись ещё. Стулья, скреплённые спинками, подпрыгивали неуклюже, но они ДВИГАЛИСЬ. — Ещё! — скомандовала Эйприл, уже чувствуя, как от непривычного напряжения горят мышцы ног и пресса. Третий прыжок был самым мощным. Они синхронизировались лучше. Рывок вперёд был ощутимым. Они прыгнули почти на полметра. Но в момент приземления нога Стива, или, возможно, её, скользнула по полу. Равновесие, и без того шаткое, было потеряно. Всё произошло быстро, громко и очень болезненно. Связанная конструкция из двух стульев с грохотом завалилась на бок. Эйприл крикнула от неожиданности, Стив издал короткий, сдавленный стон — для него этот удар, вероятно, был подобен новому удару кулака. Они рухнули, прижатые друг к другу и к тяжёлым сиденьям. Удар пришёлся на плечи, бока, рёбра. У Эйприл перехватило дыхание, в глазах поплыли круги. — Чёрт… — простонал Стив, лежа на боку, придавленный весом собственного стула и её телом. — Всё… всё в порядке… просто… перезагрузка. Эйприл содрогнулась. Но на этот раз не от физической боли, а от нахлынувшего чувства полного и абсолютного поражения. От понимания своего бессилия. От ясной картины: они — две мухи, беспомощно барахтающиеся в паутине, а паук уже на подходе. Всё её тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Слёзы, которые она с таким трудом сдерживала, хлынули потоком, горячими и бессильными. Еле слышный, душащий всхлип, полный отчаяния, вырвался из её горла. Она тут же прикусила губу до боли, пытаясь замолчать, но было поздно. Её трясло. Девушка ненавидела себя в этот момент больше, чем когда-либо. Нытик. Слабак. Тряпка. На что она способна? Ни на что. Только лежать, рыдать и ждать, когда придут русские и закончат работу. — Эй… Эйп… ты чего? — Обеспокоенный голос донёсся до неё сквозь шум крови в ушах и собственных рыданий. Конечно, он услышал. — Ты… ты плачешь? Ты… нет, перестань. Слышишь? Мы выберемся. Я тебе обещаю. Сейчас… сейчас поднимемся и всё получится. Только не плачь, ладно? Его слова, такие неуклюжие, такие искренние, полные этой мальчишеской, простой решимости, заставили её улыбнуться сквозь слёзы. Улыбка была горькой, кривой, но в ней была и тёплая волна благодарности. Она ощутила его участие, его заботу — настоящую, не наигранную. И это было сильнее любой бравады, которой он пытался доказать ей что-то не так давно. — Я не… — начала девушка, но собственный дрожащий, влажный вздох перебил её. — Я просто… не могу поверить, во что мы влипли. Из-за какого-то идиотского радиошума, что Дастину удалось словить. И мы… мы сгнием здесь. В этой бетонной коробке… нас просто выбросят, как мусор. Эйприл попыталась сделать глубокий вдох, сдержать новый приступ рыданий, но не вышло. Спазмы сдавили горло. — Мы не сгнием, — его голос прозвучал прямо у её уха, тихо, но с какой-то новой, железной интонацией. — Эйп, слушай меня. Мы не умрём здесь, клянусь. Дай мне… дай мне минутку. Голова гудит… но я что-нибудь придумаю. Обязательно. — Ты серьёзно в это веришь, Стив? — её голос звучал сдавленно, полный сарказма, направленного теперь на него. — Мы на секретной военной базе. Враг на своей территории. Нас видели. Нас знают в лицо. Тебя уже превратили в фарш. И ты веришь, что мы просто встанем и уйдём? Нас расстреляют в каком-нибудь дальнем тоннеле, когда всё кончится! Она снова всхлипнула, полная безнадёжности. И в этот момент замерла, ощутив прикосновение. Его пальцы, тоже связанные за спиной, но благодаря тому, как они упали, оказавшиеся рядом с её рукой на полу, нащупали её ладонь. Он осторожно, с невероятной для его состояния бережностью, коснулся её холодных, дрожащих пальцев своими. Его пальцы были тёплыми, почти обжигающе горячими на фоне её ледяной кожи. — Выберемся, — повторил он, и в его голосе не было ни тени игривости или бравады. Была только простая, грубая уверенность. — Я. Клянусь. Она неосознанно сжала его пальцы своими. Слабо, но отчаянно, переплетая их, насколько позволяли верёвки и их странное положение. В этом жесте не было романтики. Была хрупкая надежда, благодарность за то, что он ещё здесь, и немой договор: если уж погибать, то не в одиночку. Какой-то промежуток времени они пролежали в тишине, Стив, похоже, действительно размышлял, что им делать, пока Эйприл, видимо, сошедшая с ума, не выпалила: — Я так сильно тебя ненавидела, Харрингтон, — вдруг, тихо, вырвалось у неё. Девушка сама не понимала, зачем говорит это сейчас. Возможно, потому что думала, что больше шанса не будет. Возможно, потому что в этой близости, в этой общей беде, все старые барьеры рухнули. Слова вышли сами, выплеснулись наружу, как гной из давней раны. Она почувствовала, как его пальцы на мгновение сжали её чуть сильнее. Затем замерли. Он не дёрнулся, не стал оправдываться. Просто замолчал. — Я знаю, — наконец тихо сказал он. Голос его был пустым, плоским, лишённым защиты. Он знал. И знал, что она имела на эту ненависть полное, абсолютное право. Внутри у него всё сжалось в холодный ком от этого признания, хотя он его, в глубине души, всегда ждал, было совершенно не таким. — Ты помнишь… тот день на стадионе? — продолжила она, её голос стал тише, будто она уходила в воспоминания, чтобы не слышать тиканье невидимых часов. — Когда мистер Бобслей заставил нас бегать круги под дождём? Стив напрягся и упёрся лбом в холодный пол, чувствуя, как боль в голове мешает мыслить здраво. Помнил. Он помнил тот день с мучительной, фотографической чёткостью. — Бобслей орал, что мы все — изнеженные сопляки и рохли, что не можем пробежать и пары километров вокруг, — голос Эйприл стал монотонным и ровным. Она перекатила голову по полу, чтобы смотреть в потолок, в паутину трещин в штукатурке. — А потом начался этот мелкий, назойливый дождь, но он не отменил забег. Мы бежали, промокшие до нитки, и я… я почувствовала, как кто-то подставил мне подножку. Я проехалась лицом по мокрой, грязной дорожке, метра полтора, наверное. Девушка тихо усмехнулась, хотя в той истории не было абсолютно ничего смешного. За её спиной Стив зажмурился, ощущая, как боль в подбитом глазу пульсирует в такт его учащённому сердцебиению. Он помнил это слишком хорошо. — Томми это был или ты… я тогда так и не поняла. Но смеялись вы оба. Стив молчал. Тот день проносился перед его внутренним взором, как плохо смонтированное, жестокое кино. Как Томми Хьюз толкал его локтем, шипел: “Давай, Стив, покажи этой заносчивой мразоте, где её место! Её толстый шериф-опекун, снова вчера моего отца тормознул!”. Как Кэрол, мерзко чавкая клубничной жвачкой, хихикала, предвкушая зрелище. А он сам, мялся, не зная, что делать, он не хотел этого, не по-настоящему. Но давление, статус, стадный инстинкт сделали свое дело… На дорожке он для вида, поддел её кроссовок носком своего. А в тот же миг Томми, пробегая сбоку, со всей дури, по-настоящему, ударил её по икре. Он помнил глухой звук удара по мокрой ткани штанов, помнил, как её нога подкосилась. Помнил, как она упала плашмя в лужу, проскользив лицом по земле, а затем кое-как поднялась, развернула голову в их сторону, посмотрела мутными глазами и ничего не сказав, вытерла разбитый в кровь нос рукавом, и побежала дальше, чуть покачиваясь, но ничего не говоря. Тогда он отмахнулся, не отдавая причин ее заторможенности и нулевой реакции… видимо зря. Её голос вернул его из воспоминаний. — Я тогда была под кайфом, — тихо призналась она. Голос её был абсолютно бесстрастным. — Сильном. Поэтому даже толком боли не почувствовала, только падение. И ваш смех где-то сзади…на этом всё. Стив почувствовал, как его сердце бешено забилось, а ему самому хотелось просочиться сквозь пол, чтобы не слушать ее надрывного голоса. В горле встал ком. — В тот день я чуть не получила передозировку, — продолжила Эйприл, видимо решая добить его полностью. — Когда после этого пошла за спортзал, чтобы принять еще. И тогда ты меня нашёл. Помнишь? Парень слушал, не перебивая, четко помня, как искал ее после урока, чтобы извиниться, пока Томми не было рядом, так как мистер Бобслей заметил его подножку. И нашёл её за задним выходом спортзала, у подтекающих умывальников. Она вся тряслась, её била мелкая, непрекращающаяся дрожь, напоминающая судороги. Кожа была цвета грязного мела, губы с синевой. Его насторожило то, как девушка даже не отреагировала на него, хотя в нормальном состоянии послала бы его куда подальше, только увидев его поблизости. Он было хотел подойти к ней, как она заставила его остановится, одним словом. Девушка смотрела поверх его плеча, и хрипло, с перерывами, выдыхала одно слово: “Па-па… па-па…” Это хриплое, беспомощное “папа” потом долго стоял у него в ушах. — Ты попросил Томми позвать на помощь, — голос Эйприл стал ещё тише, будто она говорила о чём-то очень далёком. — А он привёл полкласса на это представление… и через пару часов об этом знал уже весь Хоукинс, что крестница шерифа Хоппера — торчок. Конченная. И сам Джим узнал. А потом… потом была эта лечебница. Исправительная колония для малолетних. Стив слушал, не в силах пошевелиться или вымолвить хоть слово. Только потом он узнал, что после всего этого, ее отправили в лечебную-исправительную колонию для несовершеннолетних. Из каждого угла то и дело доносилась сплетня об этом. Джонатан Байерс стал ещё более замкнутым и нелюдимым, а вследствие и целью номер один для насмешек Томми Хьюза. Стив тогда чувствовал смутное беспокойство, чувство, что что-то пошло не так, но быстро заглушал его вечеринками, выпивкой, своим положением. А сейчас… сейчас вся эта вина, всё это понимание навалилось на него с такой невыносимой тяжестью, что стало трудно дышать. И ещё одно чувство, что она чувствует к нему сейчас? Ненависть не может исчезнуть просто так. — А в той колонии… — Эйприл снова заговорила, и в её голосе появилась стальная, ледяная прожилка. — Честно, там несколько раз я по-настоящему хотела просто покончить со всем этим. Я не думала, что в мире есть настолько озлобленные и жестокие дети. Томми Хьюз на их фоне казался милым, пугливым щеночком, который только тявкает из-за забора на проходящего мимо питбуля. Боль в голове Стива стала острой, невыносимой, будто кто-то раскалённой кочергой ворошил у него в черепе. — Я держалась там только из-за Байерсов и Джима. Они приезжали. Навещали меня. Но я… я редко выходила к ним. Мне было стыдно и мерзко. Перед ними… и перед самой собой. Я чувствовала себя такой испорченной. От такой беспощадной откровенности, вырванной из самой глубины души, Стив ощутил невероятную, почти болезненную близость к этой девушке. Не физическую, хотя ощущение её ледяных пальцев, сжатых в его тёплых, сводило его с ума по-своему. Нет. Это была другая близость, что образовалась на гораздо более глубоком уровне. Она открыла ему свою самую уязвимую, израненную, сокровенную часть. Доверилась. Ему. Тому, кто был частью системы, что сломала ее, кто стоял и смеялся, когда она падала в грязь. — А сейчас? — его голос дрогнул. Он боялся спрашивать, ужасался возможному ответу, но не мог не спросить. Это был вопрос, от которого зависело всё. — Сейчас… что ты ко мне чувствуешь? Он напряг все мышцы, прижимаясь спиной к её спине ещё теснее, как будто пытаясь почувствовать её ответ через кожу, через их общую дрожь. — Сейчас? — она начала, и её тихий, задумчивый вопрос повис в воздухе. И был разорван. Резким, лязгом открывающейся железной двери. Дверь с силой распахнулась, впуская в комнату яркий, режущий свет из коридора и отбрасывая на пол длинные, угрожающие тени. В проёме стояла фигура. Полковник Озеров. Тот, кого они меньше всего хотели видеть именно в этот миг. Он вошёл не спеша, оглядывая их лежащие на боку, связанные фигуры. На его лице расплылась медленная, довольная улыбка. Улыбка человека, который вернулся именно в нужный момент, чтобы сорвать самый многообещающий плод. — И куда это вы собрались, а? — его голос, густой, пропитанный табаком и иронией, врезался в хрупкую тишину, безжалостно уничтожая ту нить доверия и откровенности, что только что висела между ними. Мужчина сделал несколько тяжёлых шагов вперёд, его сапоги гулко стучали по бетону. За ним в комнату вошли двое солдат — те же самые, безликие и молчаливые. И ещё один человек — в белом, слегка помятом халате, поверх которого был кожаный фартук, черного цвета, с круглыми очками на переносице и какой-то штукой в руке. Доктор. Обещание полковника было выполнено в точности. Короткая, отчаянная передышка закончилась. Всё возвращалось на круги своя. Только теперь у Озерова были не только кулаки и угрозы. Теперь у него был и специалист, чтобы поддерживать Стива в рабочем состоянии ровно столько, сколько потребуется для “беседы”. Всепоглощающий ужас снова накатил на Эйприл, сжимая горло ледяной рукой. Игровое время истекло.