Грамм 8: Отвратительный

Если я вцеплюсь в эту лысину зубами,

меня уволят или сразу посадят?

Хотя какая разница,

если все и так в жопе…

— ...в неплановый отпуск, — спокойный голос Бруствера увяз в легкой духоте кабинета, и Министр продолжил: — Мы считаем, это наиболее целесообразное решение в сложившихся обстоятельствах. Гермиона моргнула. Потом ещё раз. Слова, только что вылетевшие изо рта бывшего боевого товарища, отскочили от барабанных перепонок, не желая прописываться в сознании. Она перевела взгляд с его густых бровей, напоминающих дохлых гусениц, прилипших ко лбу, на лицо. Кингсли сидел за своим столом, туго сцепив пальцы и глядя куда-то в район её подбородка. Чувство вины явно зашкаливало. — Простите… — ведьма чуть наклонила голову набок, будто ослышалась. — Что? — Отпуск, — терпеливо повторил он, сложив ладони на краю стола с аккуратностью ученика, списавшего домашку в перерывах между занятиями. — Внеплановый. На неопределённый срок. Пока ситуация с проектом не стабилизируется. Тишина в кабинете сгустилась так, что можно было нарезать ее ломтями и подавать к чаю вместо кексов. Главное не сдохнуть от переедания. Кровь медленно отлила от девичьего лица, оставляя на щеках мертвенную бледность, а пальцы, сжимавшие подлокотники кресла, онемели. В голове, словно кто-то резко переключил канал, — белый шум, из которого медленно начала проступать алая, пульсирующая ярость. — Вы… — она выдохнула сквозь стиснутые зубы, стараясь не дать голосу сорваться. — Вы хотите отстранить меня от работы? — Мисс Грейнджер, речь идёт не об отстранении, — Бруствер чуть приподнял указательный палец, словно учитель, поправляющий нерадивую ученицу, — а об отпуске. Согласитесь, разница существенная. — Разница? — Гермиона подалась вперед, вцепившись взглядом в его водянисто-серые глаза. — Вы забираете у меня проект, должность и доступ к материалам и называете это отпуском?! — Проект отправляется на доработку. Ваша должность сохраняется, — Бруствер выдержал паузу и выровнял стопку документов на столе, видимо полагая, что бумажная гармония каким-то образом компенсирует его предательство. — Никто не ставит под сомнение ваши компетенции. — Тогда какого боггарта?! — она вскочила с места, отчего кресло протестующе скрипнуло и на полдюйма отъехало назад. — Отчёты показали системные нарушения на местах, а не в моём кабинете! Проблема в хозяевах, в медицинских центрах, в тех, кто подделывает документацию! — голос Грейнджер набирал обороты, и ей уже было плевать, насколько пронзительно звучит каждая фраза. — Я неделю без сна разгребаю это дерьмо, а вы вместо поддержки отправляете меня в отпуск?! — Мисс Грейнджер… — Я — глава департамента! — рявкнула она, и от силы её голоса стеклянная подставка для перьев на столе Бруствера мелко задрожала. — Которую вы же и назначили! Или это тоже было «целесообразно»? Повысить, чтобы через месяц утопить?! Бруствер побагровел. Его гусеничные брови нервно дёрнулись, а пальцы, до этого аккуратно покоившиеся на документах, побелели от напряжения. Он подскочил с такой скоростью, будто под его задницей вспыхнула жаровня. Массивная тёмная ладонь с грохотом обрушилась на стол — мощно, оглушительно, так, что подставка с перьями подпрыгнула, а чернильница опасно качнулась, выплеснув пару капель на пергамент. Звук удара разнёсся по кабинету, как пушечный залп, загнав слова обратно в глотки обоих. — Хватит! — рыкнул Министр, и его бас вибрацией прошёлся по стенам, заставив витражный плафон над головой тихонько зазвенеть. Молчание рухнуло на кабинет, как обвал. Бруствер застыл с приоткрытым ртом, демонстрируя миру неровный ряд нижних зубов. Гермиона инстинктивно дёрнулась назад, упёршись бедром в край кресла, а сердце заколотилось в рёбра с такой силой, что, казалось, вот-вот проломит грудину. Кингсли стоял, нависая над столом, как грозовой фронт над деревней, и его тяжёлое дыхание заполняло каждый угол. Секунду, две — он смотрел прямо перед собой, словно пытаясь удержать что-то за стиснутыми зубами, а потом медленно опустил голову, провёл ладонью по лицу и глухо выдохнул. — Извини, — его голос смягчился, потеряв грозовые обертоны, но остался тяжёлым, как мокрый песок. Он медленно опустился обратно в кресло, оперся локтями о стол и сплёл пальцы перед собой. — Прости, Гермиона. Я не должен был. Она молчала, чувствуя, как пульс бьётся уже не в груди, а в горле, на кончиках пальцев, в висках. Кингсли посмотрел на неё — не как Министр на подчинённую, а как усталый старый вояка на своего соратника, и эта обезоруживающая искренность, мелькнувшая в тёмных глазах, была хуже любого приказа. — Послушай, — он сделал паузу, подбирая слова с мучительной осторожностью, от которой желчь подступала к горлу. — Я понимаю, как это выглядит. И знаю, что ты чувствуешь. Но ситуация… — он коротко выдохнул, потерев висок, — …ситуация вышла за рамки, которые можно решить одними отчётами. — Я могу… — Проект вернут на доработку, — мягко, но непреклонно перебил он. — Инвесторы успокоятся, когда увидят, что Министерство реагирует. Визенгамот перестанет требовать головы на блюде. А чиновники наконец прекратят тыкать пальцем в тебя на каждом заседании, как в главную растратчицу бюджета. — Я ничего не растрачивала, — процедила Гермиона, чувствуя, как дыхание перехватывает от несправедливости. — Я знаю, — Кингсли чуть склонил голову, и в этом жесте было столько подавленной усталости, что ведьме стало не по себе. — Но они — нет. И пока ты стоишь у штурвала, вся грязь летит в твоё лицо, — он сделал паузу. — Отойди в сторону. Дай пыли осесть. Всё успокоится, мы проведём аудит, закроем долги перед владельцами эльфов, внесем коррективы, и ты вернёшься к работе. С чистым именем и полными полномочиями. Логика. Грёбаная, холодная, безупречная логика. Та самая, которой её учили, от которой у неё тошнота и уже дергается глаз. Логика, которую она сама проповедовала каждому стажёру, каждому идиоту в Министерстве. Разумно. Правильно. И абсолютно невыносимо. — Когда? — почти шёпотом спросила Гермиона. Её голос прозвучал так сухо и ломко, будто внутри что-то хрустнуло. Она стояла посреди кабинета — маленькая, прямая, с побелевшими костяшками и горящими глазами — и смотрела на волшебника, который только что вежливо выдернул из-под неё последнюю опору. Губы Кингсли чуть сжались, а взгляд скользнул в сторону — к витражному окну, за которым тусклый свет ламп заменял солнце, которого в Министерстве никогда не бывало. Ему будто вовсе не хотелось обсуждать насущные вопросы: он бы с удовольствием порассуждал с ней о погоде, грядках кактусов, которые никак не приживаются у него на участке, или цвете нового шарфа, который он купил накануне. Но только не о проблемах в Министерстве. Тишина длилась три секунды, четыре, пять. И внезапно Грейнджер все поняла. Никакой конкретики не будет. Ни дат. Ни гарантий. Ни даже приблизительных ориентиров. Просто «потом». «Когда-нибудь». «Когда всё наладится». Формулировка, за которой прячутся те, кто понятия не имеет, наладится ли вообще. — Ясно, — беззвучно выдохнула она и развернулась, чувствуя, как ноги несут её к двери на чистом автопилоте. Пальцы обхватили латунную ручку с такой силой, что та жалобно скрипнула, и Гермиона дёрнула дверь на себя. Тяжёлая дубовая створка с размаху ударила о косяк — звук был такой, что секретарша в приёмной подпрыгнула на стуле, а стопка конвертов на её столе веером разлетелась по полу. Грейнджер не обернулась. Коридор административного этажа встретил её пустотой, которая обычно казалась успокаивающей, а сейчас давила на барабанные перепонки, как воздух в герметичной камере. Каблуки впечатывались в гранит с методичностью метронома, а в голове, словно на заезженной пластинке, крутилась одна и та же фраза: «неплановый отпуск, неплановый отпуск, неплановый отпуск». Лифт. Кнопка. Лязг шестерёнок. Она могла бы спуститься к Гарри. Раньше она бы так и сделала: влетела в Аврорат, нашла его среди этого бардака и вывалила всё, как есть. Про Бруствера, про давление, про ебаных инвесторов, про проклятый отпуск, из которого она, возможно, уже не вернётся в Министерство. Гарри бы нахмурился, снял очки, потёр переносицу и сказал что-нибудь тёплое и абсолютно бесполезное, но от этого стало бы легче. Хотя бы на пять минут. Но сейчас нельзя. Следствие по делу Рона засекретили два дня назад — Касиус лично поставил гриф ограничения, запрещающий передачу информации третьим лицам. Любой контакт с Гарри по этому вопросу мог стоить ему значка, а ей — обвинения в давлении на свидетеля. Даже простое «как дела?» в Аврорате теперь воспринималось как попытка выудить данные. Скрипучие решётки лифта разъехались, и Грейнджер уже машинально шагнула было к выходу, когда взгляд уткнулся в происходящее на этаже. Департамент магического правопорядка напоминал развороченный муравейник, по которому прошлись ботинком. По коридору сновали незнакомые волшебники в серых мантиях с нашивками Контрольной комиссии, методично заглядывая в каждую дверь. Кто-то таскал коробки с документами, кто-то стоял у стены, нервно перебирая пальцами отвороты одежды. Молодой стажёр, которого Гермиона вела пару недель, несся мимо с таким лицом, будто его вот-вот стошнит, прижимая к груди охапку папок.

Проверки.

Опять проверки.

И свалились они ровно тогда,

когда Гарри пытается

вытащить Рона из дерьма.

Совпадение?

Конечно, блять.

Как и всё остальное.

Какой-то удивительный,

фантастический,

просто охуительный

каскад совпадений.

Она стояла в раскрытом проёме лифта, наблюдая за суетой, и с каждой секундой осознание складывалось в картину, от которой хотелось выть. Перевод Клары. Увольнение мистера Уизли. Арест Рона. Обыск лаборатории, не давший результатов. Проверки в департаменте правопорядка и Аврорате. Её собственный «отпуск». Всё вокруг неё. Всё — из-за неё. Каждый, к кому она обращалась за помощью, получал по зубам. Каждый, кто стоял рядом, оказывался под ударом. Словно Грейнджер была ходячим проклятием, распространяющим вокруг себя чуму, от которой не существовало противоядия. Даже то, что она жила у Поттеров, казалось теперь не спасением, а очередным способом утянуть за собой тех, кто ещё держался на плаву. Гарри и так по уши в дерьме: засекреченное следствие, давление сверху, а тут ещё она — со своим чемоданом проблем и ежедневными цветами от ублюдка на рабочем столе. Который теперь не её. Потому что у неё больше нет рабочего стола. Нет проекта. Нет команды. И, похоже, нет будущего. Шестерёнки лязгнули, решётки задрожали, намекая, что лифт не собирается ждать вечно, и Грейнджер нажала на кнопку Атриума. Створки захлопнулись, отсекая беснующийся этаж, и кабина поползла вниз, унося её от места, где она ещё утром была кем-то. Кем-то, но уже не собой. Люди вокруг текли ровным потоком, и она не помнила, как спускалась по ступеням к каминам, как называла адрес и как её окутал тонкий запах сандала и детской присыпки на площади Гримо. Уютная теплота не обняла привычно за плечи, а саданула по носу душной волной, от которой захотелось развернуться и уйти в никуда. Грейнджер едва успела выйти из камина, когда из коридора в гостиную влетела растрепанная Джинни с перекошенным лицом, на котором злость и паника бойко боролись за первенство. В одной руке она сжимала ботинок, а в другой ревущий комок, который при ближайшем рассмотрении оказался Джеймсом, надрывающимся так отчаянно, словно из мира исчезли его любимые пюрешки с персиками и тыквой. Впрочем, судя по выражению лица его матери, коллапс был размеров несколько больших. — Держи, — без приветствий, без предисловий подруга впечатала орущего младенца в руки Гермионы. — Мне нужно в Аврорат. Сейчас. Грейнджер машинально подхватила ребёнка, и тот, ощутив перемену рук, взревел с удвоенной силой, вцепившись крошечными пальцами в ворот её свитера. — Что случилось? — Гермиона перекричала вопли, прижимая младенца к плечу. — Джин, что… — Гарри задержан, — Поттер рухнула на низкий пуфик возле дивана и с остервенением принялась натягивать ботинок на ногу. — Распространение дурмана. Появились какие-то свидетели, которые якобы видели, как он передавал порошок, — она дёрнула шнурок так, что тот чуть не лопнул. — Целую партию нашли в раздевалке и его столе. Токсичные, запрещённые. В лучшем случае ему грозит отстранение от должности и домашний арест. Слова долетали до Гермионы как сквозь толщу ваты. Она смотрела, как пальцы Джинни дрожат на шнурках, как она яростно продёргивает их сквозь петли, не попадая с первого раза, и чувствовала, как пол под ногами медленно плывёт в сторону.

Гарри.

Задержан.

За дурман.

Интересно,

а это тот самый дурман,

который жрёт Малфой?

Или он другой подбросил?

Для разнообразия.

— Какие свидетели? — голос Грейнджер прозвучал сдавленно, и она попыталась откашляться. — Понятия не имею, — Джинни вскочила на ноги, хватая мантию с крючка вешалки. — Два каких-то хмыря с вечернего патруля. Утверждают, что видели Гарри в Лютном переулке, якобы он лично передавал свёртки, — она запахнула мантию, яростно дёрнув завязки. — Бред собачий. Рыжая волшебница бросила на Гермиону короткий взгляд и на мгновение замерла. Её брови дрогнули, а желваки на щеках чуть сжались, и Грейнджер почувствовала, как между лопатками стекает холодная капля. Джинни ничего не сказала. Просто отвела глаза, поправила воротник и натянула капюшон. — Бутылочка в кухне, на столе. Если проголодается — подогрей, но не перегрей, — она говорила отрывисто, на автомате, как человек, который собирает последние силы, чтобы не развалиться прямо здесь. — Памперсы в комоде, верхний ящик. Смесь от колик — рядом. Он должен уснуть через полчаса, если повезёт. — Джин… Но та уже развернулась. Одно движение, сухой жар зеленого пламени — и каминный зев опустел, остались только детский рёв и Гермиона, осознающая масштаб кошмара. Она видела, как Джинни на неё смотрела. Не произнесла ни звука, но Грейнджер могла сама собрать не озвученные слова в предложения: ты тянешь за собой беды в мой дом. И если к возвращению подруга найдет в себе силы произнести обвинение вслух, Гермиона не найдет что ей возразить. Потому что это, блять, правда. Моргнув пару раз, ведьма внезапно осознала, что все еще стоит и пялится в одну точку, никак не пытаясь угомонить надрывающегося ребенка. Джеймс заходился криком так, словно у него одновременно резались зубы, болел живот и потерялась любимая игрушка. Его крошечное лицо побагровело до оттенка свекольного пасты, а из глаз катились крупные прозрачные капли, которые тут же впитывались в шерстяной ворот свитера Гермионы. — Тише, тише, маленький… — она перехватила младенца поудобнее, пытаясь покачивать его теми плавными, убаюкивающими движениями, которые столько раз видела у Джинни. — Всё хорошо. Мама скоро вернётся... Не помогло. Джеймс выгнулся дугой и заорал громче, впиваясь пальчиками в её волосы с такой силой, что чуть не выдрал локон. — Ай… — Грейнджер зашипела, осторожно высвобождая прядь из цепкой хватки, чувствуя, как его надрывный вой вибрирует у неё под рёбрами. Она попробовала покачать его стоя. Потом — сидя на диване. Попробовала ходить по комнате, приговаривая какую-то бессмыслицу, которая должна была звучать успокаивающе, но выходила скорее истеричной. Джеймс орал. Настойчиво, безутешно, с каким-то первобытным отчаянием, от которого стены, казалось, начали сжиматься. Мысли путались, наслаиваясь одна на другую: Кингсли и его виноватое молчание, перекошенное лицо Джинни, Рон в камере Азкабана, эпидемия покалеченных эльфов, Гарри с партией порошка в рабочем столе, растраты госбюджета, проникновение в её съемную квартиру и ежедневные цветы, которые отдавали навязчивым запахом гнилой плоти. А где-то за всем этим нагромождением катастроф как амбассадор кошмара наяву — Малфой.

Малфой и его ёбаные цветы.

Каждый день.

Каждый сраный день,

последнюю неделю.

Голубые ранункулюсы.

Они появлялись на её рабочем столе из ниоткуда: аккуратные, свежие, с тонкими стеблями, обмотанными серебристыми лентами. Она выбрасывала их, топтала и даже сожгла один из букетов вместе с урной, отчего кабинет провонял палёной кожей на полдня. На новые подношения уже не хватало сил: Гермиона просто скидывала букеты на пол и не следила за тем, куда они пропадали. Но что бы она ни делала. на следующий день цветы появлялись вновь. Как напоминание. Как клятва, от которой хочется содрать кожу и сбежать на другой конец планеты. Джеймс взвыл с новой силой и Гермиона, почувствовав, как глаза начинает щипать от бессилия, подхватила ребёнка покрепче и понесла к кроватке в детской, лихорадочно вспоминая инструкции Джинни. Бутылочка. На столе. Подогреть. Не перегреть. Оставив мешающую палочку на тумбе, Гермиона устроила ревущего отпрыска Поттеров в кроватке и принялась раскачивать деревянную раму, одной рукой придерживая бортик, а другой пытаясь отмерить нужное количество смеси и затолкать ее в проклятую бутылку. Пальцы дрожали, и когда она наконец обхватила тёплое стекло, чтобы встряхнуть, кисть предательски дёрнулась. Бутылочка выскользнула. Ударилась о край тумбы, отлетела вбок и с тупым стуком грохнулась на пол. Вязкая жидкость хлынула на паркет тёплой белёсой лужей, растекаясь вокруг ножки кроватки. Гермиона застыла, глядя на молочные разводы, ползущие по половицам, и внутри что-то тонко, почти неслышно хрустнуло. Не сломалось — треснуло. Так трескается лёд весной: ещё держит, но уже видно, что следующий шаг может стать последним. — Блять, — прошептала она, чувствуя, как адреналин, державший её весь день, окончательно выветрился. Джеймс орал. Смесь растекалась. Палочка лежала на тумбе, в полуметре от руки — но ведьма почему-то не потянулась за ней. Вместо этого она отпустила бортик кроватки, выпрямилась и, бросив взгляд на древко, оставила его на месте. Она просто помоет бутылочку. Руками. По-магловски. Потому что если она сейчас возьмёт палочку, то не удержится и снесёт к чертям весь дом. Ноги понесли её из детской через коридор в кухню — на автопилоте, как механическую куклу с заканчивающимся заводом. Кран зашипел, и прохладная вода ударила в стеклянное дно бутылочки, смывая остатки смеси. Гермиона стояла, тупо глядя на прозрачные струйки, стекающие по стенкам, и слушала… Тишину. Сперва она подумала, что она оглохла. Но нет. Она слышала шум воды, тиканье часов на стене, даже скрип половицы где-то в глубине дома. Джеймс молчал, хотя еще секунду назад этот младенец надрывался так, будто пытался докричаться до Мерлина лично, а теперь — ничего. Ни всхлипа, ни шороха, ни даже сопения, которое обычно следует за долгим плачем. Вода продолжала бить в стекло, но Гермиона уже не смотрела на бутылочку. Пальцы медленно сжались на скользкой поверхности, и по позвоночнику, от копчика до затылка, прокатилась вибрация натянутых нервов, которую ведьма научилась узнавать по первым нотам — Малфой. Тихо сглотнув, она закрыла кран, и вода в трубах стихла, жалобно булькнув напоследок. Хлынувшая следом тишина показалась настолько оглушительной, что колени дрогнули.

Не страшно.

Я не боюсь.

Не его.

Он всего лишь

больной урод.

Всего лишь…

Обреченно прикрыв глаза, Грейнджер почувствовала, как горячая капля скользнула по щеке и легкие прилипли к грудине, сжавшись так, что стало больно. Она не хотела идти. Не хотела видеть его наглую рожу, но знала, что увидит. Ей не простят, если она будет просто стоять или сбежит. Она бы себе не простила. Поставив бутылочку на стол, ведьма вдохнула настолько глубоко, насколько могла, и направилась обратно в детскую. Не побежала. Пошла. Ровно, медленно, считая шаги, потому что знала: если начнёт бежать — ноги откажут. Коридор. Приоткрытая дверь. Тёплый свет ночника, отбрасывающий на стены мягкие круглые пятна. Она шагнула внутрь и замерла на пороге. Малфой сидел на корточках у кроватки, одной рукой мерно покачивая деревянную раму, а другой лениво вращая палочку между пальцев, словно дирижёр перед началом концерта. Над колыбелью в тёплом свете ночника порхала дюжина крошечных мерцающих бабочек, отливающих бледным золотом. Они кружились неспешным хороводом, то опускаясь к самому лицу младенца, то взмывая вверх, к потолку, оставляя за собой тонкие мерцающие шлейфы, похожие на след от бенгальских огней. Джеймс лежал на спине, выпучив глаза, и таращился на сгустки магии с неподдельным восторгом, кажется, совсем позабыв о причине своей истерики. Его крохотные кулачки сжимались и разжимались, пытаясь ухватить ближайшую бабочку за крыло, а распухший от слёз рот растянулся в беззубой восторженной улыбке. Ни следа от прежнего надрыва, ни одного всхлипа, только тихое, довольное гуканье и хриплые короткие смешки, когда одна из бабочек садилась ему на нос. Склонив голову набок, Драко мягко улыбнулся. Не той острой, режущей ухмылкой, к которой она привыкла, а мягко, почти по-человечески. Его профиль в приглушённом свете казался чужим, незнакомым, словно кто-то натянул маску нормальности поверх ночного кошмара. Он даже не обернулся, хотя наверняка слышал, как она остановилась на пороге, а просто продолжал покачивать кроватку, наблюдая за ребёнком. — Чудное создание, — отрешенно произнёс волшебник, не отрывая взгляда от Джеймса. — Несмотря на родословную. Одна из бабочек спикировала к кулачку младенца, и тот наконец сомкнул пальцы на мерцающем крыле. Свет мягко вспыхнул, и бабочка рассыпалась на десяток маленьких искр, которые тут же собрались обратно, уже чуть дальше от цепких ручонок. Джеймс восторженно взвизгнул и потянулся снова. Улыбка Малфоя стала шире, и у Гермионы волоски на руках встали дыбом. Взгляд метнулся к тумбе, где лежала палочка, и губы сжались в тонкую полоску. Тёмное отполированное древко тускло поблёскивало в свете ночника. — Думаю, — он провёл большим пальцем по деревянному бортику кроватки, — нам стоит спланировать нечто подобное. Тишина. Три удара сердца. Четыре. Пять. Грейнджер ошарашенно взирала на происходящее, не в состоянии понять его слова. Пальцы онемели от хватки, с которой она вцепилась в косяк, а колючий воздух застрял где-то меж рёбер, врезаясь в плоть, как битое стекло. Не вскрикнуть, не сбежать.

Нельзя.

Нельзя трястись.

Нельзя показывать страх.

Он этим питается.

Как проклятое чудовище.

Хотя почему «как»?

Грейнджер медленно разжала пальцы, с усилием отвела их от дерева, словно отдирала присохшую к ране повязку. Выпрямила спину. Вздёрнула подбородок. Сглотнула стоящий поперёк горла ком и шагнула внутрь. — Какого хрена ты здесь делаешь? — ядовитым шепотом выплюнула она. — Как ты сюда попал? Серые глаза скользнули вдоль пола к капроновым носкам, поднялись по мятым строгим штанам к пуговицам на блузке и растрёпанным кудрям, изучая каждый дюйм. В них вспыхнула та самая искра плотоядного восхищения, которую она узнала бы и в кромешной тьме. Он не торопился отвечать. Просто смотрел, впитывая, и Гермиона кожей ощущала, как его взгляд прожигает одежду, оставляя на теле ожоги. — Форточка на третьем этаже была открыта, — с ленивой усмешкой произнёс он, выпрямляясь в полный рост. — А я очень гибкий. Кроватка продолжала покачиваться — мерно, убаюкивающе, — хотя его рука уже не касалась бортика. Заклинание работало автономно, нежно укачивая ребёнка под мерцание бабочек, которые продолжали свой бесшумный танец как ни в чём не бывало. Джеймс уже не взвизгивал, а лишь сонно моргал: его крошечные пальчики ослабли, а глаза медленно стекленели, сдаваясь волшебному танцу.

Три ярда.

Четыре шага.

Может, три с половиной.

Он слишком близко.

Намного ближе,

чем хотелось бы.

Было бы идеально,

если бы он был где-нибудь…

В Азкабане, например.

Она лихорадочно скользнула взглядом по комнате и приметила массивную керамическую вазу на комоде слева. Увесистую, в бежевых разводах, с засохшей веточкой лаванды внутри. Фунтов пять, не меньше. Если врезать по виску, то череп не расколется, но звон в ушах будет стоять до пенсии. Если дотянуться. Если успеть. Драко проследил за её взглядом, и на его лице расцвела такая искренняя, такая открытая, такая невыносимо ласковая улыбка, что у Гермионы закружилась голова. — Я бы не стал, — мягко произнёс он и, сунув свою палочку во внутренний карман пиджака, демонстративно развел руки в стороны. — Давай уладим все мирно. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то из присутствующих пострадал, — его голова многозначительно склонилась в сторону дремлющего Джеймса. — В пылу битвы всякое ведь бывает. Тошнота подкатила к горлу так резко, что Гермиона чуть не согнулась пополам. Но вместо этого она стиснула челюсти так, что зубы заскрипели, и уперлась лопатками в стену рядом с дверью, скрещивая руки на груди. Защитный жест, бесполезный, детский, но хотя бы руки перестали дрожать. — Полагаю, — вкрадчиво протянул Драко, остановившись в паре фунтов, — у тебя сегодня тяжелый день… — Какой ты догадливый… — ядовито выдохнула ведьма, скривившись. — И кто же мог быть тому виной? — Я? — Малфой прижал ладонь к груди и приоткрыл рот в оскорблённом изумлении. — Разве я могу? — он помолчал, позволив словам повиснуть в воздухе. — Может, это Уизли? — он с наигранным сожалением опустил взгляд и свел брови вместе. — Вся семейка оказалась такой неудачливой: сын уголовник, отец — непосильная ноша для Министерства… — Захлопни пасть, — рыкнула Грейнджер, сильнее сдавливая пальцами предплечья. — Думаю, это наследственное, — без тени смущения протянул Драко, покачав головой. — Или, может… глава семейства Поттеров тебя расстроил? Скулы свело от бешенства и бессилия. Кажется, проще было воткнуть себе в ухо вилку, чем наблюдать за жалким спектаклем конченого наркомана. Тишина стала осязаемой и густой, как патока. Бабочки над кроваткой замедлились, их движения стали совсем ленивыми. Джеймс тихо посапывал, его грудка мерно вздымалась и опускалась, а крохотная ладошка лежала раскрытой на одеяле — доверчиво, беззащитно. — Я понимаю, — смиренно продолжил Малфой, — но если ты попросишь, я с удовольствием решу его проблемы, — серые глаза впились в неё с такой голодной нежностью, что у ведьмы заложило уши. — Одно твое слово, — он кивнул в сторону кроватки и запустил руку под бортик пиджака, — и отец это прекрасного ребёнка вернется домой до рассвета. Напрягшись всем телом, ведьма удивленно приподняла брови, когда он достал…конфету. Хрусткая прозрачная обертка тихо зашуршала, и хрустальная сладость отправилась в бессовестно растянутую в улыбке расщелину меж губ. Карамель шаркнула о зубы, и низ живота сдавило спазмом. Он просто отвратителен. — Знаешь, — Малфой неторопливо обошел её сбоку, делая вид, что увлечен эстетическим фантикосложением, — я всё понимаю. Ты отказалась от небольшой любезности ради свободы Уизли, — он сделал паузу, и Гермиона почувствовала, как воздух между ними сгущается до удушья. — Такая маленькая просьба… такой ничтожный пустяк… а ты предпочла, чтобы он гнил в камере, — он остановился за её спиной, словно давая ей выбор: ринуться к палочке или вступить в переговоры. — Упрямая. Обожаю. Она чувствовала его каждой клеткой тела: запах горького табака и шоколада, тепло, исходящее от него, как от раскалённого железа, тихий скрип его ботинок по паркету. Он замер, не касаясь, но настолько близко, что она ощущала его голодное дыхание на затылке. — Чего ты хочешь? — голос Грейнджер прозвучал так, будто его вырвали из горла клещами. Молчание. Длинное, тягучее, липкое. Она слышала, как он дышит за её спиной: глубоко, с удовольствием, вбирая запах её волос до тошноты в желудке. — Тепла, — выдохнул он, и от этого слова по позвоночнику Гермионы пробежала судорога, словно кто-то провёл ледяным лезвием от копчика до затылка. — Ничего больше. Комната сузилась до размеров его голоса. Стены подступали, бабочки гасли, свет ночника едва тлел, выхватывая из темноты только край кроватки, где мирно спал Джеймс, не подозревая, какая мерзость творится в семи шагах от его одеяла. — Если я… — слова впивались в горло, как куски битого стекла. — Если я соглашусь… С Гарри точно снимут все обвинения? Малфой не ответил сразу. Его дыхание чуть сбилось, и Гермиона внезапно поняла, что он не играет, он наслаждается этим моментом, как гурман последним глотком вина перед казнью. — Я никогда не нарушал обещаний, — произнёс он наконец, и в его тоне была пугающая, кристальная убеждённость, — если давал тебе их. Не ответ. Не гарантия. Ни-ху-я конкретного. Но и не ложь. Весь сюр ситуации заключался в том, что Малфой действительно ни разу ей не врал. Он каждый раз недоговаривал ровно настолько, чтобы правда оставалась правдой. Он менял вещества, состояния, методы доставки дряни в организм или избегал заветного слова «обещаю», но не врал в лоб. Никогда. Губы дрогнули пару раз, и, стиснув зубы так, что заныли дёсны, Грейнджер еле заметно кивнула. Длинные холодные пальцы обхватили выступы тазовых костей через ткань юбки, и от этого прикосновения по телу прокатилась волна отвращения, но мир не рухнул. Потолок не обвалился. Бабочки продолжали свой сонный танец, а Джеймс тихо сопел. Всё осталось на месте, и только внутри Гермионы что-то огромное, тёплое и живое перестало биться. — Сними, — его шёпот обжёг ухо, и большие пальцы скользнули вдоль шва вниз, почти добравшись от подола, — …лишнее. Она моргнула пару раз, не сразу сообразив, о чем Малфой ее попросил. Перед глазами стояла маленькая кроватка из светлого дерева, карусель из игрушек, царапина на паркете, оставленная неизвестно кем и когда. Нормальные вещи. Бытовые. Человеческие. Она цеплялась за них взглядом, как утопающий за обломки, чувствуя, как реальность расслаивается на тонкие прозрачные пласты, между которыми нет воздуха. Её одеревеневшие пальцы опустились к краю ткани и скользнули под юбку с такой легкостью, будто это ничего не значило. Подцепив край черного хлопка, Гермиона на секунду замерла, ощутив, как нутро сжимается, пытаясь не развалиться на куски, но от давления лишь крошится в мелкие песчинки. Белье соскользнуло по ногам, оставшись болтаться где-то в районе щиколоток. Воздух комнаты, тёплый и сладковатый от детской присыпки, коснулся обнажённой кожи — и Гермиона почувствовала себя так, будто с неё содрали не бельё, а последний слой человеческого достоинства. Малфой протяжно выдохнул, и волоски на девичьем затылке встали дыбом. Она слышала, как он расстёгивает ремень — металлический щелчок, шорох кожи, — и как тихо, почти виновато звякнула пряжка. — Божественна, — тихим, сбивчивым шепотом произнес он, скользнув носом по оголенной шее. — Как же я скучал. Его ладони вернулись на её бёдра, горячие, жадные, сжали плоть с такой силой, что ведьма невольно зашипела сквозь зубы. Драко мягко, но настойчиво свёл её бёдра вместе, придерживая за внешнюю сторону, и Гермиона почувствовала, как нечто горячее, влажное и твёрдое прижалось к ложбинке между ягодиц. Его член. Возбуждённый до каменной, пульсирующей твёрдости, скользнул вниз по влажной от пота коже, нырнул в узкий проём между сжатых бёдер и неторопливо двинулся вперёд, протиснувшись сквозь тесное пространство, которое он сам же и создал. Головка проехалась вдоль промежности, задев половые губы, но не проникая. Нет. Она лишь скользила по ним с тошнотворной нежностью, размазывая предсеменную влагу по нежной коже. Гермиона дёрнулась, инстинктивно пытаясь свести колени ещё плотнее, и Малфой издал такой звук, словно его ударили под дых. — Ох, бля-а-ать… — простонал он, и его пальцы впились в бёдра с такой силой, что на смуглой коже мгновенно проступили белые отпечатки, обещавшие превратиться в синяки к утру. Первый толчок, медленный и длинный. Плоть проскользнула между сжатых бёдер, потираясь о её влажные складки, задевая клитор. Кожа тёрлась о кожу, и его проклятая, липкая влага смешивалась с её невольной, предательской смазкой, которую тело выделяло автоматически, без малейшего участия сознания. Второй толчок. Третий. Четвертый. Ритм нарастал, и Малфой начал двигаться быстрее, сжимая её бёдра ладонями, как тисками, удерживая нужный угол. Влажная, багровая головка появлялась спереди при каждом движении, и Гермиона не могла не заметить её, как ни пыталась увести взгляд. Ствол выскальзывал из тесного плена бёдер на дюйм-два и тут же возвращался обратно, оставляя на внутренней стороне ног липкие, тёплые дорожки. — Ты… — он задохнулся, и его лоб упал ей на затылок, горячий и мокрый от пота. — Ты великолепна. Ты не представляешь… насколько… — холодные пальцы дернули блузку, упиваясь теплотой её кожи, — …идеальная… — ещё один грубый толчок — …каждый, блять, дюйм… Его дыхание, горячее и рваное, обжигало кожу за ухом, и от каждого слова по телу рассыпались блевотные мурашки, которые оседали на дне желудка тяжёлым свинцовым комом. Гермиона стояла, вцепившись ладонями в предплечья, глядя на царапину на полу, которая была более реальной, чем всё, что с ней происходило. Не его руки на её бёдрах. Не его член, скользящий между ног. Не его бормотание, в котором обожание переплеталось с похотью так тесно, что было невозможно отделить одно от другого.

Не думай.

Не думай об этом.

Считай.

Двадцать семь.

Двадцать восемь.

Двадцать девять…

Скоро всё закончится.

Всё когда-нибудь заканчивается.

Даже это.

Его хватка ужесточилась. Пальцы сползли от бёдер к внутренней стороне, с силой сминая нежную кожу, и Малфой плотнее прижался к ней грудью, загоняя себя в тесное пространство, которое её тело образовывало для его удовольствия. Его член двигался уже без остановок, влажно чавкая при каждом толчке, и мокрый звук этот разносился по тихой детской так громко, что хотелось вбить себе в уши гвозди. — Скучал… — бормотал он ей в волосы, — …так скучал, что выл на стены… ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, Грейнджер… Каждое слово — как ложка соли на свежей ране. Каждый толчок — как напоминание о том, что она позволила всему этому случиться. Не сегодня. Не вчера. И даже не неделю назад. Она облажалась, когда приняла в своей квартире обдолбанного, окровавленного ублюдка, неспособного справиться со своими желаниями. Когда не сдала его в Азкабан, а дала бесполезный шанс на исправление. Когда поверила, что исправление возможно. Фрикции стали короткими, рваными, судорожными. Малфой вжался в неё так, что рёбра затрещали, и его дыхание превратилось в хриплые, задыхающиеся всхлипы, которые звучали почти как стенания. Одна рука, лежащая на животе, чуть ниже пупка, прижала ведьму к себе с какой-то болезненной, собственнической нежностью. — Моя богиня, — выдохнул он, и это слово упало в тишину детской, как камень в колодец. — Навсегда моя. Его тело дёрнулось. Раз, другой — и Гермиона почувствовала, как по внутренней стороне бёдер хлынуло горячее, густое, липкое семя. Сперма толчками выплёскивалась из него, заливая нежную кожу, стекая по складкам, пачкая всё, до чего могла добраться: бёдра, промежность, спутавшееся бельё на щиколотках. Тёплые капли, не задержавшиеся на коже, скатились по внутренней стороне бедра к колену — медленно, тягуче, как воск по свече. Кислая желчь обожгла горло, но Гермиона сглотнула, запирая тошноту внутри. Слишком долго. Слишком унизительно. Его лоб всё ещё лежал у неё на затылке. Она чувствовала, как он дрожит, как его грудная клетка вздымается и опадает у неё за спиной в рваном, загнанном ритме. Его рука на животе разжалась, пальцы ослабли, и ладонь невесомо погладила кожу, оставляя на ней влажный след. — Умница, — прошептал он ей в волосы, и в его голосе было столько тихой, сытой благодарности, что Гермиону чуть не стошнило. — Я рад, что мы договорились, — оставив поцелуй на её макушке, он отступил на шаг назад, и пряжка вновь лязгнула, проехавшись по воспаленному мозгу с болезненным скрипом. — И впредь наши переговоры будут так же продуктивны. За спиной послышался короткий щелчок, и наступила абсолютная тишина. Бабочки над колыбелью Джеймса распались на мелкие искры, и Грейнджер бессильно осела на пол, ощущая всей кожей, что Малфоя больше нет в комнате. Осталась лишь она и запоздалое осознание, что он не оставит вокруг неё ничего, кроме пепла.