Глава 5

      Выходя из кухни, Мария поняла: время комендантского часа сжималось, как тиски. Нужно было буквально лететь в гостиную. Единственным островком спокойствия был теплый комочек в кармане - Мишутка пока спокойно сидел там, его мягкая шерстка едва уловимо покачивалась, напоминая, что она не одна в этом мраке.       И вдруг – тишину разрезал звук: — Мисс Жданова, добрый вечер, — прозвучало сзади сладко и нарочито негромко. — Спешите в гостиную?       Сохраняя маску равнодушия, она повернулась на голос: — Да. А что?       Больше всего настораживало, как быстро староста школы поравнялся с ней. Он шагал той же бодрой, почти механической походкой, выпрямившись в струнку. Его пронзительный взгляд, казалось, пытался просверлить её насквозь, выискивая слабину. — Я тут подумал... — начал он. Голос струился медом, но в глазах светился холодный расчет. — Почему бы нам не узнать друг друга получше?       Мария почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Раз хотите, можно пообщаться, — ответила она сухо, отстраненно. — Вам что-то нужно от меня? — О, нет! – воскликнул он с наигранной легкостью, чуть склонив голову. — Достаточно того, что мы перейдем на «ты». Согласна?       Она сжала зубы, понимая, что отказ лишь разожжет его любопытство. — Хорошо, Том, — проговорила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Это всё?       Но не успел Том раскрыть рот, чтобы продолжить свои сладостные, ядовитые речи, как в пустом, погруженном во мрак коридоре, освещенном лишь трепещущим светом факелов, кто-то... чихнул! Громко, неожиданно! Буквально в нескольких сантиметрах от него!       Том вздрогнул, как от удара током, резко обернувшись в темноту. Его уверенность мгновенно испарилась, сменившись настороженностью и раздражением. — Что это было? — вырвалось у него резко, почти срываясь.       Мария, сердце которой колотилось где-то в горле, сделала самое невозмутимое лицо, какое смогла: — Где? — спросила она с нарочитым удивлением, оглядываясь. — Ну вот же! — Том ткнул пальцем в пустоту у ее плеча. Его голос звучал напряженно и чуть выше обычного. — Кто-то чихнул! Ясно и отчетливо. — Да? — Мария подняла бровь, изображая легкое недоумение. — Ничего подобного не слышала. Может, тебе показалось? Освещение тут... обманчивое. — Мне не могло показаться! — отрезал он, уже почти шипя, его глаза метались по теням. — Я абсолютно отчетливо это слышал.       Мария лишь слегка пожала плечами, делая шаг вперед, прочь от него и от таящейся в кармане угрозы разоблачения. — Ничем не могу помочь, — бросила она через плечо ледяным, окончательным тоном, растворяясь в направлении гостиной и оставляя Тома одного в темном коридоре с его раздражением.       Не видя, как его глаза загорелись странным, двойным пламенем – холодным огнем ярости и острым, хищным интересом, – внутри клокотал ад. Эта... эта русская девчонка! Она посмела! Посмела притворяться, посмела отмахнуться от него, как от назойливой мухи! И этот проклятый чих! Он абсолютно, без тени сомнения, слышал его – громкий, отчетливый, издевательский – прямо возле ее мантии! Это был не обман слуха, не игра теней. Это был вызов. Его вызов.       Глаза его, лишь мгновение назад пылавшие яростью, сузились до ледяных щелочек. Губы растянулись в тонкой, безрадостной улыбке. Хорошо, очень хорошо, Жданова... Играешь в кошки-мышки? Посмела посмеяться надо мной? Нет, ошибки быть не могло. Это не галлюцинация. Это - тайна. Ее тайна.       Мысли закрутились, холодные и отточенные, как лезвие: «Абраксас. Да, идеально. Пусть этот павлин поработает. Через связи своего спесивого, золотого отца он сможет докопаться до всего, до самого дна её прошлого. Русская... необычная... дерзкая. У такой обязательно есть грязь. Должно быть что-то... какая-нибудь малость, спрятанная подальше от посторонних глаз. Что-то, что он сможет вытащить на свет золотым крючком Малфоев, как червяка из яблока, и использовать. Сжать в кулак, как ошейник. Её слабость станет его рычагом, её страх – его оружием. В конце концов, есть ещё Жданов-младший... Но его стоит оставить на крайний случай. Может, он добровольно присоединится ко мне: судя по нему, мальчишка не лишён хитрости. Сам поймёт, что к чему и как устроены коридоры власти в этом замке.».       Улыбка Реддла стала шире, но тепла в ней не прибавилось. « А пока... Пусть идет. Пусть наслаждается своей маленькой, жалкой победой. Пусть считает, что этой ночью спит спокойно в своей уютной гостиной Когтеврана. Пусть сладко посапывает, не ведая, что тень уже легла на ее прошлое, а щупальца его любопытства уже тянутся к ее самым темным секретам. Спи, Жданова... Спи. Пока можешь. Завтра... завтра начнется настоящая игра. И проигрыш для тебя будет куда горше, чем комендантский час.»       Развернувшись, Реддл растворился в зыбких тенях многовекового замка, но не успел сделать и десяти шагов, как его нагнал сладкий, как патока, голос: — Том! — Каролина Кох буквально выпорхнула из мрака, запыхавшись; её глаза сияли показным энтузиазмом. — Можно поговорить? — Она встала перед ним, запрокинув голову, пытаясь поймать его взгляд снизу вверх и всем видом излучая надежду на драгоценную минуту его внимания.       Мгновенно, как по щелчку, на лице Тома расцвела та самая безупречно вежливая улыбка – маска, отточенная годами. Глаза же оставались холодными, как горное озеро. — Конечно, Каролина, — ответил он гладко, как шёлк. — Что тревожит столь прелестную девушку? — Я видела, ты... проявляешь интерес к этой Ждановой, — Каролина сделала паузу, стараясь придать голосу значительность. — Она же моя соседка по комнате!       В глазах Реддла, столь же быстро, как вспыхнула улыбка, мелькнул острый, хищный огонёк интереса. Он слегка склонил голову, изображая внимание. — И чем же ты решила со мной поделиться, дорогая Каролина? — спросил он мягко, но в этом мягком тоне чувствовалась стальная пружина.       Каролина, уловив его внимание, расцвела. На губах появилась хитрая, заговорщицкая ухмылка. — Может... обсудим это в более уединённом месте? — прошептала она, томно прищурившись и всем видом намекая на романтический подтекст, надеясь заманить его в свои наивно сплетённые сети.       Улыбка Тома не дрогнула, но в ней появилась едва уловимая тень ледяного отстранения. — О, как жаль, — сокрушённо вздохнул он, лёгким жестом указав куда-то в темноту коридора. — Меня уже ждет Рейналф. Неуместно заставлять его томиться в ожидании.       Надежда в глазах Каролины померкла. Она изо всех сил старалась удержать на лице улыбку, не дать голосу дрогнуть, но горькая тень разочарования скользнула по её лицу – и Том, мастер чтения людей, уловил это мгновенно. — Понимаю, — выдавила она, и в этих двух слогах прозвучала подавленная грусть, которую она тщетно пыталась скрыть. — Но... — она сделала шаг ближе, понизив голос до шёпота, — сегодня утром... я видела, как Жданова... призвала свои шпильки! Без палочки! Совсем! На что же она ещё способна, если колдует без палочки?!       «Без палочковая магия?» Мысль ударила Тома, как молния.Внешне он остался непоколебим, лишь чуть приподнял бровь. Внутри же закипел холодный, алчный восторг. Интересно. Очень интересно. Сколько же ценных знаний и опасных секретов хранит эта новоявленная когтевранка? — Приму к сведению, Каролина, — произнес он с той же вежливой улыбкой, но теперь в ней появилась тонкая нить чего-то большего. Он наклонился к ее уху, его дыхание коснулось щеки, голос стал низким, интимным, обволакивающим – медом, замешанным на яде: — Я обязательно отблагодарю тебя за столь ценную информацию. Обещаю.       И прежде чем Каролина успела вдохнуть, чтобы ответить, Том уже выпрямился. Его взгляд скользнул мимо нее, в темноту, где ждали его верные товарищи. Не удостоив девушку больше ни словом, ни взглядом, он развернулся и пошел прочь, его темная фигура бесшумно растворилась в направлении гостиной Слизерина, оставив Каролину одну в коридоре с тлеющим угольком ложной надежды и горьким послевкусием его холодного обещания.

***

      Сердце бешено колотясь, Маша пролетела мимо Виолетты, уже сидевшей в спальне.Короткое «Привет!» вырвалось у неё на бегу. Она влетела в ванную комнату, с силой захлопнув дверь. Замок щёлкнул громко, властно – звук спасения.       Прислонившись спиной к прохладной двери, она сделала глубокий, дрожащий вдох, только сейчас позволив страху сдавить горло. Потом резко обернулась к раковине. На холодном фарфоре, свесив ножки, сидел виновник переполоха. Её взгляд стал острее льда, голос – тише шепота, но жёстче. — А ну-ка, мигом вылезай! — прошипела волшебница, не отрывая пронзительного взгляда от домового. — Сколько раз говорила тебе: сиди тихо! А ты? Чуть нас на плаху не вывел!       Мишутка только фыркнул, сморщив свой мохнатый нос. Крошечные ножки беспомощно дрыгали над кафелем. — Тшш-ш-ш, сорока! — заворчал он, озираясь по сторонам и съёживаясь. — Орёшь не на того! Фу ты ну ты, рожа у него... Слащавый, как прокисшее молоко! — скривился он, будто глотнул уксуса. — Тьма-тьмущая он, Машенька, тьма непроглядная! Наш банник Елисей, бывало, страсти такие сказывал... Шепчет, будто ходят такие среди живых тенями... Змея подколодная. Существа гиблые, Машенька... гиблые... Темные. — Как же так? — прошептала Мария, голос дрожал, как натянутая струна. Она присела на корточки перед раковиной, вцепившись пальцами в холодный кафель. — Он... он настолько опасен? Серьёзно? — Её глаза, широкие от ужаса, не отрывались от Мишутки.       Мишутка насупился, его мохнатая морщинистая мордочка стала ещё серьёзнее. — А кто ж его знает наверняка, птаха? — пророкотал он, понизив голос до шепота, полного древних суеверий. — Но Елисей-то наш, банник почтенный, не брешет. Шепчет, тёмные они, Машенька... Сердцевиной чёрные. Ой, да что с тобой? — вдруг встревожился он, заметив, как кровь отливает от её лица. — Отчего ж так побледнела, словно полотно? Ручки-то ледяные! — Саша... — выдохнула Мария, и имя брата прозвучало как стон. Губы её побелели. — Он же... он с ним! На одном факультете! В одной гостиной! — объяснила она, и в глазах читался чистый, животный страх за младшего брата. Картины возможных ужасов пронеслись в её воображении.       Мишутка резко вскочил на краешек раковины, его крошечная грудь выпятилась с внезапной решимостью. — Ты чего раскисла, хозяюшка? — буркнул он, но в его скрипучем голосе зазвучала непоколебимая твердость. — Не кручинься! Не дам я нашего Сашку в обиду! Слово домового! — Он стукнул крохотным кулачком по фарфору. — За ним глаз да глаз! И за тобой, оглашенной, пригляжу! — Спасибо тебе большое, — прошептала Жданова, и на её усталом лице расцвела настоящая, тёплая улыбка. Её взгляд, полный безграничной благодарности и доверия, встретился с бусинками глаз домового. Она знала: слово домового, особенно старого, как Мишутка, крепче любой клятвы, дороже злата. Им не разбрасываются на ветер.       Мишутка смущённо заёрзал, его мохнатые брови поднялись в немом вопросе. — За шо ж это, Машутка? — пробурчал он, стараясь скрыть растроганность под маской ворчливости. — Старый пень, что полезного сделал? — За всё, — выдохнула Мария, и в этом одном слове вместилось столько: тревога, защита, верность, долгие годы тихого присутствия в её жизни. И прежде чем он успел что-то пробурчать в ответ, она обхватила его маленькое мохнатое тельце руками, прижала к себе. Точно так же, как делала в далёком детстве, когда темнота за окном казалась страшной, а страшные сны не давали уснуть.       Мишутка на мгновение замер, потом тихо, с довольным мурлыканьем, зажмурился. Тёплые объятия хозяйки перенесли его сквозь годы. Перед его внутренним взором встал образ: крохотная девочка с огненной косой, в ночнушке, бегущая к нему по скрипучим половицам хаты... Как она тыкалась тёплым лобиком в его мохнатую грудь, шепча о страшных снах. Как доверчиво спрашивала совета о самых важных детских делах. А позже просила поиграть с ней в куклы, заботливо привезённые отцом из-за границы. Как умоляла рассказать сказку про леших да водяных, пока её глаза не слипались. И как требовала: "Мишутка, карауль, пока не усну!" И он караулил. Каждую ночь. Седые усы его шевелились от умиления – вот она, его девочка, уже большая, сильная колдунья, но в этом объятии снова стала той самой рыжей пташкой, нуждающейся в защите старого домового. И он был счастлив. — Пойду я погляжу, как там наш младшенький, — неохотно выкоробкался Мишутка из тёплых объятий Марии. Его голос прозвучал заботливо, но с оттенком деловой спешки. — А ты смотри мне! — он внезапно обернулся, ткнув крохотным пальцем ей в грудь, и его тон стал железным, не терпящим возражений: — Слёз шо б не лила! Приду – проверю! — Не буду, — слабо улыбнулась Маша, и в её улыбке сквозила и благодарность, и усталость, и тёплая грусть. Она кивнула. И едва слово слетело с её губ, как Мишутка – хлоп! – исчез. Не растворился, не растаял – просто испарился в воздухе, словно его и не было здесь никогда, оставив лишь лёгкий запах старого дерева и пыли.       Мария медленно поднялась с прохладного кафельного пола ванной. Странное спокойствие наполнило её. Она была уверена: Саша под защитой. А что до Реддла… Пусть строит свои козни. Пусть думает, что сможет использовать её в своих тёмных, неизвестных целях. Но пусть знает: она никогда не преклонит колени перед этим жалким мальчишкой, играющим в повелителя тьмы. И Родину свою – никогда, ни за какие коврижки, не продаст. Эта мысль горела в ней, как тлеющий уголёк – тихий, но неугасимый.       С этим твёрдым убеждением в сердце она вышла из ванной и зашла в спальню. Виолетта сидела на кровати, её взгляд, полный искреннего беспокойства, тут же устремился на бледное лицо соседки. — С тобой всё хорошо? — тревожно прошептала она. — Ты выглядишь… будто привидение повстречала.       Мария натянула лёгкую успокаивающую улыбку, стараясь, чтобы она дошла до глаз. — Всё нормально, Виолетта, спасибо. Просто… нервы, наверное. — Может, тебя проводить к целителю? — настоятельно предложила Виолетта, вставая. — Мне очень не нравится твоя бледность. Серьёзно. — Нет-нет, не стоит, — поспешно, но мягко ответила Мария, мысленно возводя стену между собой и подругой. Делиться случившимся – даже с доброй Виолеттой – было немыслимо. — Скорее всего, съела что-то не то за обедом. Не волнуйся, правда. Виолетта сомнительно сморщила нос, но сдалась. — Хорошо… — вздохнула она. — Но если станет хоть чуточку хуже – немедленно меня буди! Договорились? — Договорились, — кивнула Мария, и в этот раз её улыбка стала чуть теплее, искреннее.       Быстро схватив свою ночную сорочку, она вновь скользнула в ванную комнату и захлопнула за собой дверь. Тихий щелчок замка прозвучал как последний заслон между ней и тревожным миром Хогвартса, где в тёмных коридорах бродили загадки, а в сердцах некоторых учеников зрели опасные планы. На эту ночь битва была окончена.

***

      Тихий хлопок, едва слышный над мерным дыханием спящих, раздался в прохладной, освещенной зеленоватым светом комнате факультета Слизерин. Здесь, среди каменных стен и резных балдахинов, мирно спал Александр Константинович Жданов, ученик третьего курса Хогвартса, не подозревая о ночном визите.       Мишутка, появился у ног кровати, мгновенно оценил обстановку. Его мохнатые брови сердито сдвинулись. Быстро, как тень, он взобрался по одеялу, потом на грудь спящего мальчика и принялся неистово топтаться и давить своими крохотными лапками что есть мочи. — Ух! Просыпайся, соня царская! Просыпайся же! — бубнил он сквозь усы.       Александр вздрогнул, фыркнул и вскинулся на кровати, мгновенно схватив в охапку суетливого домового. — Мишутка?! — прохрипел он, сонно протирая глаза. Ловко усадив мохнатого старичка на подушку рядом, юный волшебник уставился на него сквозь слипающиеся веки: — Что случилось? Ты тут как чёрт из табакерки появился! Маша в порядке?       Мишутка заёрзал, его глазки-бусинки забегали по сторонам, проверяя, не разбудили ли соседей. — Шшш-ш! Тише, оглашенный! — прошипел он, наклоняясь так близко, что усы щекотали ухо Саши. — Пришёл за тобой приглядеть, дитятко... Ой, горюшко-то какое! Феодосия Семёновна, бабушка ваша светлая, думала – отправит вас сюда, учеба, безопасность... Ан вон оно как выходит! — Он безнадежно махнул лапкой.       Ледяная струйка страха пробежала по спине Александра. Сон как рукой сняло. — Что?! — вырвалось у него громче, чем хотелось. Он понизил голос до шёпота: — Что случилось? С Машей что-то? Говори! — Да если бы только с ней, детки мои, если бы только с ней! — Мишутка заломил лапки. — Со всеми вами беда ходит! — Мишутка! — Саша схватил домового за плечико, заглядывая в его испуганные глаза. — Перестань крутиться! Скажи прямо: что за напасть?       Старичок тяжко вздохнул, и на его морщинистом лице отразилась вся горечь мира. — Знаешь этого... колдунишку? — начал он, и голос его стал шипящим, полным отвращения. — Рожа слащавая, улыбается всем, а сам... сам-то гнилой насквозь! Сердцевиной чёрный!       Александр почувствовал, как холодеет внутри. — Ты имеешь в виду Тома Реддла? — прошептал он, и имя словно обожгло язык. — Ага! — Мишутка яростно кивнул, его бородка тряслась. — Чёрненький волосок, глазищи тёмные-претёмные, бездонные... Тьма из них так и прёт! Он самый! — Что с Машей? — Мишутка был рядом! А теперь пришёл за тобой присмотреть, мальчик мой золотой. Как ты тут? — Он оглядел комнату с подозрением. — Никто не обижает? А? Скажи правду! А то я им покажу, где раки зимуют! Всю спальню в пыль обращу! — Он грозно сжал крохотные кулачки. — Никто, Мишутка, честное слово, — Саша поспешно успокоил домового, хотя внутри всё сжалось. — Пока никто. Только...Том. Он пытается заговаривать. Пока получается увиливать... — Вот и правильно, дитятко! — Мишутка облегчённо выдохнул, но тут же снова стал серьёзен, его взгляд стал пронзительным, как шило. Он схватил Сашу за палец своей цепкой лапкой. — Слушай старого: если не получится увильнуть – беги! Слышишь? Беги, куда глаза глядят! Не оглядывайся! Ни на секунду! Понял меня? — Его шёпот был жёстким, как кремень, и в нём не было места сомнениям.       Прежде чем Александр успел кивнуть, Мишутка – хлоп! – исчез, оставив лишь запах древесной пыли, чувство леденящей тревоги и жёсткий приказ, отдающийся эхом в тишине слизеринской спальни: "Беги! Не оглядывайся!".       Подумав над наказом домового, Александр тихо кивнул – скорее своим тревожным мыслям, чем исчезнувшему старичку. Осторожно улегся обратно в постель, стараясь не скрипеть пружинами. Холодок простыни успокаивал. "Утро вечера мудренее..." — эхо бабушкиных слов, теплых и умудренных опытом, обволокло его, как мягкое одеяло. Да, завтра голова будет яснее, и он придумает, как быть осторожнее, как избегать Реддла.       Он закрыл глаза, втягивая прохладный воздух спальни Слизерина. Сон звал обратно. Но сквозь набегающую дрему, как острый шип, пробилась одна кристально ясная мысль, твердая и незыблемая, как скала: если Реддл посмеет хоть пальцем тронуть Машу, хоть тень обиды на неё навести, он, Александр Жданов, этого никогда не простит. Не простит и не забудет.       В темноте под балдахином его рука непроизвольно сжалась в кулак. Он будет биться. Будет драться. До последнего вздоха, до последней искры магии в жилах. Как учил старый вояка, профессор Жуковский на уроках "Обороны" : «В схватке с Тьмой, Жданов, главное – не дать сломить дух. Бейся так, чтобы враг запомнил не только твои заклятья, но и твою ярость». Этой ярости – холодной, славянской, неугасимой – у Саши хватит сполна. Реддл ещё не знал, с кем связался. Но узнает.       И с этой бесшумной клятвой, горящей в груди ярче любого факела Хогвартса, Александр погрузился в тревожный сон, готовясь к завтрашнему дню и всем битвам.

***

      Но Мишутка решил не останавливаться на этом. Жгучая тревога за детей гнала его сквозь тёмные, безмолвные коридоры Хогвартса. Он бесшумно скользил, как призрак, выискивая того самого волшебника, что посмел замыслить недоброе против его кровиночек. И вот, после долгих блужданий в зыбком свете факелов, он его нашёл.       Том Реддл в это время размеренно шагал в сторону гостиной Слизерина. Обязанности старосты были выполнены с безупречной точностью: каждый этаж проверен, все нарушители комендантского часа учтены. В голове чётко выстраивались планы: собрание в гостиной, где его верные сторонники уже должны ждать в полном составе; обсуждение будущих "уроков", новых путей влияния...       Но его безупречный график дал сбой. На пути, словно нелепая, но упрямая преграда, возник Дамблдор. Надоедливый профессор, вечно появляющийся не вовремя, стоял прямо у змеиного входа в слизеринское логово. Одетый, как всегда, в свою нелепую пёструю мантию с абсурдными узорами, он казался особенно неуместным в мраке подземелья. — Добрый вечер, профессор, — голос Тома был гладким, как шёлк, но в глубине глаз тлел холодный уголёк раздражения. — Или, точнее, доброй ночи. — Да, Том, согласен, ночь уже вступила в свои права, — ответил Дамблдор с той самой мягкой, всепонимающей улыбкой, что за годы учебы стала для Тома символом притворства. — Как прошел первый день учебы? Все ли хорошо? — Его голос звучал искренне, но Том знал эту гнилую душенку старика насквозь. — Все в порядке, профессор, день прошел... продуктивно, — отвечал Реддл, вежливость в голосе - броня. — Но вряд ли вы спустились в наши подземелья лишь для вечерних любезностей? — Вопрос прозвучал легким уколом. — Проницателен, как всегда, — Дамблдор слегка склонил голову, очки сверкнули в полумраке. — Я хотел поинтересоваться нашими новыми учениками. Ждановы. Александр, как я помню, на твоем факультете? Как он адаптируется? — Александр... производит впечатление смышлёного юноши, — отчеканил Том, подбирая безопасные слова. — С Марией удалось лишь кратко пообщаться перед первым уроком. Это всё, что вас интересовало? — Его тон мягко, но неумолимо подталкивал к завершению разговора. — О, Том, я не хотел бы тебя обременять, — воскликнул Дамблдор с показной заботой. — У тебя и без того полно забот: учёба, обязанности старосты... Но будь добр, не мог бы ты просто... присматривать за нашими новыми учащимися? Деликатно. Они так далеко от дома... — Конечно, профессор, — тут же согласился Том, мысленно отметив эту просьбу как удобную ширму. — Это всё? — Он позволил лёгкой усталости окрасить голос. — Сегодняшний день выдался весьма насыщенным. Позволите удалиться? — Конечно, мой мальчик, конечно, — Дамблдор отступил в сторону. Его взгляд, казалось, задержался на Томе на мгновение дольше необходимого. — Доброй ночи.       Он повернулся и направился к лестнице. Его пестрая мантия колыхалась, а мысли, несомненно, были заняты сложными узорами будущего, известными лишь ему одному. — До свидания, профессор, — выдавил Том, стараясь выжать из этих слов как можно меньше яда, но злоба все равно просочилась сквозь щели вежливости. Он резко развернулся, бросив пароль змее на каменной стене.       Дверь бесшумно открылась, и он шагнул в изумрудный полумрак гостиной Слизерина. И ни единым чувством, ни единым взглядом не уловил он крошечную тень, прильнувшую к каменному косяку, и не почувствовал легкого дуновения, пахнущего старой древесиной и пылью веков, которое проскользнуло в щель за ним, прежде чем дверь бесшумно захлопнулась. Мишутка был внутри.       Притаившись в густых тенях за тяжелым гобеленом, Мишутка сканировал собравшихся слизеринцев. Его бусинки-глаза метались от одного надменного лица к другому, а мохнатая мордочка кривилась в немом презрении. «Тьфу ты! — мысленно плюнул он. — Один краше другого... Надутые индюки!» Взгляд его задержался на Реддле, который с холодным достоинством занял центральное место. «Ну, этот молоденький... Не такой уж и страшный, как пугали. Опыта-то – кот наплакал. И тьма в нём...» Мишутка передернулся, сравнивая ощущения. «Да не чета тому старикашке в пёстрых тряпках! Вот где настоящая пропасть. !» Образ Дамблдора всплыл перед ним, и домовой почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. «У того... у того душонка по самую маковку в смердящей гнили! И как земля-то его носит? Как дышит он, когда вокруг...» Мишутка насторожил уши, будто прислушиваясь к незримому. «Когда вокруг него покойники шелестят да кружат, словно вороньё над падалью? Чует сердце домовое – смерть за ним тянется по пятам, как болотный шлейф!»       Тень Мишутки за гобеленом замерла. В гостиной Слизерина воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском камина. — Друзья, — голос Тома, тихий и скользкий, как змея по камню, разрезал тишину. Он медленно обвел взглядом собравшихся – избранный круг шестых и седьмых курсов. — Сегодня мы отложим новые заклинания. Поговорим о... насущном. — Пауза повисла, тяжелая и значимая. — Кто-нибудь общался с Александром Ждановым? Замечал что-то... необычное? Любую мелочь.       Тишина. Даже дышать боялись. И вдруг: — Мой троюродный брат Альфард живет с ним в одной комнате! — выпалил Орион Блэк, юное лицо пылало от важности. Его присутствие здесь, среди старших, было исключением, подарком Реддла. — Завтра же выспрошу его мнение о Жданове! Всё узнаю!       Том едва заметно кивнул, взгляд скользнул по Ориону, как по полезному инструменту. — Хорошо, Орион. Мы на тебя надеемсь. — Затем его глаза, холодные и оценивающие, переметнулись на остальных. — А что же удалось узнать мне сегодня... — Он внезапно вздохнул, и этот звук был полон искусственного разочарования, как елей, пролитый на рану. — ...меня расстраивает. — Взгляд его остановился на бледном блондине. — Абраксас? Может, ты расскажешь?       Абраксас Малфой побледнел еще сильнее. — Что именно, Том? — прошептал он, губы его едва шевелились. Он уже чувствовал холодный, ползучий страх. Он знал, что натворил, и готовился к удару. — Я, кажется, ещё вчера предупредил: обращаться со Ждановыми вежливо.       Том медленно поднялся с кресла. — И утром, помнится, напомнил всем. А тебе... — Он сделал шаг, ещё один. Вдруг оказался вплотную перед Малфоем, возвышаясь над ним, заслоняя свет камина. — ...тебе лично – дважды. — Голос Тома упал до опасного шёпота, насыщенного шипящими согласными. — Что было непонятно в моих словах, Абраксас? — Он наклонился так близко, что Малфой почувствовал его дыхание на своём лице. — Она... она сама меня спровоцировала! — выдавил Абраксас, отчаянно ища оправдание, заранее зная его тщетность. — Да неужели? — Том изящно изогнул бровь. — И каким же чудом? — Его тон был сладок, как яд, и он прекрасно знал правду. — Она... готова была броситься на меня без палочки, Том! — зашептал Малфой, глаза бегали. — Понимаешь? Защитить какого-то... грязнокровку с Пуффендуя! Совсем обезумела! — Так какого же Мерлина ты полез к первокурснику, Абраксас? — Том выпрямился, его голос стал резким, как удар хлыста. — Если тебе действительно нечем заняться... — Он сделал паузу, наслаждаясь страхом в глазах Малфоя. — ...вот тебе задание: узнать всё, что возможно, о Ждановых, особенно о старшей. Ясно? — Последнее слово прозвучало как пригвождение. — Я понял, Том. — Облегчение, сладкое и липкое, промелькнуло на лице Абраксаса. Он избежал немедленной расплаты! Именно эту мысль – мимолетную, глупую надежду – Том прочел в его глазах, как открытую книгу. — Но запомни... — Том наклонился снова, его шепот стал ледяным, пронизывающим до костей. — В следующий раз так легко не отделаешься. — Он видел, как Абраксас непроизвольно сглотнул. — Думаю, ты помнишь, что случается с провинившимися? — Вопрос повис в воздухе, тяжелый и риторический.       Абраксас кивнул едва заметно. О да, он помнил. Лучше, чем кто-либо в этой комнате. Вспышки боли, унизительные последствия его ошибок, которые приходилось расхлёбывать... Реддл никогда не забывал и не прощал по-настоящему. "Задание" было не спасением, а лишь отсрочкой, и цена за провал будет куда страшнее. Холодный пот выступил у него на спине под роскошной мантией.       Том отступил от Малфоя, его лицо снова стало непроницаемой маской. Он медленно вернулся к своему креслу, поглаживая ручку, как змею. В гостиной повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь учащённым дыханием Абраксаса. — А теперь продолжим, — голос Тома зазвучал ровно, но в нём появилась новая, опасная нота. — Сегодня одна из соседок Марии Ждановой сообщила мне крайне любопытную деталь. — Его глаза, тёмные и бездонные, внезапно вспыхнули холодным, хищным интересом. — Оказывается... — Он сделал паузу, давая каждому слову утонуть в сознании слушателей. — ...наша новая студентка с Когтеврана владеет без палочковой магией. Достаточно уверенно, судя по всему.       В гостиной пронёсся шёпот изумления и страха. Без палочковая магия – редкость, сила, не вписывающаяся в их привычные рамки. — Поэтому, — Том поднял руку, мгновенно усмиряя ропот, — впредь советую быть предельно наблюдательными в её присутствии и крайне осмотрительными. — Его взгляд скользнул по лицам, впитывая реакцию. — Параллельно с этим... — Он повернулся к Ориону, потом к Абраксасу. — Необходимо выяснить: владеет ли Александр подобным искусством? И если да... то насколько он силен. — Губы Тома растянулись в тонкой, безрадостной улыбке. — Как я полагаю, вы все догадываетесь... сильные союзники в грядущих переменах нам необходимы.       За гобеленом Мишутка скалился в темноте, его мохнатые усы шевелились от злорадства. «Ага, обязательно узнаешь, мальчишка красивенький!» – мысленно язвил он, наблюдая за Реддлом. «Обязательно! Да так узнаешь, что потом по ночам вздрагивать будешь!» – В его крохотном сердце горела уверенность. И, как впоследствии покажет время, старый домовой окажется прав. — Что ж, — Том поднялся. Его фигура в полумраке казалась выше и значительнее. — Еще раз напоминаю всем: Ждановы — потенциальные союзники. Относитесь к ним с соответствующим уважением. — Его голос, тихий, но невероятно четкий, резал тишину. Он медленно провел ледяным взглядом по каждому лицу, впитывая страх и покорность. — Все запомнили? — Вопрос не требовал ответа, это был приказ, высеченный в камне. На миг его черты смягчились, губы растянулись в театральной, безжизненной улыбке. — На сегодня всё, друзья. Следующее собрание – в субботу, в Выручай-комнате. — Он легко махнул рукой, словно отпуская стаю послушных псов. Взгляд его остановился на Малфое. — А тебя, Абраксас... — улыбка стала тоньше, опаснее, — я жду ровно через неделю. С информацией. Последнее слово прозвучало как приговор. — Конечно, Том, — поспешно, почти захлебываясь, выдохнул Малфой, чувствуя, как холодный узел затягивается у него в желудке.       Том первым встал со своего трона-кресла. Это был сигнал. Как марионетки, дернутые за нитки, поднялись и остальные слизеринцы. Шелест мантий, приглушенные шаги – гостиная начала пустеть. Они расходились молча, торопливо, унося с собой приказы и страх.       И только один человек не двинулся с места: Рейналф Лейстрейндж. Он сидел неподвижно в своем глубоком кресле у потухающего камина, пальцы сложены домиком у подбородка. Его пронзительные глаза, скрытые полутьмой, неотрывно следили за Реддлом. Он ждал, пока последний ученик не скроется за дверью, и они останутся наедине в этом изумрудном полумраке. — Долго мы ещё будем терпеть этого Малфоя? — прошипел он, и в шипении слышалось давнее, глухое раздражение. — Его высокомерие, его глупость... они уже всем костью в горле стоят!       Том устало провёл рукой по лицу, тень утомления мелькнула в его обычно бесстрастных глазах. Он опустился в кресло напротив Лейстрейнджа. — Пока он – удобный инструмент, Рейналф. Канал к связям его отца, источник, который может добыть информацию, — его голос звучал плоским, лишённым эмоций. — Ты хотел о чём-то конкретном поговорить?       Рейналф наклонился вперёд, его взгляд стал острее. — Да. Эта "соседка"... что доложила тебе о Ждановой? Кто она?       Том усмехнулся, коротко и беззвучно. В уголке его рта дрогнуло что-то похожее на презрение. — Влюблённая дурочка. Каролина Кох, — он махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Наябедничала из ревности или глупости. Но... — его глаза сузились, в них мелькнул холодный расчёт, — её инфантильную влюблённость можно обратить в нашу пользу. Сделать её глазами и ушами в Когтевране. — Что ж, — кивнул Рейналф, его тон стал деловитым, — передам нашим, чтобы не трогали её. Пока. — Он сделал паузу, изучая Тома. — А сама Жданова?.. — Вопрос повис в воздухе, нарочито небрежный.       Том замер. На его лице на мгновение мелькнула острая, ядовитая гримаса. — Наглая идиотка, — выдавил он, отчеканивая каждый слог, словно лезвием. — Слепая, не видящая истинного величия у себя под носом. Осмеливается отказывать мне! — Он резко вскинул бровь: — К чему вопрос?       Рейналф позволил себе едва заметную, ехидную ухмылку. — Личико у нее ничего так, если приглядеться. А глазки-то... — он прищурился, будто вспоминая, — ярко-зеленые. Заметные.       Том резко встал. Его движения были резкими, и в каждом жесте сквозила сдержанная ярость. — К чему ты клонишь, Рейналф? — Голос его упал до опасного шепота. — Говори прямо. Сейчас же!       Лейстрейндж не отводил взгляда. В его глазах светился странный, почти научный интерес. — К тому, что она первая женщина — произнес он медленно, подбирая слова, — из-за кого твоя безупречная маска идеального ученика трещит по швам, Том. Вот к чему. — Он откинулся в кресло, принимая вызывающую позу. — Она выводит тебя. И за этим занятно наблюдать.       Он лишь холодно усмехнулся, его взгляд оставался аналитичным и бесстрастным. — Такие, как Жданова, не лягут под кого бы то ни было, Том, — отчеканил он. — Особенно не под наши идеи. Она не из тех, кого можно сломить грубой силой или угрозами. — Он слегка наклонил голову, его голос стал тише, но жёстче: — Советую всё же попробовать говорить с ней на равных. Возможно, это единственный способ добиться хоть чего-то.       Том замер. Ярость в его глазах сменилась ледяным, расчётливым блеском. Маска идеального ученика мгновенно вернулась на место. Уголки губ дрогнули в подобии улыбки. — Как раз завтра и начну, — произнёс он гладко, почти легко. — Дамблдор лично поручил мне присматривать за новыми учащимися. — Он подчеркнул слово "поручил", и в его тоне сквозила тонкая ирония. — Так что у меня будет всё необходимое время, чтобы познакомиться поближе. На самых равных условиях, разумеется. —Последняя фраза прозвучала как скрытая угроза, обёрнутая в шёлк вежливости. — Конечно, Том, — отозвался Рейналф, его взгляд скользнул к изящным наручным часам. Стрелки неумолимо перевалили за полночь. — Пора. Засиделись мы с тобой основательно. — В его голосе звучала легкая усталость, но глаза по-прежнему были острыми.       Том молча кивнул. Легким, элегантным взмахом палочки он погасил последние тлеющие угольки в камине. Изумрудный полумрак гостиной Слизерина сгустился, стал почти непроглядным. Он развернулся и двинулся следом за Лейстрейнджем в сторону спален, его темная фигура бесшумно скользила по камню.       И ни он, ни Рейналф не заметили крошечную тень, притаившуюся в нише за статуей. Мишутка. Его бусинки-глаза неотрывно следили за Реддлом, провожая его мрачным, неодобрительным взглядом, пока тот не скрылся за дверью в спальный коридор. Только тогда домовой позволил себе тихое, одобрительное ворчание. «А дружок-то его... Рейналф... — размышлял Мишутка, — не дурак. Смышленый чертёнок. Чует, как надо жить, подле тёмных-то ходить... Осторожненько, с головой».       С тихим, едва уловимым хлопком, похожим на лопнувший мыльный пузырь, Мишутка растворился в темноте. Не растаял – просто исчез, как будто его и не было. Он спешил. Спешил обратно в башню Когтеврана, в теплый уголок у кровати своей хозяйки. Утро не за горами, а ему нужно было успеть. Успеть рассказать Машеньке всё – каждое ядовитое слово, каждый скользкий план, что он подслушал в эту долгую, тревожную ночь. Его дети должны знать, с какими змеями им предстоит иметь дело.

***

      А в это время в высоком кабинете, залитом трепещущим светом одинокой свечи, сидел Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор – не мудрый наставник, а расчетливый стратег. Его длинные пальцы барабанили по полированной столешнице, а взгляд за очками в форме полумесяца был лишен привычной теплоты – холодный, как ледник. Предмет размышлений был ясен: Ждановы. Насколько они полезны? И главное – насколько оправдано позволять им продолжать дышать?       Досье из Когтеврана лежало перед ним. Оба несомненно талантливы. Сила магии, была впечатляющей. «Неплохой потенциал, — мысленно отметил он, — как сырье... или как пешки».       Но вот старшая... Мария. Его губы искривились в легкой гримасе отвращения. Список её «проделок», предоставленный Диппетом, был красноречив. Именно сегодня истеричная особа профессор Спикл ворвалась в учительскую с визгливой тирадой, которую не могла прекратить до самого вечера. Дамблдор вспомнил её истеричный визг: «Эта русская... эта коммунистка! Осмелилась на моём уроке затеять политическую дискуссию! Это же неслыханно! Непозволительно для девушки, претендующей на звание благородной волшебницы!»       «Коммунистка...» Слова отдавались в тишине кабинета, как осквернение. Дамблдор сжал перо так, что костяшки пальцев побелели. Эти идеи... опасные, разрушительные, подрывающие саму основу устоявшегося мира, его мира, где статус, кровь и тайное знание определяли всё, где такие, как он, держали нити. Девчонка, осмелившаяся нести эту заразу в стены его Хогвартса...       «Полезны ли они? — мысленно переспросил он себя, глядя на пламя свечи, пожирающее воск. — Александр... возможно. Молод, податлив, его можно... направить. Отучить от вредных идей сестры. Но она...»       Образ Марии Ждановой встал перед ним: не робкая ученица, а человек с горящими глазами, оспаривающий незыблемое. «Стоит ли ей давать эту жизнь?» Вопрос висел в воздухе, тяжелый и многозначительный. Не вопрос милосердия, а вопрос целесообразности и контроля. Перо в его руке замерло над чистым листом пергамента, готовое вынести приговор. В глазах же, лишенных всякого тепла, мерцал холодный, расчетливый огонь. Огонь человека, привыкшего взвешивать судьбы на своих весах власти.       Он отложил перо. Решение созрело – неспешное, как движение ледника. «Отложим до завтрашнего утра», — прозвучало в его сознании, но не от усталости, а от холодного расчёта. Утро принесёт новые данные. Первое занятие – шестой курс Когтеврана и Слизерина. Мария Жданова будет в его кабинете как и Том Реддл.       Тень усмешки тронула его губы. Идеальная лаборатория. Он увидит её в действии. Увидит этот бунтарский огонь в глазах, эту опасную убеждённость — собственными глазами, без истеричных пересказов Спикл. Он изучит её, как учёный изучает опасный, но любопытный штамм под стеклом, как хищник оценивает резвость добычи.       «И тогда, — мысль его была твёрда и безжалостна, как удар топора, — тогда я решу». Решу окончательно: полезный инструмент или угроза, которую следует нейтрализовать у истоков? Судьба Ждановых висела на волоске, и нить держали эти длинные, бесстрастные пальцы. Завтрашний урок был не просто занятием — это был тест, испытание на право дышать дальше в стенах его Хогвартса.       Он погасил свечу одним щелчком пальцев. Кабинет погрузился во тьму, густую и безмолвную, как его собственные намерения. В этой тьме зрело решение, ждавшее лишь завтрашних доказательств.