Глава 10

      Ничего. Совсем ничего. В этой огромной, душной, чертовски знакомой библиотеке, где он знал каждый поскрипывающий половик, каждый потайной уголок за шкафами, каждую пыльную полку от подвала до галерки, не нашлось ничего нужного.       С громким, злым хлопком, от которого взметнулось облачко вековой пыли, Том швырнул последнюю книгу на стол. Его обычно безупречное лицо исказилось в злобной гримасе, сведя холодные черты в уродливую маску разочарования и ярости. Полночь. Шесть часов бесплодных поисков. Шесть часов, вычеркнутых из жизни.       Итог – ноль.       Сначала он шел по следу магии – только слепой идиот не почувствовал бы ауру тех проклятых шпилек! Но тупик. Провал.       Потом – пыльные фолианты о волшебных родах Российской Империи. Разваливающийся на пергаментные лоскуты том с гербами и родословными. Результат? Пустота. Будто Ждановых вовсе не существовало в магических кругах Империи. Значит – простолюдины? Но артефакт такой силы? Такая тонкость работы? Не верю! Бедняк не смог бы даже прикоснуться к подобному!       Единственная зацепка - жалкий клочок бумаги, выпавший из ветхой газеты. Андрей Жданов. Высокая партийная должность в СССР. Но зачем тогда отправлять детей сюда, в самый ад войны? Бессмыслица. Хотя отбрасывать партийную шишку рано. Досье от Малфоя должно пролить свет. Должно...       Последняя надежда – древний, пахнущий плесенью и глупостью фолиант «Значение растений. Латынь». Старое пособие по домоводству для невежественных хозяек. И снова – ноль. Какое-то бредовое упоминание о «самовлюбленности и эгоизме». Перелицованные банальности из мифов Древней Греции! Он читал это в детдоме!       Том резко встал, стул с визгом отъехал назад. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Тишина библиотеки вдруг стала давящей, насмешливой. Стеллажи с тысячами книг казались стеной, сознательно скрывающей от него правду. Жданова. Её семья. Эти чертовы шпильки. Всё это было призраком, тенью, ускользающей, как дым. И впервые за долгие годы Том Марволо Реддл почувствовал вкус беспомощности: горький, унизительный, невыносимый. Он ненавидел его и ненавидел её вдвойне.       «Если уж в этих проклятых архивах не нашлось ни единого упоминания, придется одолжить книги у Малфоя или Рейналфа из их личных библиотек. Уж там-то наверняка завалялось что-нибудь полезное, особенно в легендарной библиотеке Малфоев, о чьих несметных сокровищах знаний и темных тайнах ходят самые жуткие слухи. Клянусь магией, если потребуется, с наслаждением растерзаю обоих этих Ждановых в клочья, лишь бы столь ценная добыча не ускользнула!» Мысль о предстоящей охоте вызвала на его губах холодную, змеиную усмешку.       Именно в этот миг его взгляд дернулся к столу, где только что, буквально на его глазах, лежала увесистая книга о родах Российской империи и вырванный клочок газеты с заметкой про какого-то Жданова. Исчезли?! Что за идиотский фарс?! Вот же они только что лежали здесь, нагло при свете лампы! А теперь… пусто. Просто растворились в воздухе, словно их и не было вовсе! «Но как?! – Ледяная волна паники подкатила к горлу. Резко вскинув голову и впившись взглядом в густую темноту позади, он увидел лишь пустоту. В эту глухую, могильную ночь он был единственным смертным в огромной, давящей тишиной библиотеке. – Что за чертовщина?!» Холодный пот стекал по вискам.       Но как бы Том Реддл ни мнил себя непревзойденным стратегом, всегда найдется тот, кто хитрее – ведь недаром в народе говорят: на всякого мудреца довольно простоты. И сейчас невидимым теневым стражем был Мишутка, неотступно следивший за врагом все эти долгие, томительные часы, притаившись среди вековой пыли за старыми полками.                   Стоило самонадеянному мальчишке отвернуться на долю мгновения, как цепкие, проворные пальцы домового молниеносно схватили злополучную книгу и выдранный газетный листок. Ага! Там был портрет Андрея Александровича Жданова – члена Политбюро ЦК ВКП(б) с 1939 года.       Старику Мишутке тут же стало ясно, как на ладони: этот бесноватый выродок копает под его семьей, под его Ждановыми! Да еще и слепо тычется не туда, ища совсем не тех людей! Пусть сам Мишутка читать не умел, но лицо Андрея Александровича он узнал мгновенно. Сердце ёкнуло от жгучей досады: эх, вот ведь жалел теперь старый дуб, что отнекивался от уроков грамоты, когда семнадцатилетняя дочь Феодосии Семеновны, Вера Андреевна, с упрямым огоньком в глазах, терпеливо водила для него пальцем по строчкам! «Да на кой ляд мне это, – ворчал он тогда, – столько веков прожил без буковок! Да и не царское это дело для домового!» Ох, как же он ошибался! Теперь эта неграмотность могла стоить дорого.       Он ясно вспомнил, что дети его хозяев были лишь однофамильцами этому грозному магловскому партийному деятелю, но ни кровинки, ни дела общего с ним не имели. Именно на них, его беззащитных птенцов, и метил этот волшебник! Теперь-то эта неграмотность больно аукнулась. – Оменум Ревело! – властный шепот разрезал тишину. Волна магии рванулась от кончика палочки, прощупывая пространство, ища малейший след чужого присутствия, злой умысел, страх... Но волна вернулась пустой, словно ударилась о глухую стену. Ничего. Только пыль веков да холодный камень стен. Это... это было невозможно! Никто не мог так безупречно скрыться от него!       «Кто же этот умелец? Стратег? Гений?» – ядовитая мысль, как скорпион, ужалила его изнутри. Скорее слепец, которого одурачили у него под носом! Унижение подлило масла в огонь его гнева. Он заставил себя сделать медленный, глубокий вдох, пытаясь обуздать бушующую внутри бурю. Разум должен был взять верх. Кто-то здесь был. Кто-то наблюдал. Кто-то посмел. И этот кто-то заплатит. Заплатит так дорого, что сама смерть покажется ему милосердием. Его глаза, холодные и бездонные, как омут, медленно скользили по теням между стеллажами, выискивая малейшее движение, искажение света, паучью тень предателя.       Он медленно, как хищник, окидывал взглядом мрачные пролеты библиотеки, цепляясь за каждую тень, за каждую неровность в пыли...       И вот! В самом дальнем углу, за гребнем обветшалых полок, ему мельком почудились две точки. Две крохотные, ядовито-красные точки, пылавшие в темноте злобным, нечеловеческим огнем. Они смотрели на него в упор, с вызовом, с первобытной ненавистью. Ледяной укол страха и ярости пронзил его грудь.       Он едва не успел моргнуть – и точки исчезли. Растворились в черноте, как будто их и не было. Лишь пыль, тихо оседающая в лунном свете из высокого окна. И сейчас Мишутка уносил в своих цепких лапках похищенные улики и новую, опасную информацию, он уже несся сквозь потаенные щели замка. К Машеньке. Она потом расскажет Сашеньке. И эта троица – девчонка, мальчишка и древний, полуграмотный домовой – будут шептаться, строить планы, пытаться что-то придумать против него, Тома Реддла!       Но это бегство старого домового через замковые стены было лишь прелюдией. Впереди Мишутку ждало куда более коварное испытание. Ждал слащавый профессор Трансфигурации, Альбус Дамблдор. Человек, чья душа, как чувствовал старый домовой, была темнее полночной бездны, а голос – слаще и липче самого приторного леденца. Такого сладкоречивого змея под маской доброго мужичка старый Мишутка за свои долгие века еще не встречал. И встреча эта сулила лишь ледяной ужас, прикрытый улыбкой и конфетой в полосатом бумажке.       А тем временем, в ледяных стенах своего шаткого, полуразрушенного убежища, самый могущественный и опасный Темный волшебник первой половины двадцатого века, впитывал слова письма. Письмо от одного из верных родственников своего ставленника. Его пронзительные, бледные глаза скользили по строчкам, впитывая каждое слово с холодной жадностью хищника. Лишь изредка уголок его тонких губ подрагивал в едва заметной, ледяной усмешке – чаще всего при упоминании новых учеников.       Особенно его зацепил один пассаж: этот агент с почтительным уважением описывал какую-то девчонку коммунистку и писал о дружбе ее брата с чистокровным наследником древнего рода. «Такие разные... но даже чем-то похожие», – значилось в донесении. Ждановы. Имя отложилось в его остром, как бритва, уме. Что ж... Скоро он планирует с ними познакомиться поближе. Если эти юные умы проявят хоть каплю разумности, они услышат его зов. Они должны услышать.       Взгляд его, скользнув вниз, наткнулся на следующее письмо. Оно лежало на затрескавшемся столе рядом с отвратительной лимонной конфетой в полосатой обертке. Приложение от «старого друга». Гриндевальд поморщился, будто уловил запах гнили. Одним резким, брезгливым движением он швырнул мерзкую сладость куда-то в темный угол комнаты, где она затерялась среди пыли и теней.       Альбус. Бывший друг. Предатель. Тот, кто избрал путь слабых в этой долгой, кровавой игре. И теперь этот лицемер, лишь только заметив пропажу документов, способных добить его и так шаткую, трещащую по швам репутацию в волшебном мире, – осмелился просить о встрече! Его люди хорошо постарались, выкрадывая столь ценные улики. Почему же Англия продолжает упорно закрывать глаза на его "проделки"?                   «Заскорузлое, трусливое, прогнившее насквозь общество!». Мысль об этом вскипела в нем черной яростью.       Даже не удостоив письмо Дамблдора взглядом, Гриндевальд резко взмахнул длинными пальцами. Клочок пергамента вспыхнул сине-зеленым пламенем у него на ладони, превращаясь в пепел за считанные мгновения. Прах от послания бывшего лучшего друга, бывшего соратника, нынешнего главного врага, осыпался на грязный пол, став лишь горсткой праха под ногами.

***

— Машенька! Вставай, беда! — отчаянно шептал Мишутка, яростно тряся за плечи хозяйку. Мария, погруженная в сон, беспомощно отбивалась от назойливых попыток домовика разбудить. — Мишутка, ещё рассвета нет... давай позже... — простонала она, безнадежно переворачиваясь на другой бок, уткнувшись лицом в подушку. — А ну-ка быстро поднялась, баловница! Кому сказал! — зашипел Мишутка, дернув Жданову за длинную косу так, что та вскрикнула от неожиданной боли. — Потом будет поздно! Ох, как поздно! — Ай! Что там такое? — с трудом приподнимаясь на локтях, пыталась отмахнуться еще сонная Мария, протирая глаза.       Не тратя времени, Мишутка взмахнул маленькой лапкой. Над кроватью юной хозяйки вспыхнуло и зависло невидимое полотно магии, на котором мгновенно разложилось все, добытое им за долгую, тревожную ночь: старая книга, вырванный газетный листок и потертая записная книжка в темно-бордовом переплете. — Вот оно шо, Машуня! — задыхаясь от волнения, тыкал он лапкой сначала в книгу и газету. — Мальчишка-засранец под нас копает! А вот... — его голос стал тише, почти шепотом, полным леденящего ужаса, — ...а вот что прячет в столе у себя старикашка... тот, который Темнейший из всех, кто тут ходит! Читай, хозяйка, разбирай, что барин пишет интересненького!       Мария, уже окончательно проснувшись от холода страха, лихорадочно пролистала книгу о родах Империи. Ничего. Ничего нужного. И понятно: родственники – и по отцу, небогатый род, бабушка Августина – еврейка, дедушка Василий – простой плотник; и по матери – кубанские казаки, верой и правдой защищавшие южные границы Родины... Высоким светом тут и не пахло. Реддл промазал. Хотя попытка... коварная попытка, стоит отметить. Алексей Жданов, партработник? Мимо. Может, по какой-то ветхозаветной ветви родства и тянется ниточка, да тоньше паутины... Да и не волшебник он. Скорее всего – просто однофамилец. — Чье это? – схватив в руки маленькую бордовую книжку, сдавленно спросила Мария, чувствуя, как по спине ползет холодок. — Да я ж говорю! – затараторил Мишутка. – Старикашки! Тот, который уроки ведет! У кого душа черней полночной сажи! — Понятно... – кивнула Жданова, пальцы ее дрогнули. Она раскрыла книжку и ахнула.       Страницы были пусты. Безупречно, мертвенно пусты. Ни чернильной кляксы, ни единой закорючки. — Мишутка... – голос Марии сорвался на шепот. – Ты уверен, что это... что-то важное? Что там было? — Уверен-уверен! – заверещал домовой, придвигаясь вплотную к страницам и впиваясь в них глазами, полными ужаса и непонимания. – Я ж сам видел! Сидел он, старый хрыч, строчил туда как полоумный, перо скрипело! Как так-то?! — Верю, Мишутка... – Мария провела пальцем по гладкой, холодной бумаге. – Но что это значит? Это... заклятие сокрытия? Или чернила... заморские, невидимые? — Не знаю, дети мои... Не знаю... — простонал старый домовой. Его фигурка вдруг ссутулилась, выглядела потерянно и древне. — Но что темный он... до самой макушки... до косточек... — Он поднял на Марию свои круглые, полные недетской мудрости и страха глаза. — Это я тебе как домовик клянусь. Зуб даю. Тьма от него так и прет. — Ладно, — Мария сжала виски, пытаясь собрать мысли в кучку. — Разберем все по деталям. Штука слишком важная, коль текст так спрятан... Личный дневник? — Она фыркнула. — Отпадает. Темные редко изливают душу на бумаге - слишком опасно. Расписывает планы для власти? Но зачем? Война и так полыхает по всему миру, где только можно. Что волшебники, что маглы воюют за власть.— Она замолчала, глаза вдруг сверкнули догадкой. — А если сделать копию? Интересно, сохранится ли скрытый текст на копии? — Дай-ка я попробую! — перебил Мишутка, вырывая книгу из рук Марии. — Сила-то домового древнее ваших кодунов, Машуня! Могущественнее! — Он вскинул лапки, готовясь к заклинанию.       И в тот же миг случилось. Из потертого бордового переплета рвануло нечто. Черное, вязкое как смола, неуловимое для человеческого глаза, но мерзко ощутимое кожей. Оно вытянулось к Мишутке щупальцевидными сгустками тьмы, холодным сквозняком смерти повеяло в комнате. — Маша! — завопил домовой, отпрыгивая и чувствуя, как ледяные щупальца пытаются схватить его сущность. — Молитву! Читай, быстро! Голос Марии, сначала дрожащий, но набирающий силу, разорвал леденящую тишину: — Отче наш, Иже еси на небесех...       Существо зашипело, как раскаленное железо в воде, но не отступило. Оно свивалось вокруг Мишутки, который, стиснув зубы и сверкая глазами от ярости и страха, отчаянно боролся с темной хваткой, не намеренный сдаваться.       И тут...       Серебряный крестик на цепочке у Марии – крохотный, потемневший от времени, – вдруг вспыхнул едва уловимым, теплым светом. Словно маленькое солнышко в кромешной тьме. Этого хватило.       Нечисть взвыла – пронзительно, нечеловечески, звук, который слышал только Мишутка, разрывающий душу. Щупальца дрогнули, заколебались. Словно ошпаренная, тварь стала стремительно сжиматься, отползая обратно в зловещую книжонку, оставляя за собой шлейф ледяного ужаса и запах горелой плоти.       Тишина.       Мишутка тяжело дышал, вытирая лапкой ледяной пот со лба. Мария стояла бледная, еще не веря, что кошмар отступил. И перед ними на кровати лежали уже две записные книжки в бордовом переплете. Оригинал и безупречная копия, созданная древней силой домового в самый разгар схватки с тьмой. — Ну вот и готово, дитятко, — пробормотал Мишутка, брезгливо морщась и осторожно беря зловещий оригинал в свои маленькие, цепкие ручки. — А эту гадость... пойду-ка я обратно подложу, пока темный старикан не хватился. — Словно держал живую гадюку. — Мишутка, ты - просто чудо! Самый лучший! — восторженно воскликнула Мария, уже лихорадочно хватая драгоценную копию. Надежда яркой искрой вспыхнула в ее глазах. Утром к Саше! Он наверняка придумает какое-нибудь хитроумное зелье, чтобы проявить эти проклятые заморские чернила! А если и нет... Они вдвоем обязательно что-нибудь придумают! Они же команда!       Сердце ее билось в такт этой новой, опасной надежде. Но Мария Жданова даже представить не могла, что помощь и союзников в этой темной игре ей суждено будет найти совсем не там, где она ожидала: среди тех, кого она считала своими недругами, за кем следила с подозрением. Лишь время покажет, останутся ли они союзниками перед лицом общей, нависшей тьмы, или же каждый выберет путь своих амбиций, разорвав хрупкие нити неожиданного доверия.

***

      Субботнее утро в Хогвартсе встретило Марию привычным хаосом: визгливые младшекурсники носились по коридорам, а озабоченные семикурсники, с лицами, как перед казнью, уже штурмовали стопки книг, готовясь к роковым выпускным экзаменам. Лавируя между учениками, словно между подводными рифами, она с трудом вырвалась в относительно свободный коридор. Под пиджаком, во внутреннем кармане, словно раскаленный уголь, жгла копия злополучной книжки Дамблдора.       Спуститься в подземелья? Или надеяться на удачу, что судьба смилостивится и она вот-вот наткнется на Сашу? Но уповать на фортуну сегодня было смерти подобно. С гордо поднятым подбородком, скрывающим трепет внутри, Мария развернулась к мрачной каменной лестнице, ведущей вниз... — Жданова! Что это за безобразие?! – внезапно пронзил тишину писклявый, как нож по стеклу, голос профессора Спикл прямо у нее за спиной. Мария вздрогнула, сердце бешено стукнуло о ребра. Пальцы инстинктивно сжали скрытый в кармане переплет. Она медленно обернулась, искусно изобразив на лице вежливое недоумение. — Доброе утро, профессор, — ровным, хотя и чуть напряженным тоном произнесла она. — Что именно вызывает ваше беспокойство в моем внешнем виде? — Искренне не понимала.       « Что не так застегнула? Шпильками плохо закрепила волосы? Кто знает, что взбредет в голову этой неадекватной старухе?» — Что именно?! – запыхалась Спикл, багровея на глазах. Ее бегающий взгляд метнулся куда-то за спину Марии, ища поддержки. — Том, милый мальчик! Подскажи-ка этой юной особе, что не так с ее нарядом!       Как тень из мрака, возник Том Реддл. Его губы изогнулись в едва уловимой, ядовитой усмешке. Взгляд скользнул по Марии с холодным любопытством хищника, оценивая ее обычные брюки. — Брюки, профессор, — произнес он мягко, сладко, капля за каплей вливая яд, — весьма неподобающий элемент одежды для юной леди. — Его глаза встретились с Марииными, и в них вспыхнул злобный триумф. — Но, быть может, стоит проявить снисходительность к мисс Ждановой? Влияние ее… варварской родины, не чтящей историю, культуру и даже базовый этикет, не могло не сказаться на ее… — он сделал выразительную паузу, — …внешнем виде. Думаю, лишь ваша мудрость и терпение, профессор, способны исправить столь вопиющий ужас. Надежда, — он склонил голову с показным почтением, — только на вас.       Ярость, острая и жгучая, ударила Марии в виски. Щеки горели. Этот гад… — Ох, Том, милый, — залепетала Спикл, вдруг зарумянившись от неожиданного комплимента и лести. — Я уже, право, не та юная фея, чтобы тратить силы на… перевоспитание… — Но, подумав, ее взгляд вновь стал критически-придирчивым, оценивающим Марию как бракованный товар. — Хотя… Может, все же стоит попытаться? Может, хоть капельку цивилизованности в нее вложить удастся? — Она уже мысленно прикидывала, с чего начать этот «фронт работ». — О, я ни капли не сомневаюсь в вас, профессор! — льстиво продолжил Том, его голос капал мёдом и ядом. — И в ваших исключительных педагогических способностях! Лишь вы способны на такое... преобразование. — В таком случае, могу ли я идти? — резко, едва сдерживая дрожь в голосе от унижения, прервала их Мария. Её пальцы сжались в кулаки. Слушать, как эта парочка обсуждает её одежду и поливает грязью её страну прямо при ней, было невыносимо. — Нет! — просияла Спикл, и гадкая, довольная ухмылка распустилась на её сморщенном лице. — Ведь этот... казус, мисс Жданова, требует немедленного исправления! — Но вы же сами сказали, профессор, — сквозь зубы процедила Мария, чувствуя, как гнев поднимается к горлу, — что займётесь этим на занятиях по Домоводству! Сейчас у меня дела. Могу я идти?       Вместо ответа профессора, в разговор вплыл холодный, как сталь, голос Реддла: — И что же вы намерены делать в подземельях, Мария? — учтиво, но с ледяной колкостью осведомился он, сделав шаг ближе. Его проницательный взгляд буравил её. — Планируете навестить брата? Или... может, у вас там иные, более... скрытные дела?       Но спасение пришло оттуда, откуда не ждал никто. Размеренный стук каблуков, чёткий и властный, раздался из тени арки. Вальбурга Блэк, словно материализовавшись из самого воздуха аристократической спеси, вышла на свет. Она была безупречна в последнем крике парижской моды — строгое, но невероятно дорогое платье подчёркивало её холодную красоту. Её походка была величавой, гордой, словно королева, шествующая по своему владению. Она бесцеремонно подошла к группе, её высокомерный взгляд скользнул по присутствующим. — Доброе утро, профессор Спикл, Том. — Кивнула она старушке с ледяной вежливостью, не удостоив ее полноценным поклоном. — Мария. — Ее обращение к Марии по фамилии звучало как приговор. — Ты как раз вовремя. Мне необходимо кое-что с тобой обсудить. — Взгляд Вальбурги, тяжелый и не терпящий возражений, остановился на старосте школы . — Наедине. Том, на мгновение сбитый с толку этим внезапным вторжением, мгновенно восстановил маску учтивости, но в глазах мелькнуло раздражение. — И что же вы планируете обсуждать столь... конфиденциально, Вальбурга? — вежливо, но с вызовом спросил он, высоко подняв подбородок. Староста школы не привык, чтобы его планы срывали.       Уголки губ Вальбурги дрогнули в едва заметном, презрительном подобии улыбки. — Темы, Том, — произнесла она медленно, растягивая слова, — не для нежных мужских ушей. Девчачьи сплетни, знаешь ли. — Ее взгляд скользнул по его лицу, читая сдерживаемое недовольство. — Надеюсь, теперь тебе стало... понятнее? — Она повернулась к профессору Спикл, ее тон стал окончательным, как указ. — А теперь, профессор, мы вынуждены вас покинуть. Дела.       Спикл, растерянная и явно впечатленная авторитетом Блэк, засуетилась: — Конечно-конечно, мисс Блэк! Не смею мешать! — И, словно обрадовавшись поводу уйти, она резко развернулась, тут же заприметив шумную группу младшекурсников, игравших в дальнем конце коридора. — А вы там что делаете юные волшебники ?! — ее пискливый голос зазвенел уже в другом направлении, устремляясь к новой жертве.       Вальбурга же, не удостоив Тома больше ни взглядом, ни словом, лишь едва заметно кивнула Марии в сторону отдаленного окна. Ее молчаливый приказ был ясен: "Идем". И она пошла первой, ее каблуки отстукивали властную дробь по каменному полу, не оставляя сомнений, кто здесь главный.       Реддлу пришлось направиться в противоположную сторону, но едва уловимый кивок в сторону пугающего спуска сказал Рейналфу больше, чем слова. «Проследи за ними», — вот что значил этот жест. Не мешкая ни секунды, он наложил на себя чары Невидимости и двинулся вслед за двумя волшебницами.       Как выяснится позже, он потратил целых два драгоценных часа своей жизни на совершенно бессмысленные разговоры девушек. Те перешли от обсуждения какого-то кино к спорам о нелепых картинах художников-волшебников, а закончили бесконечными разговорами о косметике для лица и сомнительных народных методах. Сплошной бред! Чистейшей воды пустая болтовня, от которой Рейналф едва не заскрежетал зубами от досады.       Но тут из-за поворота стремительно выплыла Макгонагалл, буквально пылая от гнева. Она яростно отчитывала одного из слизеринцев - самого Ориона Блэка. Тот же лишь вызывающе ухмылялся, глядя на разъяренную старосту Гриффиндора. — …и забери своего недотепу-приятеля, Макгонагалл! — язвительно, с презрительной усмешкой процедил Орион. — Таким отбросам нечего делать в стенах столь величественного замка! Уж тем более осквернять собой воздух, которым дышу я!       Едва последнее оскорбительное слово слетело с его губ, как чья-то железная рука вцепилась Ориону в шиворот и рывком приподняла его над полом. Он забился, как пойманная птица. — Что ты сказал? — прошипела Мария, ее глаза метали молнии, а лицо было белее мела от неконтролируемого гнева. Она трясла Ориона, словно тряпичную куклу. — Повтори! — Сию же секунду отпусти меня, советская дура! — захлебываясь от ярости и унижения, прошипел наследник рода Блэков. Его взгляд отчаянно метнулся к стоящей чуть поодаль сестре. — Вальбурга! Ты что стоишь?! Разве не видишь, как эта... эта... унижает честь нашего рода?!       Вальбурга Блэк невозмутимо наблюдала за сценой. Лишь легкая тень досады мелькнула в ее холодных глазах. Она изящно, с ледяным спокойствием пожала плечами. — Иногда, Орион, тебе все же необходимо напоминать о манерах, — проговорила она тихим, но отчетливым голосом, полным презрения. — И о том, как не следует обращаться с дамами. Спишем твою неуместную прыть на юношескую глупость. Пока что.       Затем она повернулась к Макгонагалл, ее лицо приняло вежливое, но отстраненное выражение истинной слизеринки. Легкий, почти незаметный поклон головы. — Добрый день, Минерва. — Здравствуй, Вальбурга, — сухо произнесла Минерва, поправляя очки. — Твой родственник позволяет себе весьма фамильярные высказывания в адрес других учеников. — Она сделала паузу, её голос звучал как лезвие. — Не подумай, что я отчитала его просто так, из прихоти. — За каждым проступком следует наказание, Орион, — вступила Мария Жданова, её голос был тихим, заговорщическим шепотом, от которого по спине пробежали мурашки. — Особенно за те оскорбительные высказывания, что ты себе позволяешь. — Солидарна с Марией, — коротко и веско кивнула Макгонагалл, её взгляд буравил повисшего мальчишку. — Придерживаюсь мнения большинства, Орион, — едва заметно ухмыльнулась Вальбурга, холодным взглядом следя за тщетными попытками брата вырваться из стальной хватки Ждановой. Её равнодушие было унизительнее любой насмешки. — Поэтому мы поговорим... вон в том уютном уголке, Орион, — слащаво-медовым тоном протянула Мария и решительно толкнула нахала в сторону тёмной ниши.       Орион яростно рванулся за палочкой, но советская волшебница оказалась молниеносней. Её рука вцепилась ему в мантию, и прежде чем он успел вскрикнуть, его с силой вздернули вверх и насадили на какой-то старый, торчащий из стены гвоздь, как мешок с тряпьём! ЕГО, БУДУЩЕГО ЛОРДА БЛЭКА! А проклятая Вальбурга всё так же стояла и ухмылялась, глядя ему прямо в глаза с ледяным презрением. « Я доложу всё дяде! — дико закипело у него в голове. — Тогда этой "идеальной" дочери придёт конец в глазах всех родственников! » — Остыньте, "будущий лорд Блэк", — ядовито улыбнулась Жданова, глядя на его беспомощно болтающиеся ноги. — И впредь следи за своим ядовитым язычком. Идём? — Она повернулась к Минерве и Вальбурге. — Идем, — спокойно кивнула мисс Блэк. Мгновенный, понимающий взгляд скользнул между ней и Минервой - союз был заключен без слов. Три юные волшебницы решительно двинулись к выходу из темного закоулка замка, коридора, который ученики в ближайший час обходили бы десятой дорогой.       А тем временем спрятавшийся под Чарами Невидимости Лестрейндж едва не выдал себя. Он поспешно наложил еще и Заглушающие чары, чтобы его не выдал собственный сдавленный смех. Зрелище было невероятным! Если эти три фурии - ледяная Блэк, непреклонная Макгонагалл и непредсказуемая Жданова – объединятся... Стало кристально ясно: и Хогвартсу, и приспешникам Тома Реддла в стенах этого многовекового замка придется несладко. Совсем несладко. Решив, что зрелищ на сегодня хватит, он снял чары и зашагал в сторону Большого зала. Том наверняка уже там. Этот маниакальный перфекционист ни за что не отступит от своего расписания ни на минуту.

***

      Встретиться с Сашей удалось лишь после плотного обеда в Большом зале. Пока она сидела за столом своего факультета, ее внимание приковал необычно оживленный Лестрейндж.                   Сверкая глазами и едва сдерживая смех, он, насколько позволяли манеры, передававшиеся в его роду из поколения в поколение, страстно и в красках рассказывал что-то Реддлу. Тот сидел с каменным, нечитаемым лицом, но на долю секунды в его холодных глазах мелькнула вспышка чистого гнева. Затем, к удивлению Маши, углы его губ дрогнули в короткой, ледяной усмешке. Что же такого пикантного мог поведать Лестрейндж, чтобы вызвать даже подобие реакции у Реддла?       Однако все эти догадки мгновенно испарились, как только ее взгляд наткнулся на пронзительные, всевидящие глаза Дамблдора. Вот он – истинная цель ее поисков.                   Профессор Дамблдор внимательно наблюдал за Реддлом и Лестрейнджем, а рядом с ним, как тень, сидел Малфой. Старик ненадолго перевел взгляд на Сашу: в его глазах читалось легкое, почти неуловимое презрение, но тут же они смягчились теплой, ободряющей улыбкой. Что же касается Альфарда... Бедняга, увидев суровое, сосредоточенное выражение на лице сестры, чуть не свалился со скамьи, едва удержавшись за край стола!       И вот теперь, спустившись в прохладные подземелья Слизерина, Мария сидела в спальне брата. Тусклый свет факелов отбрасывал прыгающие тени на каменные стены. Воздух был наполнен тишиной и тайной.       Тяжело вздохнув, она молча, с многозначительной серьезностью, протянула Саше копию записной книжки. Этот жест был красноречивее любых слов после всего, что она ему только что поведала. Красная записная книжка лежала на его ладони, словно горячий уголь, несущий в себе опасность. — Грязь, Маша. Чистейшая, концентрированная и очень скверна, — с отвращением скривился младший Жданов, словно прикоснулся к чему-то мерзкому. Он резко положил темный предмет на стол, будто он жёг пальцы. — Хранить такое даже в кабинете противно... Есть зелье, просвечивающее невидимые чернила, — задумчиво протянул Саша, вновь уставившись на книжку, — но здесь... здесь что-то глубже, темнее. — Он провел рукой над обложкой, не касаясь. — Что-то охраняет её. И охраняет мощно, злобно... даже несмотря на то, что это всего лишь копия. — Внезапно его лицо исказила гримаса озарения и ужаса. — Тогда... Тогда я даже не представляю, какая тьма стоит за оригиналом! Раз уж Мишутка, которому, между прочим, девятнадцать веков и который видал виды, еле-еле с ней справился! — Так есть хоть призрачный шанс прочесть написанное? — сжав кулаки, хмуро спросила Мария, её голос выдавал смесь надежды и тревоги. — Микроскопический. Но есть, — кивнул Александр. — Только вот сначала, я полагаю, эту... черноту... нужно изгнать из книжки. И лишь потом варить зелье просветления. — С чернотой разберемся, Саша, — твердо заявила Мария, в её глазах вспыхнул знакомый боевой огонёк. — Зелье сложное? — Не очень: три ромашки лунного сбора, вода из озера набранная в сумерки, полынь, выдержанная в лунном свете три цикла, и сок лимона, выжатого под полной луной... — перечислил он. — Тогда, возможно, текст проявится. Но гарантий - ноль. — Он вопросительно посмотрел на сестру. — А вот как нечисть эту изгонять будем? Ритуал? — Ближайшие лунные сутки - через четыре месяца, — проговорила Мария, уже мысленно составляя план. — Ещё есть время подготовиться. Если что, у Мишутки спрошу... вдруг что-нибудь вспомнит из своей многовековой практики. — Она махнула рукой, закрывая тему. — А теперь скажи... что это за история такая весёлая, которую Лестрейндж Реддлу с таким упоением рассказывал?       Сашино лицо вдруг расплылось в самой широкой, злорадной ухмылке. — Ох, Маша… — засмеялся он. — Как утверждает наш дорогой Рейналф, он лично наблюдал, как ты, Минерва и Вальбурга подвесили Ориона Блэка, как окорок в коптильне, на старый гвоздь! — Он едва сдерживал хохот. — Альфард теперь, по его словам, «не отстанет от Вальбурги до скончания ее веков». Поклялся: «Буду передавать эту байку из поколения в поколение! Пусть услышат ее твои дети, внуки и правнуки! И буду кататься со смеху, наблюдая, как рушится секрет «великой и непорочной» волшебницы Дома Блэк!» — Саша закатил глаза от удовольствия. — А знаешь что? Я планирую поступить точно так же с тобой. — Он уже с наслаждением представлял себе картину: краснеющие лица детей Маши… а там, глядишь, и внуков, даст Бог. Ее истории станут легендами их семей. — А как вообще вы услышали эту историю? — настороженно нахмурилась Мария, прищурившись. — Ведь вы сидели на другом конце зала, от Лестрейнжа вас отделяла добрая половина Слизерина! Неужто слух у Альфарда, как у летучей мыши?       Лицо Саши озарила хитрая улыбка. — Альфард, — довольно протянул он, — не сидел сложа руки. Он слегка «поднастроил» окружающую акустику, наколдовал какое-то собственное заклинание усиления слуха. Вот так он всё и подслушал, слово в слово. Гениально, не правда ли? — Саша явно гордился проделкой друга. Мария неодобрительно покачала головой, но внезапно её взгляд стал хитрым, как у кошки, поймавшей канарейку. Она небрежно поправила складку на своём школьном пиджаке, наблюдая, как улыбка медленно сползает с лица брата, сменяясь настороженностью. — Только учтите, доктор Жданов, — произнесла она сладким, но опасным голосом, — что и у меня есть кое-какой компромат на вас. — Она с удовольствием отметила, как лицо Саши стремительно бледнеет. — А чего это мы такие серьёзные вдруг стали? — притворно удивилась она. Саша глотнул. — И какого рода этот компромат? — спросил он, стараясь звучать небрежно, но голос слегка дрогнул.       Мария не выдержала: ее лицо расплылось в широкой, злорадной ухмылке. — О, совсем ничего страшного! — воскликнула она с фальшивой легкостью. — Просто та самая фотография... с Ивана Купалы... Помнишь? Когда ты и Гоша выбегали с поля, словно ошпаренные, а вас гнал сам водяной!       И она рассмеялась в голос, не в силах сдержаться при воспоминании того до смешного жуткого и одновременно нелепого зрелища.       Картина всплыла перед Сашей во всех красках: пока девчонки постарше пускали в реку венки, два сорванца – он и его лучший друг Гоша – решили исследовать дальний, заросший камышом берег. Спор о том, кто первый осмелится зайти в темную воду, был в самом разгаре, как вдруг... С громким, нечеловеческим хохотом из воды вылезло нечто. Голый, обрюзглый старик с огромной окладистой бородой, покрытой тиной, и длинными, мокрыми, зелеными усами! Нижняя часть его тела была чудовищной помесью: чешуйчатый рыбий хвост сливался с перепончатыми гусиными лапами! Он с гиканьем плюхался по берегу, направляясь прямиком к окаменевшим от ужаса мальчишкам. А те, забыв про спор, рванули прочь, куда глаза глядят, с воплями, достойными заглавных ролей в театре! И в тот самый момент, когда Мария наводила объектив фотоаппарата на старших девушек у воды, в кадр случайно попали перекошенные от дикого страха лица ее брата и Гоши, мелькающие на фоне камышей. Эта бесценная, позорная фотография бережно хранилась в ее маленьком альбоме. — Я думал, ты пошутила, когда упоминала про нее в позапрошлом году! — воскликнул Саша, покраснев от смеси злости и стыда. — Ты же обещала уничтожить негатив!       Мария только сильнее ухмыльнулась, заглядывая ему прямо в глаза. — Боишься, Сашка? — ехидно спросила она. — Переживаешь, что твоя безупречная репутация идеального ученика, будущего светила магической медицины, лопнет как мыльный пузырь? — Она наклонилась ближе. — Радуйся, что пока об этом шедевре знаю только я... — Она сделала драматическую паузу. — А вот если Мишутка случайно порыщется в моих вещах и найдет... — Он не найдет! — отрезал Саша, надувшись как индюк. Но вдруг, сквозь обиду и досаду, его пронзило яркое воспоминание: абсолютно дикий, потерянный вид Гоши, его волосы, торчащие дыбом... И он не выдержал.             Сдавленный смешок вырвался наружу, перерос в хохот, который тут же подхватила Мария. Смех брата и сестры звенел в подземной спальне, унося их обратно в то далекое, нелепое, но такое теплое и беззаботное лето на берегу реки.