Глава 11

      Новая учебная неделя в Хогвартсе обреченно нависла над всеми, суля свежие испытания: от растерянных первокурсников до озабоченных сединами преподавателей. Сама погода, словно сговорившись со злым роком, стремительно скатилась в беспросветную хмарь. Беспрерывный тоскливый дождь барабанил по древним витражам, начисто вымыв из неба даже намек на солнечные лучи. Сырость пробирала до костей.       В такт этому серому унынию протекал и завтрак в Большом зале. Одни ученики, подстегиваемые амбициями или страхом, яростно штурмовали стопки тостов, готовясь к атаке на знания. Другие, убаюканные стуком дождя и тяжестью предстоящего дня, клевали носом над тарелками. Непоколебимым островком холодной наблюдательности оставался стол Слизерина. Во главе его, словно темный монарх, восседал Том Реддл. Его пронзительный, холодный и оценивающий взгляд методично сканировал собравшихся, впитывая каждую деталь, каждое взаимодействие.       Рядом Рейналф Лестрейндж, невозмутимый и прагматичный, шуршал свежим выпуском «Ежедневного пророка», изредка помечая что-то для себя. В дверях - движение: Жданов-младший, Александр, входит плечом к плечу с Альфардом Блэком, оживленно жестикулируя и что-то страстно рассказывая. Следом, словно два корабля в бурном, но разном море, вплывают Вальбурга Блэк и Минерва Макгонагалл. Холодная величавость первой и собранная целеустремленность второй – едва кивнув друг другу, они беспрекословно расходятся к своим факультетским столам. Назойливый Георг, вечный источник раздражения, уже плывет в сторону Тома, несомненно, с очередной идиотской просьбой или вопросом. А вот и Кох: ее взгляд, полный подобострастия и ожидания, упорно пытается поймать взгляд Тома. Реддл сознательно, с презрительным равнодушием, отводит глаза. Не хватает только её.       Но продолжить эту мысль ему помешал внезапный, слишком пристальный взгляд. Альбус Дамблдор, вечноулыбчивый, сидящий за преподавательским столом, смотрел прямо на него. Его голубые глаза, обычно добрые и теплые, сейчас казались пронзительными, а знакомая улыбка – неуловимо хитрой, будто заманивающей в тонко сплетенные сети. Том почувствовал это мгновенно: легчайшее, едва уловимое щекотание на границе сознания. Попытка! Попытка проникнуть!       Ярость, острая и ледяная, вскипела в Томе. Его ментальный щит сомкнулся мгновенно и несокрушимо, обрубив незваное вторжение на корню. Взгляд его, теперь наполненный холодным предупреждением и презрением, встретился со взглядом Дамблдора. «Не стоит, Альбус. Не стоит так интересоваться моими мыслями. Следи лучше за своими». Безмолвный посыл повис в воздухе между ними.       И в этот момент, словно ураган, ворвавшийся в затишье, в Большой зал влетела Мария Жданова. Она стремительно шла, на ходу поправляя сбившийся галстук и выбившиеся из строгой прически шпильки. Высокая, стремительная, заряженная энергией вопреки серому утру. Мысль мелькнула в сознании Тома молнией: «Выкрасть? Выкрасть шпильки, информацию, преимущество?» Его взгляд, полный аналитической хладнокровности и скрытой угрозы, встретился с ее взглядом – взглядом колючим, прямым, бросающим вызов. Искры ненависти и предупреждения чиркнули в пространстве между ними. Игра продолжалась. — Ставлю два галлеона на Жданову! – тихо, но с азартом шептал Рейналф Лестрейндж, доставая из внутреннего кармана мантии две золотые монеты. – Сам видел, Альберт, как она Тома в озеро швырнула! — Лестрейндж, ты серьезно сомневаешься в силе Тома? – фыркнул Эйвери, доставая свои два галлеона. – Сейчас он её одним взглядом в пепел обратит! – Он бросил монеты на стол рядом с монетами Рейналфа.       Их шепот, как назло, оборвался именно в момент кульминации немой дуэли взглядов между Томом и Марией. — Что? – резко, словно обожжённый, Том оторвал взгляд от Ждановой, поворачиваясь к своим товарищам. Его голос был тих, но леденяще опасен. — Я выиграл, Эйвери! – самодовольно ухмыльнулся Рейналф, придвигая к себе стопку из четырёх галлеонов. – Плати! — С чего бы?! – возмущённо зашипел Эйвери, хватая монеты обратно. – Если бы мы тебя не отвлекли, Том бы её уже... — Чем вы, чёрт возьми, занимаетесь?! – прорвалось наконец у Тома, его обычно безупречное самообладание дало трещину. Холодные глаза метали молнии, переводя взгляд с одного смущённого лица на другое. Четыре галлеона? Они спорили? На меня?       Рейналф, чувствуя ледяную бурю, надвигающуюся со стороны Тома, быстро натянул свою невиннейшую улыбку: — Том, не серчай! — начал он с показной легкостью. — Просто... поспорили, кто выиграет в вашем... немом споре со Ждановой. — Он кивнул в сторону уходящей Марии. — И, как ты уже слышал, я поставил на нее. Ставка... окупилась. — Он осторожно прикрыл монеты ладонью. — Но честно, шли вы на равных! Настоящая битва умов!       Тишина вокруг их конца стола стала гулкой. Том медленно вдохнул, пытаясь вновь обрести контроль. Он проиграл. Проиграл в этом идиотском, детском споре, о котором даже не знал! И проиграл именно ей. Унижение жгло изнутри. — Благодарю за столь... исчерпывающее комментирование ситуации, Лестрейндж, — прошипел он, каждое слово было как удар тонким лезвием по горлу. Он осознавал: да, он действительно проиграл этот взгляд, этот миг. Пусть и в глупейшей схватке, смысла которой он не понял изначально.       Его гнев требовал выхода. Но пока — дисциплина. Он резко встал, отбрасывая тень на стол. — Что ж... — его голос снова стал гладким, как лед, но под ним клокотала ярость. — Думаю, нам пора направиться на ЗОТИ. Сегодня занятие... совместное с Когтевраном. — Он намеренно отвел взгляд к столу орлов, где его глаза снова встретились со взглядом Ждановой. Она только что услышала, с кем в паре. И ее взгляд... Это был не просто взгляд. Это был взрыв. Ярость? Вызов? Он буравил его, словно обвиняя лично в составлении этого проклятого расписания!       И правда: следующий урок Защиты от Темных Искусств сулил юным волшебникам нечто куда более интересное, чем стандартные заклинания. Напряжение между двумя столами висело в воздухе гуще тумана с Черного озера. — …именно поэтому я и пошел туда, а что? — шептал Альфард, доверительно наклоняясь к собеседнику через стол. — Пока mama и papa пропадают на своих бесконечных министерских приемах до рассвета, можно делать что угодно! — Он бросил осторожный взгляд через плечо, надеясь, что острые уши сестры не уловили его ночные подвиги: прогулки по городу и уличные концерты. — Конечно, они не знали, Альфард, — раздался за его спиной тихий, как шелест шелкового платья, голос. Вальбурга бесшумно опустилась на соседнее место и элегантно принялась за завтрак. — Потому что каждый раз я угрожала Кричеру рассказать родителям о его... маленьких проделках с твоим отсутствием. — Она отпила глоток черного чая, ее глаза светились холодным торжеством. — И он, такой боязливый, предпочел молчать. — Откуда... ты знаешь?! — выдохнул Альфард, бледнея. Он был уверен до мозга костей, что все прошло идеально гладко. — Нас разделяет дома одна стена, братец, — едва заметно улыбнулась Вальбурга, ставя фарфоровую чашку на блюдце с едва слышным звоном. — Конечно, я слышала каждый твой шаг, каждый скрип окна в твоей комнате. — Ее взгляд стал насмешливым. — Хоть бы заклинание тишины поставил, не первокурсник уже давно. И да, возвращайся хотя бы к двум. В половине третьего родители чаще всего и являются. Успей просохнуть от лондонской сырости до их прихода. — А ты... откуда знаешь их график?! — пораженно спросил Альфард, широко раскрыв глаза. Но сестра лишь загадочно подняла бровь, оставив вопрос висеть в воздухе без ответа.       В этот момент, словно тень из самого мрака, материализовался Том Риддл. Его появление было бесшумным и внезапным. Он замер за стулом Альфарда, его губы растянулись в самой слащавой, неестественной улыбке, которая никогда не доходила до его холодных глаз. — Доброе утро всем, — произнес он гладким, как шелк, голосом, одновременно поправляя идеально уложенные черные волосы. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по Вальбурге, задержался на растерянном Альфарде. — Александр, — обратился он к Жданову-младшему, сидевшему напротив, тоном, не терпящим возражений, — можно тебя на минуту до занятий? — В его интонации явственно звучал приказ, замаскированный под вежливую просьбу.       Воздух за столом Слизерина сгустился. Улыбка Вальбурги застыла, став чуть более напряженной. Альфард невольно выпрямился, почувствовав знакомый холодок страха и любопытства. Саша Жданов, отрываясь от тарелки, встретил взгляд Тома с настороженностью.       В голове Саши вспыхнули, как сигнальная ракета, слова Мишутки: «Беги! Не оглядывайся!» Но просто так уйти – смерти подобно. Нужен был убедительный предлог, железное алиби, способное хотя бы на сегодня остудить интерес Реддла. Но как?! Как ускользнуть, не задев его чудовищное самолюбие? Не разжечь в этих бездонных глазах еще больший огонь любопытства, ненависти или, что страшнее, охоты?       А Том, тем временем, с холодным, почти садистским наслаждением впитывал ярость, излучаемую старшей Ждановой. С какой же первобытной ненавистью она смотрела на него! Буквально испепеляла взглядом! Какое же блаженство доставляла ее очевидная беспомощность в этот миг. Пусть крошечная, но – его победа в их личной, необъявленной войне.       Но кто сказал, что Мария Жданова просто так отдаст своего брата в лапы этого монстра?! «Да никогда в жизни!» – пронеслось у нее в голове. С этой мыслью, резкой и обжигающей, она вскинулась со скамьи, словно по пружине, сбив с толку Аллер, которая только что увлеченно шептала ей о каком-то дешевом романе. Не обращая внимания на сокурсницу, Мария решительно зашагала через весь зал прямо к столу Слизерина, ее каблуки отстукивали гневную дробь по каменному полу. — Александр, ты закончил с завтраком? – бросила она брату деланно-легкую улыбку, которая тут же испарилась, когда ее взгляд, острый как кинжал, вонзился в Реддла. – Том? Ты что-то хотел? – Голос звучал не как вопрос, а как вызов. Стальной. Не терпящий возражений.       Том, ни на йоту не смутившись, лишь чуть шире растянул свою слащавую, недостоверную улыбку. Его глаза остались ледяными. — Ничего столь интересного для тебя, Мария, — промолвил он гладко, играя в учтивость. — Всего лишь желал обсудить факультетские дела с одним из моих подопечных. Обычные обязанности старосты. — К твоему глубочайшему сожалению, — отрезала Мария, его ложная вежливость только подлила масла в огонь ее ярости, — это "общение" откладывается на неопределенный срок. Саша, пошли!       Она резко схватила брата за рукав мантии и, не дав ему и слова вставить, потащила за собой из Большого зала. Ее шаги были быстрыми, гневными, каблуки яростно стучали, отбивая такт ее бешенства.       Саша, еле поспевая, бросил один испуганно-благодарный взгляд старшей сестре. Он был спасен. На сейчас.       Том не двинулся с места. Он лишь следил вслед убегающим фигурам, его улыбка наконец растворилась, оставив лишь холодную маску. Когда они почти скрылись в дверях, его голос, тихий, но идеально несущийся в внезапно наступившей тишине, догнал Сашу: — Увидимся вечером, Александр.       Фраза прозвучала не как прощание, а как непреложное обещание. Как приговор. И в ней явственно звучала язвительная усмешка: Пусть думает, сестренка, что смогла его укрыть. Вечером уж точно они поговорят. Один на один. И никакая Мария Жданова не сможет забрать его добычу. Его интерес. А для Ждановой он подготовил кое-что очень интересное. Он поклялся себе сделать ее жизнь адом. Ее персональным. А он будет наблюдать и впитывать каждую ее эмоцию беспомощности, каждую пролитую слезу. Пусть она будет вымаливать прощение за все свои слова.       Сзади, словно тень из слизеринского мрака, приблизился Абраксас Малфой. Поравнявшись с Томом, он наклонился и прошептал слова, которые стали бальзамом для черной души Реддла, слаще любого подарка: — Досье прибудет в среду, Том. Всё готово.       Короткая вспышка ледяного торжества озарила внутренний мир Тома. Три дня. Он подождёт. Но тут же, как ядовитая змея, вползло сомнение: «Почему так быстро? Ведь источники... за границей. Собрать за эти дни – невозможно. Что-то нечисто... —Мысль замерзла, но не исчезла. Хотя... Лучше это, чем полная неизвестность.» — Абраксас, отойдём? — тихо ухмыльнулся Том, его взгляд скользнул к столу, где Вальбурга Блэк впилась в них острым, недобрым взглядом. — Вальбурга, — голос Тома стал гладким, как масло, — всё в порядке? Кажется, ты чем-то... заинтригована? — Значительно лучше, чем у вас двоих, Том, — ледяным тоном парировала наследница рода Блэк, её глаза, полные презрения, не отводились, продолжая изучать сокурсников словно интересных насекомых. Взгляд её остановился на Малфое. — Малфой, а ты всегда будешь так... собачонкой сбегать по первому зову? Или надеешься на косточку? — Её голос звучал тихо, но каждое слово резало, как лезвие.       Абраксас Малфой вздрогнул, словно его ошпарили. Лицо исказила маска бешеной обиды. Рука мгновенно рванулась к палочке в складках мантии. — Что ты сказала, Блэк?! — прошипел он, голос дрожал от ярости.       Но удар пришел не от Вальбурги. Слева, стремительно и жестоко, кулак Альфарда Блэка врезался Абраксасу под дых. Тот захрипел, согнувшись пополам, лицо побелело от боли и нехватки воздуха. — Никогда, — тихо, но с такой силой, что заставило окружающих непроизвольно отпрянуть, прошипел Альфард, вставая между сестрой и Малфоем. — Никогда не направляй палочку на мою сестру, Малфой. Понял? Никогда.       Он перевел взгляд на Вальбургу, тон стал повелительным, но без агрессии: — Вальбурга? Мы можем идти?       Юная Блэк, не дрогнув ни одним мускулом, медленно поднялась. Ее взгляд, полный ледяного удовлетворения, скользнул по согбенной фигуре Малфоя. — Теперь можно, Альфард, — произнесла она ровно. — Дадим мальчишкам посекретничать наедине.       Она повернулась и пошла к выходу, ее походка была неспешной, величавой. Альфард шагнул следом, бросив последний предупреждающий взгляд на слизеринцев. На пути они столкнулись с Минервой Макгонагалл. Кивнув ей с холодной вежливостью, троица — два Блэка и гриффиндорка — продолжила путь из Большого зала, оставив за спиной гнетущую тишину.       Абраксас, еле выпрямившись, всё ещё хвата́л ртом воздух; лицо было багровым от боли и унижения. Он с ненавистью смотрел вслед уходящим. — Этих Блэков надо поставить на место! — выдохнул он сквозь боль, потирая солнечное сплетение. — Чем быстрее, тем лучше! Набрались нахальства от этих Ждановых, сволочей! Раньше хотя бы помалкивали в тряпочку!       Том холодно наблюдал за ним, его лицо было бесстрастной маской. Ярость кипела и в нём, но контроль был железным. — Позже, Абраксас, — произнёс он тихо, но тоном, не терпящим возражений. — Сейчас у нас иные планы. — Он перевёл взгляд на дверь, куда скрылись Блэки. Его глаза сузились. — Как ты думаешь, насколько будет полезно это досье? Действительно ли оно того стоит?       Малфой, ещё кряхтя, махнул рукой: — Понятия не имею, Том. Но лучше это, чем ничего не знать о своём сопернике. Особенно о таком упрямом.       Том кивнул, его мысли уже были далеко. Он резко повернулся к Рейналфу и Эйвери, которые молча наблюдали за разборкой. — Рейналф, Альберт, идём на ЗОТИ. — Его голос обрёл привычную холодную уверенность. Он бросил последний взгляд в сторону убежавшего Саши и ушедших Блэков. В глазах вспыхнуло что-то опасное, предвкушающее. — Нас там уже ждут. И ожидают нечто…интересное.

***

      Профессор Себилла Данкоурт была воплощением власти и строгости, полной антитезой нервной и писклявой Спикл. Эта стальная женщина прекрасно знала себе цену и не позволяла никому в этом усомниться. Она была единственным преподавателем Хогвартса, осмелившимся появляться перед учениками в безупречно сидящих брючных костюмах, бросая вызов устаревшим условностям. По коридорам замка ходили легенды о ее многолетней, непримиримой вражде со Спикл, и пока что в этом тихом противостоянии верх безоговорочно брала Данкуорт.       Строгий, но безукоризненно справедливый, профессор Защиты от Тёмных искусств не наводила панического ужаса, как некоторые, но внушала глубокое, неподдельное уважение. Это уважение звучало в голосах учеников, читалось во взглядах коллег, ощущалось в письмах родителей и отзывах чиновников Министерства Магии, где она отдала не одно десятилетие, занимая ключевые посты в Отделе магического правопорядка. К старости, стремясь к более размеренному ритму жизни и желая передать накопленный опыт, она обменяла министерские кабинеты на классные аудитории Хогвартса.       Ровно в назначенный час начала урока дверь кабинета ЗОТИ распахнулась. На пороге возникла Данкуорт. Безупречная строгая прическа не выпускала ни единого седого волоска. Идеально выглаженный черный брючный костюм сидел по фигуре, как доспех. Холодный, орлиный взгляд, острый как скальпель, одним молниеносным движением окинул класс, вычисляя малейшее нарушение дисциплины еще до того, как оно могло возникнуть. — Перекличка, — прозвучал ее голос, низкий, резонирующий и не терпящий возражений. Она знала каждого в лицо и по имени. Опоздавшие оставались за порогом ее владений. Оправдания? Она не имела ни малейшего желания их слушать. Разве что причина была одна – смертельная. И даже тогда ее взгляд выражал ледяное сомнение: «Как можно позволить себе прогуливать ЗОТИ? Только находясь на грани жизни и смерти!» И то, по ее твердому убеждению, подобное состояние – прямое следствие либо прогулов ее предмета, либо преступно халатного к нему отношения.       Слабость? Недостаток врожденного таланта? Эти отговорки даже не рассматривались! В ее классе все были равны, без различия на чистокровность, связи или маглорожденность. Каждый обязан был научиться защищать себя – это был не привилегия, а железный закон выживания в волшебном мире.       Именно эта бескомпромиссная ясность и практичность вызвали в Марии глубокое, искреннее уважение к женщине, гордо восседающей за большим преподавательским столом. На нем не было беспорядочных гор свитков, характерных для кабинетов других профессоров. «Большую часть моего обучения занимает практика заклинаний, — с едкой ухмылкой говаривала Данкуорт на первой лекции. — На Домоводстве можете исписывать свитки про приготовление пирогов для мужчин и вязание носков сколько вашей душе угодно». — Что ж, — разрезала тишину резонансным голосом профессор, закрыв с громким шлепком толстый фолиант. — Как вижу, все решили удостоить первое занятие своим присутствием. Польщена, могу сказать. — Ее орлиный взгляд еще раз обвел притихший класс. — Начнем мы с повторения материала прошлого года. Пробежимся по теории – и сразу к делу. — Она выпрямилась. — Заклинание, позволяющее отбиться от Боггартов? Теней, питающихся вашим страхом? Мистер Реддл, прошу.       Том встал с царственной неспешностью, его осанка была безупречна. — Ридикулус, профессор, — ответил он гладко, даже не напрягая память. Уверенность сочилась из него. — Похвально, — кивнула Данкуорт, но без тени восторга - просто констатация факта. — Чем можно защитить себя от проклятия гипноза или мощного Империуса?       Ее взгляд, острее иглы, пробежал по рядам. Хотя рука Реддла уже была поднята, ее внимание сознательно остановилось на притихшей Каролине Кох, старающейся стать невидимкой. — Мисс Кох? — голос профессора звучал как удар хлыста. — Может, вы порадуете меня своим ответом? Или предпочитаете оставаться украшением парты?       Каролина вскинулась, словно ее ударили током. Лицо залилось густым румянцем. Она заерзала на месте, глаза отчаянно бегали, ища спасения, которого не было. — Я... я не помню, профессор... — прошептала она едва слышно, утыкаясь взглядом в дерево парты. — Ваш ответ, мисс Кох, искренне огорчает меня, — произнесла Данкуорт ровным тоном, в котором явственно звучало разочарование. — Но надеюсь, к следующему уроку вы подготовитесь достойно. Для всех: «Фините Инкантатем!» Заклинание, временно разрывающее контроль гипнотизера или ослабляющее Империус. Оно дает вам ровно три минуты передышки. Используйте их, чтобы не только отбиться от атакующего, но и найти выход из критической ситуации.— Она вновь вскинула взгляд. — Кто мне подскажет, как можно подавить магическую силу противника? Ослабить его атаки? Опять только мистер Реддл? — На этот раз ее взгляд сознательно миновал готового к ответу Тома и тяжело остановился на Марии Ждановой. В уголке губ заиграла едва заметная, испытующая искорка. — Пусть нам ответит мисс Жданова. Посмотрим, чему вас учат в вашем Колдворце, девушка. И, пожалуйста, без «не помню». Эта причина не является для меня чем-то ценным.       Мария медленно выпрямилась, ощущая тяжесть всех взглядов в классе. Словно сталь, закаляемая в огне, она встала. В уме всплывали непримиримые наставления Гончарова Юрия Семеновича – ее сурового преподавателя Военного дела из Колдворца, человека, прошедшего фронты и знавшего цену выживанию. — Прежде всего, забыть о слепой вере в волшебство! — начала она, голос звучал четко, чуть жестче обычного. — Не стоит рассчитывать только на магию! Стоит искать обходные пути, использовать местность, голову! К чему тратить силы на сложные заклинания, если можно перехитрить, выиграть время, уйти без боя? Особенно если ты не знаешь, насколько силен противник! Давить на врага психологически! Не давать ему и мысли, что он может победить! Сей сомнение, страх! — Она сделала паузу, ее взгляд скользнул по бесстрастному лицу Реддла. — И никогда... никогда не надейся на союзников вслепую. — Голос ее окреп, зазвучал с горькой убежденностью: — Если скажут, что союзники спешат к нам на выручку, - не верь. Союзники - сволочи. Так говорил один волшебник, знавший цену времени на поле боя. Пока что это все, профессор.       Она выдохнула, внезапно ощутив физическую тяжесть пристальных взглядов. Взгляд Реддла буравил ее, холодный и аналитический, впитывая каждое сказанное слово, как губка. Взгляды его «рыцарей» – Малфоя, Лестрейджа, Эйвери – сканировали ее с ненавистью и любопытством, словно хищники, учуявшие новую дичь.       И ведь действительно... Тогда у озера... Она не махнула палочкой. Только смекалка. Только использование момента. Давить психологически? О, да! Она задела их гордыню, их слизеринское самолюбие по самое не балуйся! Но появились ли у нее настоящие союзники в этом многовековом, пропитанном интригами замке? Нет. И он, Том Реддл, сделает все, чтобы они и не подумали появиться. А если кто посмеет... он сотрет их в пыль. Без сожаления.       Но больше всего, яростнее всего, в Томе клокотало иное. Ее ответ! Она ничего не сказала о заклинаниях! Ни о мощных щитах Колдворца, ни об изощренных контратаках, которыми славились советские маги-фронтовики. Неужели эта выскочка собирается отбиваться, как магл? Палками и камнями? Уловками и криками? Жданова не выглядела дурой. Напротив, в ее глазах светился острый, опасный ум. Так почему же? Почему она не воспользовалась шансом похвастаться силой своей школы? Страх? Скрытность? Или стратегия? Эта мысль была как заноза. Она что-то замышляет. Что-то скрывает. И это незнание разъедало его изнутри ядовитее любой ненависти. — Похвально, мисс Жданова. Присаживайтесь, — профессор Данкуорт едва заметно улыбнулась, будто делясь с собой какой-то мудрой мыслью. — Вот так и побеждают настоящие волшебницы. А теперь – к практике! Разделитесь на пары. Для начала посмотрю, не разучились ли вы держать палочки за лето.       Тут же парты бесшумно растворились в воздухе, а кабинет, подчиняясь мановению волшебной палочки, раздвинул стены, став просторным залом для поединков. Мария невольно втянула воздух и оказалась рядом с нескладным сокурсником. — Начнем с основ, — прокатился по залу уверенный голос профессора. — Прежде всего…       Так и прошло первое занятие ЗОТИ, оставившее в душе Марии не просто уважение - почтительный трепет перед Себиллой Данкуорт. Теперь она знала точно: в следующем семестре этот предмет будет висеть на вершине её списка факультативов для сдачи экзаменов, затмевая даже любимую всем сердцем Историю.       Мысленно Мария уже перенеслась далеко-далеко…             Жданова Мария Константиновна с самого раннего детства, затаив дыхание, слушала бабушкины истории. Холодные зимние вечера, уютная, пропахшая пирогами и чаем кухонька в крохотном домике. Девочка-губка, впитывающая каждое слово, каждый жест седой колдуньи с добрыми, морщинистыми глазами. Парящий самовар, согревающий ладони кружка с душистым чаем из луговых трав. Изумительное малиновое варенье в хрустальном блюдце. И бесконечный поток бабушкиных воспоминаний — то щемяще-грустных, от которых комок подступал к горлу и предательски блестели глаза, то безудержно весёлых, сводящих живот от хохота.       И вдруг - яркая вспышка в памяти, согревающая душу теплом печки и бабушкиной улыбкой: «— И шо ты, голубко, ухмыляешься? — добродушно ворчала Феодосия Семеновна, стуча костяшкой пальцев по столу, когда их мирная посиделка неожиданно перетекла в жаркий спор о "нынешней молодежи". — Из игрушек-то - мамина тряпичная куколка да отцовская деревянная лошадка-качалка! Зато душа - песня! Счастливые были, ей-богу! — страстно доказывала бабушка, ее карие глаза искрились неподдельной убежденностью и теплом далекого, но такого живого детства.»       Но тут — ледяной удар в самое нутро сознания. Не физический, а коварный, раздирающий душу ментальный кинжал. Кто-то ухватился за эту мысль и яростно копался в её памяти, сдирая слой за слоем, как кожу с живой плоти. Жданова побледнела как мел, вжавшись спиной в холодную стену, отчаянно пытаясь вытолкнуть незваного гостя. Но боль нарастала волнами, выворачивая разум наизнанку.       И вдруг — тишина. Пугающая, неестественная. Как будто кто-то вырвал вилку из розетки, оставив лишь гулкую пустоту и горький осадок вторжения. Ясно как день: кто-то сознательно, нагло пытался ворваться в её мысли. «Кто?! Кто в этом классе владеет столь чудовищной, леденящей кровь силой? Реддл? Неужели этот мальчишка-отличник?.. Слишком! Даже матерые волшебники редко отваживаются на такое!». Сомнения роились в голове, как осы.       «Собирать информацию на Реддла. Немедленно», — холодная, стальная мысль пронзила туман боли. — Пусть даже слухи, пусть сплетни. Зерно правды найдется. Из уст в уста — выудить можно всё».       И тут — ухмылка. Тонкая, ядовитая, полная презрения к несостоявшемуся вору. Тихий, едва слышный смешок сорвался с её губ. «Ха... И что же ты вычитал, гений? — злорадствовал внутренний голос. — Я-то думаю... на русском».       Реддл, поймав этот странный смешок и безумный блеск в её глазах, нахмурился. Сумасшедшая. Совсем тронулась. Стоит и хихикает себе под нос. Над чем? Над ним? Минутная жалость клопом пробежала по душе. Зачем убивать безумную? Его план уже обретал четкие формы, а цель... теряла рассудок. Ирония.       А бесформенная тень, притаившаяся за аркой, неудовлетворённо замерла. «Пусто». В письме будет чисто. Эта рыжая девчонка мыслями витает где-то в своих медвежьих углах на непонятном языке. Одно ясно: искра вражды между русской и старостой школы уже в разгаре. Глупые пешки. Ненавидят, даже не подозревая, что их роли давно прописаны в веках грядущей войны... магической и кровавой. — Урок окончен. Свободны, — голос профессора Данкуорт прозвучал как удар хлыста. — Домашнее задание: повторить прошлогодний курс. Мистер Реддл... мисс Жданова... — её губы растянулись в улыбке, холодной и расчетливой. — По два балла вашим факультетам. Сегодня я... щедра. Наслаждайтесь.

***

      Каролина Кох, узнав расписание дежурств Тома через Виолетту которая, в свою очередь, выведала его у влюбчивого Георга, кралась по темным, безлюдным коридорам                         Хогвартса. Тусклый свет факелов отбрасывал прыгающие тени на древние камни, создавая жутковатую, но романтичную в ее глазах атмосферу. Ее сердце бешено колотилось. Она надеялась улучить момент, поймать свой недостижимый «любовный интерес» хоть на несколько минут. Даже если он, как всегда, будет отстранен, холоден, как ледяной шпиль. Главное – быть рядом с ним. Вдохнуть его запах, услышать его голос. Остальное – ее унизительная надежда, ее дрожащие руки – не имело значения.       И вот, из-за поворота, словно призрак из ее мечтаний, выплыла фигура Реддла. Он выглядел утомленным, его обычно безупречный вид был слегка потрепан долгим днем. Взгляд его был устремлен вдаль, витал где-то в безднах собственных, мрачных и неведомых ни одной живой душе мыслей. Он шел медленно, погруженный в себя.       Сердце Каролины едва не выпрыгнуло из груди. Она нервно поправила свою аккуратную косу, вдохнула поглубже, стараясь придать лицу выражение томной загадочности, и направилась к нему навстречу. Каждый шаг она старалась сделать как можно более элегантным, пластичным, безмятежно соблазнительным, хотя внутри все дрожало от волнения. — Добрый вечер, Том, — произнесла она, и ее голос прозвучал неестественно сладко, обольстительно. Улыбка, которую она натянула, должна была сразить наповал.       Реддл медленно перевел на нее взгляд, словно возвращаясь с далекой планеты. Его черные глаза скользнули по ней, оценивающе и совершенно бесстрастно. Но уголки его губ механически приподнялись в безупречной светской улыбке. — Каролина, — его бархатный голос прозвучал с привычной, ледяной вежливостью. — Добрым он стал лишь в момент, когда мои глаза узрели тебя. Что привело такую прелестную даму в столь темные закоулки в столь поздний час? — Он сделал паузу, и в его взгляде мелькнул холодный, насмешливый огонек. — И уж тем более – в одиночестве? Небезопасно...       Внутри Тома все сжималось от тошнотворного отвращения. Эта влюбленная идиотка, этот навязчивый, глупый щенок... Ему приходилось терпеть ее присутствие, как неприятный, но иногда полезный запах. — Ох, Том... — Каролина застенчиво опустила глаза, приняв его слова за комплимент, ее щеки залил румянец. — Просто... просто хотела спросить, как прошел твой день? Нам ведь так не посчастливилось встретиться после Защиты от Темных Искусств... — Она произнесла это с такой ненужной нежностью, будто они были разлученными любовниками. — День прошел продуктивно, — сухо ответил Том, жестом обозначив груду книг в своей сумке. — Много работы, как ты можешь видеть. Ответственность старосты школы... — Он позволил себе легкую, самоироничную улыбку, которой не было в глазах. — Но знаешь, Каролина, я могу лично попросить тебя об одной услуге? — Он сделал шаг ближе, наклонился к ее уху. Его дыхание коснулось ее кожи, заставив Каролину вздрогнуть от смеси восторга и страха. Он понизил голос до интимного, доверительного шепота, который звучал как яд, обернутый в бархат: — Сможешь ли ты, так сказать, одолжить у Марии Ждановой ее шпильки? Мне нужны именно они. Достань их сегодня ночью и принеси мне утром. Ты справишься? Для меня?       В его шепоте не было ни капли настоящей близости, только расчет и холодный приказ, замаскированный под просьбу. Но Каролина слышала только "для меня". И этого было достаточно. — Но, Том... — Каролина замялась, в ее голосе прозвучала робкая тревога. — Она же... Жданова... она будет их искать утром! Она такая внимательная к своим вещам...       Том уже повернулся, чтобы уйти. Ее слова были для него не больше, чем назойливое жужжание мухи. — Дорогая Каролина, — он обернулся на мгновение, бросив ей взгляд, в котором ледяная вежливость едва прикрывала раздражение. — Пусть это тебя нисколько не беспокоит. — Его губы растянулись в безупречной, лишенной тепла улыбке. — Я разберусь со всеми... проблемами. Просто верь мне. — Эти слова прозвучали как приказ, замаскированный под доверительную просьбу.       Он не собирался даже вникать в ее глупые опасения. Своих дел – сложных, важных, настоящих – у него всегда хватало. Тем более сейчас. Часы уже били полночь, а его ждала куда более насущная задача: закончить формальное дежурство и немедленно направиться в заброшенный женский туалет на третьем этаже. Там его уже поджидали дела, не терпящие никаких отлагательств.       Не удостоив Каролину ни прощальной улыбкой, ни кивком, Том резко развернулся и зашагал прочь. Его черная мантия развевалась за ним, как крылья ночной птицы. Он чувствовал на своей спине ее взгляд – долгий, прилипчивый, полный слепой, глупой надежды. Взгляд юной волшебницы, влюбленной в него по уши и готовой ради его бархатного шепота на всё, даже на предательство. Этот взгляд вызывал у него лишь одно чувство – презрительное отвращение. Еще одна пешка на доске. Ни больше, ни меньше. Пешки не заслуживают прощаний.       Он растворился в темноте коридора, не оглянувшись ни разу, оставив Каролину стоять одной в тусклом свете факелов, сжимая в руках призрачное обещание и гложущее чувство тревоги, которое она отчаянно пыталась заглушить слепой верой в его слова.       Дождавшись, когда в спальне воцарится глубокая тишина, а дыхание Марии Ждановой станет ровным и безмятежным, Каролина осторожно отодвинула тяжелый балдахин своей кровати. Каждый скрип пружины казался ей громом. Она замерла, прислушиваясь. Тишина.       Сердце колотилось, как птица в клетке, когда она кралась к тумбочке соседки. В лунном свете, пробивавшемся сквозь стрельчатое окно, заветные шпильки Ждановой мерцали холодным серебром – изящные, с тонкой филигранью и крошечными лунными камнями. Просто волшебные! Рука Каролины дрожа протянулась. — А-а-ах!       Что-то маленькое, мохнатое и невероятно сильное впилось в ее запястье мертвой хваткой! Каролина едва сдержала крик. Существо, размером с большую крысу, но с горящими угольками глаз и взъерошенной шерстью, рычало, как разъяренный барсук, не отпуская ее руку из когтистой хватки. — Не сметь трогать чужое! Поняла, паршивка? — прошипело создание, и хотя оно говорило на странном, гортанном наречии, смысл был ясен как день. Ужас сковал Каролину. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. — А ну, живо положи на место, шо взяла! — тварь ткнула мохнатой мордой в шпильки, все еще зажатые в побелевшей руке девушки.       Дрожащими пальцами Каролина медленно, аккуратно положила шпильки обратно на подушечку тумбочки, точно воспроизводя их прежнее положение. — А теперь, — рыкнул Мишутка, — марш на кровать, несносная девчонка! И чтобы я тебя до утра не видел и не слыхал!       Каролина послушно поползла обратно, чувствуя, как жгучий стыд и страхом заливает ее лицо. Она легла, отвернувшись к стене, спина напряжена как струна. Но даже сквозь одеяло она чувствовала на себе пристальный, неумолимый взгляд двух горящих красных точек. Весь остаток ночи она провела без сна, замершая при каждом шорохе, под ледяным оцепенением страха и унижения. А Том ждет... Что ему сказать?       А на тумбочке у шпильки тихо мерцали. Мишутка, свернувшись клубком рядом с ними, бдительно щурился в темноту. Его работа была сделана.       Магическое тепло шпилек успокаивало его разгневанную натуру, обволакивая душу мягким, целительным светом. И это было неудивительно, ведь этот древний артефакт передавался исключительно по женской линии рода его хозяйки – Феодосии Семёновны. Но не просто по крови! Он откликался лишь на тех, в ком горела истинная, яркая казачья вольница, чья душа была сильна и чиста, как степной ветер. А коли кто чужой, с недобрыми помыслами, пытался завладеть шпильками, они тухли, словно погашенные звезды, переставая излучать любой свет и магию, превращаясь в холодные куски металла.       Мишутка, чья древняя память хранила века, словно страницы пожелтевшей книги, вспомнил далекое время, когда ему самому было лишь двенадцать веков от роду. Тогда сердце могучего боярина Всеслава Дубрина, сурового воина и колдуна, смогла покорить простая девушка – Ефросинья Самокина. Любовь их была жаркой и чистой, но жестокий мир оказался сильнее: бедный род невесты стал непреодолимой преградой. Сколько горьких слез пролила юная колдунья у него на плече, а Мишутка, тогда еще не столь умудренный, лишь бессильно жался к ней, пытаясь утешить! Тогда-то боярин, сраженный горем возлюбленной, решил создать подарок на вечную память о себе и их чувстве. И подарок был не простым! Он вложил в шпильки силу немереную, чтобы оберегали они носительницу от любой нечисти. Коль подберется злобный дух или темная тварь, шпильки вспыхивали ослепительным светом, отгоняя прочь зло. Но мудрая Ефросинья, желая, чтобы женщины ее рода никогда больше не страдали от неразделенной любви, добавила к оберегу свое заклятье. С тех пор, стоило истинному суженному, предназначенному самой судьбой, коснуться шпилек, как они загорались теплым, живым светом, словно маленькие солнца, знак верной любви и счастливого союза.       Как сейчас помнил Мишутка Веру Андреевну, мать Марии и Александра, в ее пятнадцать лет. Как она, убитая горем от первой несчастной любви, рыдала на плече у Феодосии Семёновны, а шпильки в ее волосах были тусклы и холодны. И как три года спустя, на шумной площади Краснодара, она случайно столкнулась с молодым гвардейцем. Одна из шпилек выпала из ее прически, и он, расторопный, подхватил ее на лету. И в ту же секунду шпилька в его руке вспыхнула таким теплым, золотистым светом, что затмила даже южное солнце! Он смотрел на этот свет, ошеломленный, а Вера – на него, и сердце ее забилось как птица в клетке.       Тем молодым гвардейцем был Жданов Константин Васильевич. Юноша, недавно с отличием закончивший обучение в престижном магическом лицее Петербурга, благодаря острому уму и редкому таланту к трансфигурации был направлен служить в Краснодар. И уже тогда, в юные годы, он зачитывался не только гримуарами, но и потрепанным экземпляром "Капитала" Карла Маркса, видя в его строках новый, неведомый магический мир социальных законов. Но в тот миг на площади, держа в руке светящуюся шпильку и глядя в широко распахнутые карие глаза Веры, он забыл и о магии, и о "Капитале". Помнил только этот ослепительный свет судьбы и стук собственного сердца, вдруг заговорившего на языке древнего казачьего заклятья.       А Феодосия Семёновна...             Сердце ее, израненное войной и горем, потерявшее к тому времени и мужа-соратника, и троих сыновей, павших на разных фронтах страшной войны, всё равно находила силы светиться. Главным светом в её жизни стала дочь – Вера. Когда та встретила Константина и шпильки вспыхнули, словно маяк судьбы, в глазах старой колдуньи, помимо слёз, впервые за долгие годы появился чистый, неугасимый огонёк надежды. Она радовалась неистово, тихо, по-матерински: её кровиночка, её последняя птичка в гнезде, обрела своё счастье. Так же крепкое, настоящее, какое когда-то, в далёком и счастливом прошлом, знала она сама с мужем.       А потом пришли внуки – Мария и Александр. И Феодосия Семёновна расцвела вновь, как засохший сад после дождя. Родители, занятые опасной работой в недрах столицы СССР , частенько оставляли детей на её попечение в родной кубанской хате. И для бабушки это было не бременем, а величайшей радостью, бальзамом для израненной души. Она сажала их на тёплую печь, рассказывала старинные казачьи сказки и семейные предания, учила простой, но сильной деревенской магии, пекла душистые пироги с вишней из своего сада. Её морщинистое лицо светилось абсолютным счастьем, когда маленькая Маша, смеясь, заплетала ей седые косы, а Саша, серьёзно нахмурив лоб, пытался разобрать бабушкины школьные фолианты по травам.       И рядом, непременный, как тень от печки, радовался вместе с ними Мишутка. Он давно уже был не просто домовым, а полноправным, самым верным членом семьи. Он подсовывал внукам сладости из потайных запасов, тихонько подсказывал ответы на бабушкины загадки, а по вечерам, уложив детей, усаживался на сундук и тихонько мурлыкал старинные напевы, пока Феодосия Семёновна штопала одежду при свете керосинки. В эти тихие вечера, наполненные мирным дыханием спящих детей, теплом печи и мурлыканьем Мишутки, казалось, сама боль утрат отступала, растворяясь в простом, бесценном счастье – быть нужной, быть любимой, быть бабушкой.