Глава 13

      На рассвете Жданова сквозь сон почувствовала, как Мишутка дергает ее за косу, вынудив проснуться и подняться с теплой постели. Он направил ее в ванную комнату для серьезного разговора. Уже там он поведал о ночном происшествии с Кох и ее жалкой попытке завладеть шпильками. Доставая старый магический артефакт из красной, поношенной вышиванки, он протянул их истинной хозяйке. — Вот так-то и вышло, девочка моя, гадину эту напугал до полусмерти. Шо она и пошевелиться-то побоялась, не то что смотреть в их сторону! — гордо выпрямившись, пробурчал домовой, глазенки его лукаво поблескивали. — Спасибо, Мишутка, — тихо улыбнулась она, глядя вниз на домового. Расчесывая длинные космы и пытаясь собрать их с помощью шпильки, она вдруг раздраженно фыркнула: — Ох, ну и беда! — выдохнула Мария, раздраженно распуская неудавшуюся прическу. Непослушные пряди тут же выбились наружу. — Шо, дитятко, не получается? — с участием склонил седую головенку дух. — Да эти волосы – просто наказание! Никак не хотят слушаться! — в сердцах топнула ногой Жданова, точно маленькая капризная девочка. — Дай-ка я попробую, глядишь, шо получится, — предложил он, и его крохотные ручонки уже тянулись к прядям.       И правда: ловкие, словно у опытной горничной, пальчики духа дома за какие-то минуты смогли укротить рыжий хаос, собрав всю шевелюру в довольно аккуратный пучок и надежно закрепив его шпильками. Они звякнули, заняв свое место. — Ну как же ты это делаешь?! — изумленно разглядывала себя в зеркало девушка, легко поворачивая голову. — Так веков-то мне сколько, а? Девятнадцатый глядишь, и двадцатый, даст Бог, отпразднуем, Машулечка, — добродушно ухмыльнулся Мишутка, любуясь на свою работу. — Да красавица-красавица моя ненаглядная! — Точно? — игриво ухмыльнулась волшебница, легко делая круг вокруг себя, чтобы уж наверняка домовой смог убедиться в своих словах. Подол ночнушки мягко закружился. — Конечно, соколенок ты мой! Есть то в кого! Вера Андреевна красавицей писаной была, личико ее — чистое полотно, а уж волосы да глазки-то – все от Августины Мариам. Пусть Бог упокоит их души грешные, — Мишутка набожно перекрестился. — Им-то там, поди, спокойнее, чем нам тут, грешным, землю топтать... — А им… правда… сейчас лучше, чем нам здесь? — внезапно дрогнувшим, почти детским голосом спросила Жданова. В глазах ее мелькнула старая, знакомая тоска. — Точно, голубонька, точно, — торопливо и ласково заверил он. — Там, сказывают, светло всегда, тепло, и боли никакой нету. И батюшка твой там же, с матушкой твоей. Покой обрели вместе. Да за вами, птенчиками, они приглядывают каждый денек, шоб зло какое лихое на вас не позарилось! Коли война проклятая закончится, сразу же домой махнем, а там и Феодосия Семёновна нас с распростертыми объятьями ждет. Заживем, как встарь. Вы учиться пойдете, как мечтали. И детки ваши пусть только мирное небо над головой видят во всю свою жизнь. А уж внучата ваши... — Мишутка вдруг замолчал, взгляд его утонул где-то вдали, за окном, за морями, за краем земли. — Надеюсь, внучата ваши и не узнают вовсе, что такое смерть увидеть... — Тихий, как осенний лист, вздох дрогнул в его груди.       Двадцать первое июня. Казалось, само солнце смеется в чистом небе. Маша и Саша только вчера вернулись из Колдотворца домой, а вечером уже рванули с друзьями в центр. Молодость, лето, свобода! Феодосия Семёновна, прислонившись к теплой древесине лавки, о чем-то шепталась со своими подругами. Их лица, только что озаренные улыбками, внезапно хмурились, когда разговор касался новостей. Самолеты немецкие, дескать, только и знают, что кружат у самых рубежей, да шпионов ловят пачками – тех, что норами лезут внутрь. А уж про немецких волшебников и говорить страшно: снуют в каких-то десяти километрах от волшебного щита, то и дело устраивая диверсии. Но ведь не посмеют же они напасть на такую страну? Самую большую на материке! Да с такой армией волшебников на границах? А договор? Неужели бумага, скрепленная подписями, ничего не стоит? Они же клятвенно обещали не нападать!       А тем временем... Маша, Оля и Наташа, сияя, словно три солнышка, шли домой с танцев, перебивая друг друга, обсуждая и сплетни, и главный вопрос: что же надеть новенькое, чтобы все мальчишки ахнули? Саша с Гошей и еще ватагой мальчишек, заведенные до предела, гоняли мяч с самого обеда, вымазанные в пыли по уши. А Феодосия Семёновна меж тем, слушала очередную страждущую, советовала знахарский отвар бедолаге, у которой совсем разыгрались колени. Война? Не может быть! Разве может эта ясная, напоенная запахами цветов и молодости жизнь рухнуть в одночасье?       Роковое утро. Ровно в десять часов утра вся магическая часть городка, вперемешку с обычными жителями, столпилась на площади, затаив дыхание, слушать трескучую трансляцию обращения прямо из Москвы, а позже дома по радио – и из магического Ленинграда. Слова, как ледяные осколки, впивались в сердца: призыв мужчин-волшебников на фронт. И поплыл над площадью стон – женский, горловой, полный невыносимой боли. Как потом, на вокзале, женщины, стискивая зубы, чтобы не завыть, провожали сквозь слезы мужей и сыновей… И неважно было – волшебник ты или простой рабочий: одно огромное, черное горе, имя которому – война, накрыло всех.       Первый год. Тот, что потом казался лишь страшным прологом, а тогда – самой бездной отчаяния. Гордость страны – электрификация – угасла: дома погрузились во тьму. Голод, подкравшийся к середине осени, потому что женщины и дети, вставшие на места ушедших мужчин, отправляли на фронт буквально всё. Зима. Она обрушилась ещё беспощаднее. Лютый холод, пробирающий до самых костей, сковал дома льдом изнутри. И болезни… Бесконечный поток измученных, кашляющих, ослабевших людей к дверям Феодосии Семёновны. Каждый день выматывал последние силы её уже немолодого организма. Те немногие, кто приносил ей скудные продукты в знак благодарности, уходили обратно: бабка Феодосия брать отказывалась наотрез. "На фронт, на фронт несите!" – сурово повторяла она. К середине февраля закончились последние волшебные травы и коренья. Пришлось выкручиваться: искать способы варить зелья из суррогатов да колдовать над магловскими лекарствами, пытаясь усилить их жалкую мощь. Внуки... Они завалили её письмами, умоляя, требуя разрешить бросить школу и приехать помогать. Каждое такое письмо разрывало ей сердце. Но каждый раз следовал её категоричный, железный отказ: "Нет! Сидите! Учитесь!" Она хотела одного: чтобы её Машенька и Сашенька были в безопасности, в тепле. И это могла дать им только магическая школа, за толстыми стенами Колдотворца. А здесь? Только смерть – от болезней, от пустого котла. Голод косит каждого третьего. Холод вымораживает душу. И больше – ничего. Только безнадёга да ледяное дыхание войны.       Летом, как ни отговаривала хозяйка, внуки ее вернулись. Они буквально вцепились в бабушкино хозяйство, стараясь хоть как-то облегчить ее ношу. Саша дни и ночи напролет учился варить новые зелья, штудируя пожелтевшие записи бабушки, ловко поправляя ее устаревшие формулы и заменяя дефицитные ингредиенты на то, что можно было раздобыть. Маша с девчонками бросились помогать Феодосии Семёновне с больными бежавших из соседних деревень. "Не по барски мы воспитаны!" – бодро кричали подружки. – "Руки-то есть, справимся!" Но роковой август 1942 года перечеркнул все их усилия, перевернув мир вверх дном.       Едва занималась заря, петухи успели прокричать свое приветствие солнцу, как тишину разорвали оглушительные выстрелы и дикие, леденящие кровь крики – как мирных жителей, так и военных. В город ворвались нацисты. Все страшные слухи об их зверствах оказались жуткой правдой. Куда ступал их сапог, там тут же лилась кровь – женщин, стариков, беззащитных детей...       И тогда же, как воплощение самого кошмара, вернулся ОН. Тот самый Алексей Волков, объявленный во всесоюзный розыск еще в январе 1939 года, шагал теперь по родным улицам, не скрываясь. Шел не как предатель, а как победитель, как "герой" в немецком мундире, по земле, где каждая тропинка была ему до боли знакома. Старые волшебники, жившие на окраине, едва завидев его, словно сговорившись, бросились в отчаянную атаку, посылая в его сторону сокрушительные заклятия. Их храбрость была сметена свинцовым ливнем. Пулеметные очереди скосили их всех – без разбора, без колебаний. Такой был приказ. Приказ самого Волкова, или, как он значился теперь в документах, оберштурмбаннфюрера Генриха Шварца, командующего немецкой дивизией.       Жителей магической части согнали на главную площадь. Стоя над этой толпой страха и безысходности, Волков самолично вершил "суд". Его холодный, бесстрастный голос выносил приговоры по прихоти. Кого-то зверски пытали прямо тут же, на иссохшей земле, доводя до нечеловеческих воплей и медленной, мучительной смерти. Тех, кто моложе и крепче, заковали в колодки и погнали в Германию на рабский труд. Но глаза Волкова горели не праведным гневом судьи, а бешеным огнем личной ненависти. В голове его стучал один навязчивый, яростный вопрос: "Где Ждановы?! Где?! Стереть этот проклятый род с лица земли!"       А в это время, в зачарованном доме на краю поселка... Феодосия Семеновна, едва услышав первые выстрелы, мертвой хваткой заперла дверь всеми известными ей оберегами и заклятиями. "Ни шагу за порог!" – приказала она внукам голосом, не терпящим возражений. Старую хату она скрыла от чужих глаз могучей иллюзией. Кто с гнилой душой осмеливался ступить на ее участок, тотчас терялся блуждая кругами в трех шагах от дома, с каждой минутой все глубже погружаясь в пучину безумия от невозможности найти выход. Ее дом стал неприступной крепостью в самом сердце захваченного ада.       На закате видел он в щель ставни, как к речке, что тихо текла возле их дома, гнали волшебников. Тех, кто не угодил Волкову: кто лишнее слово сказал, кто пытался огрызнуться. Шли они с пустыми пальцами – колец сняли, а значит, бессильны были под дулами автоматов и рычащими овчарками. Семнадцать теней поставили у самой кромки воды...       И грянул ад.       Оглушительная, рвущая тишину очередь. Семнадцать тел в считанные секунды рухнули в реку. Вода, еще секунду назад чистая и безмятежная, вдруг вспыхнула ярко-алым пятном, расползающимся, как страшная рана.       И среди них... Среди них он узнал всех. Оля и Наташа. Избитые, едва державшиеся на ногах, но стоявшие прямо. Гордо молчали, унося в вечность тайну убежище подруги. Лишь мимолетный, полный невысказанной тоски и предсмертной просьбы взгляд метнулся туда, где прятался дом. Вот соседки-болтушки, седые волшебницы, рыдавшие теперь над своей обреченностью. А вон молодые ребята – позже шептались, что пели перед смертью родной гимн назло палачам.       И все они теперь плавали бездыханные в алой воде. И самое страшное, самое непрощаемое для Мишутки – он не удержал строптивую Машу. Она прорвалась к окну. Ее юные, еще не знавшие такой тьмы глаза увидели это: увидели гибель своих подруг. И потом она билась в истерике, рвала на себе волосы, обвиняя себя в их смерти, рыдая так, словно сердце вот-вот разорвется. А Саша, бледный как полотно, давился словами, выспрашивая: "Мишутка... Гоша? Ты видел Гошу? Среди них?" И как он, услышав отрицательный ответ, рухнул на пол, обхватив голову руками, – облегчение, смешанное с новой волной ужаса и вины.       Но Волков, черт бы его драл, не унимался. Жажда мести затмила разум. Он рыскал по поселку, ища кубанскую хату. День и ночь в пустоту летели его самые мощные разрушительные заклятия – они разбивались о невидимый щит, оставляя лишь гарь. Он пытал оставшихся волшебников, выведывая малейшую зацепку – тщетно. Видя, как его солдаты, ступив на "пустую" землю, сходят с ума, воя и стреляя в призраков, он лишь свирепел, обрушивая новую волну зверств на беззащитных.       Решение созрело, твердое как камень: детей – за бугор, подальше от смерти, от этого ада. И тут помогла старая шкатулка – наследство зятя, переданное Саше. Феодосия Семеновна дрожащими руками вложила в нее письмо – мольбу о приюте для внуков. Через неделю, словно чудо, в той же шкатулке лежал ответ Бейкеров: "Согласны!" Словно глоток чистого воздуха, волна жгучего, слепящего облегчения окатила старушку. Финансы? Условия? Неважно! Пусть хоть на край света! Главное – спасти детей, а уж со всем остальным, с остальным она как-нибудь разберется, ценой своей жизни, если надо.       Как же дети не хотели оставлять бабушку одну! Сердца их разрывались между долгом и страхом за неё. Но Феодосия Семёновна, собрав всю свою железную волю, утихомирила их уговорами, мольбами и строгим приказом быстрее, чем они ожидали. И вот, наконец-то, выпал тот самый, выстраданный шанс: Волков укатил в соседний городок на пьяное пиршество в честь дня рождения какой-то нацистской шишки.       Уже полностью собранная, Мария вдруг заметила непривычную тишину. Она присела на корточки, заглядывая в глаза Мишутке. – Мишутка? – шёпотом, полным внезапной тревоги, позвала она. – Ты чего это замолчал? Совсем притих? – Её глаза изучали знакомые блестящие глазенки домового.       Из темноты донёсся глухой, нарочито спокойный голосок: – Ничего, дитятко, ничего... Так, думу думаю. Уже на занятия идёшь? – Он старался звучать обыденно, но в голосе его звенела натянутая струна. – Ага, – кивнула Маша, всё ещё всматриваясь в его силует. – Если что... увидишь ещё чего интересного – скажешь вечером? – Она сделала паузу, пытаясь развеять тяжесть прощания. – И... можешь даже покошмарить эту Кох, для порядка! – Слабая, чуть дрогнувшая улыбка тронула её губы, и она подмигнула в сторону невидимого духа. Не дождавшись ответа, лишь шелест, похожий на вздох, проводил её. Она развернулась и вышла из комнаты, оставив за собой тишину, в которой клубилось невысказанное.

***

      Пустые коридоры школы были ей сейчас как раз на руку. Шаги Марии глухо отдавались в безмолвии, лишь портреты на стенах шелестели холстами, провожая ее пристальными взглядами, пока она не свернула в заброшенный класс. Тишина здесь была почти осязаемой, пыльной.       Достав тонкую сигарету, Жданова щелкнула зажигалкой. Яркая вспышка осветила ее усталое лицо на мгновение. Первая, долгая, глубокая затяжка. Горьковатый дым заполнил легкие, и на миг показалось, что он смывает, как волна, всю грязь, весь ужас последних дней – краткий, обманчивый бальзам для израненной души. И в голове, сквозь пелену дыма, начал вырисовываться план. Книга Дамблдора с каким-то невиданным чудовищем... Кто-то яростно, грубо лез в ее мысли, но споткнулся... Жалкая Кох! И крохи информации о планах Реддла...       Вторая затяжка. Кох. Можно вычеркнуть? Мишутка, наверное, напугал ее до полусмерти. Но вдруг попытка повторится? И главное – действовала ли та дура по своей воле, или чья-то рука направляла ее? Реддл? Все возможно, особенно с его исступленной жаждой найти на нее хоть что-то, хоть тень информации.       Третья затяжка. Записная книжка. Красная, как кровь. Что такого писали в нее, что потом понадобилось запирать внутри такую темную, извращенную нечисть в качестве стража? Планы захвата власти? Списки жертв? Сокровенные, грязные секреты? Учитывая шлейф смертей, тянущийся за Дамблдором... Через четыре месяца... через четыре месяца все должно проясниться. Надежда? Или новая ловушка?       Четвертая затяжка. Кто? Насколько силен, чтобы проникать в мысли? Реддл ли это был, или его товарищи по цеху? Слишком молоды для такого тонкого и мощного вторжения, но исключать нельзя. Сначала – информация. Тихая охота за данными. Потом – движение.       Она уже подносила сигарету к губам для последней, прощальной затяжки, когда дверь класса с оглушительным грохотом распахнулась. В проеме, окутанная дымом, как грозовая туча, замерла Минерва Макгонагалл. Ноздри старосты Гриффиндора дрогнули, едва уловив запах табака. Ее всегда серьезное лицо исказилось холодным, беспощадным неодобрением. Взгляд, метавший настоящие молнии, мгновенно нашел Жданову, беспечно развалившуюся на последней парте в самом углу. Мария даже не шевельнулась, не пытаясь спрятать дымящийся окурок. Она лишь медленно выдохнула струйку дыма, встречая ледяную ярость Макгонагалл своим вызывающе спокойным, усталым взглядом. Минерва, сжав губы в тонкую белую ниточку, твердым, неумолимым шагом двинулась через класс, целясь прямо в нарушительницу. — И что ты здесь делаешь?! — прошипела Макгонагалл, её голос был тише обычного, но от этого в десять раз опаснее. Казалось, воздух вокруг неё трещал от статики. — Курила, — спокойно, почти лениво выдохнула Мария клубок дыма. — Хочешь? Могу поделиться, — предложила она, уже подходя к окну. Резким движением она распахнула створку, и осенний воздух ворвался в пыльную комнату. Окурок, описав короткую дугу, исчез в сером утре. Она повернулась к Минерве, опершись о подоконник. — И ты… ты так просто об этом говоришь? — Минерва приподняла бровь так высоко, что та чуть не скрылась под линией волос. Голос её дрогнул от непонимания такой наглости. — А что ещё делать? — пожала плечами Жданова, в точности копируя её интонацию. — Не зайди ты сюда – никто бы и не узнал. Пойдёшь теперь стучать преподавателям? – Брошенный вызов повис в воздухе.       Суровое лицо старосты дрогнуло. Пойти рассказать? Или… закрыть глаза? Но как же долг? Принципы? Абсолютная нетерпимость к нарушениям? Она видела, как Мария слегка наклонила голову, ожидая ответа – в её взгляде читался не страх, а скорее… любопытство. — Нет, — слово вырвалось у Минервы почти против её воли. — Но только сегодня, Мария. В следующий раз… — Она запнулась, заметив, как по лицу Ждановой скользнула быстрая, едва уловимая, но явно довольная улыбочка. И сама удивилась: почему она, железная Макгонагалл, идёт на попятную? Почему молчит? — Благодарю, Минерва! — Жданова тут же оживилась, слова полились рекой. — Никогда не забуду твоей доброты и щедрости! Обещаю, в следующий раз ты точно не увидишь, как я курю! — Она произнесла это на одном дыхании, с подкупающей искренностью, в которой, однако, явно звенела издевка. — Ты… бросишь эту гадость? — скривилась Макгонагалл, уже почти жалея о своей слабости. — Нет, — Мария весело подмигнула. — Я постараюсь курить там, где меньше всего шансов тебя встретить. Ну что? — Она кивнула на пыльные стулья в углу. — Присаживайся, если у тебя нет срочных дел на это чудное утро?       Минерва Макгонагалл, староста Гриффиндора, грозный блюститель порядка, издала недовольный, почти фыркающий звук. И, к собственному изумлению, опустилась на указанный стул напротив этой невозмутимой советской волшебницы. Дела? На утро их действительно не было – она встала рано по привычке, по привычке же отправилась проверять тишину коридоров… А теперь сидела напротив нарушительницы, изучая её загадочное лицо, и пыталась понять, что же в ней такого, что заставило её отступить от правил. — Посплетничаем о вечном? — неожиданно предложила Жданова, ее голос звучал непринужденно, но глаза, пристально изучавшие лицо собеседницы, выдавали истинный интерес. — Какие слухи ползут по коридорам насчет Реддла?       Минерва отпрянула чуть назад, словно от невидимого толчка. Брови ее сдвинулись в жесткую черту непонимания и настороженности. — В каком… смысле, Мария? — произнесла она медленно, растягивая слова, пытаясь уловить подвох в этом странном, почти дружеском тоне. — Какого ответа ты ждешь?       Жданова не отвела взгляда. Легкая улыбка тронула ее губы, но не добралась до глаз. — В самом прямом, Минерва. — Она слегка наклонилась вперед, опустив голос почти до доверительного шепота, который, однако, звучал как сталь, обернутая в бархат. — Что интересного ты знаешь про нашего многообещающего… Тома Реддла?       Староста замерла. Воздух между ними сгустился. Вопрос висел, как нож на нитке. — С какими же… целями ты интересуешься, Мария? — спросила она, и в ее голосе явственно прозвучало ледяное щелканье замка, запирающего информацию.       Жданова лишь махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. — В самых безобидных, Минерва. — Она сделала паузу, ее взгляд скользнул в окно, а потом вернулся к лицу Минервы, сверля его. — Ну так что? — Это "что" прозвучало как мягкий, но неумолимый ультиматум, приглашение к опасной игре, от которой у Минервы похолодело внутри. Тишина в пыльном классе стала звенящей, нарушаемая лишь собственным учащенным дыханием. — Прежде я хочу узнать зачем тебе это и с какими целями и уже потом я расскажу тебе что знаю — выставила свой ультиматум Макгонагалл. — Хорошо, у меня с Реддлом не самые дружественные взаимоотношения, но больше с его товарищами и мне бы хотелось узнать о нем побольше. Может мы сможем прийти к взаимопониманию и возможно станем не плохими сокурсниками.       Пылинки танцевали в луче утреннего солнца, пробившегося через грязное окно. Жданова не сводила с Минервы пристального взгляда, ее вопрос о Реддле висел в воздухе тяжелым, незваным гостем.       Минерва Макгонагалл выпрямилась на стуле, ее пальцы нервно переплелись на коленях. Лицо, обычно такое собранное и непроницаемое, выдавало внутреннюю борьбу. Говорить о Реддле? С этой загадочной советской девушкой, которая только что курила в запрещенном месте? Это было неправильно. Но что-то в настойчивости Ждановой, в ее слишком спокойном тоне, привлекло старосту. — Слухи? — наконец произнесла Минерва, тщательно подбирая слова. Ее голос звучал суше обычного. — Том Реддл... он идеальный ученик, Мария. Безупречные оценки по всем предметам. Префект. Любимец практически всех преподавателей. — Она сделала паузу, ее взгляд скользнул мимо Марии в сторону окна, будто ища подтверждение своим словам в осеннем пейзаже. — Особенно его выделяет профессор Дамблдор. — Идеальный, — протянула Мария, не отводя глаз. В ее голосе не было ни восхищения, ни скепсиса. Просто констатация. — А что за идеальным фасадом? Люди редко бывают такими безупречными. Особенно в наше время.       Минерва нахмурилась. Она вспомнила холодноватую вежливость Реддла, его слишком уж безукоризненные манеры, которые иногда казались маской. Вспомнила, как однажды застала его одного в библиотеке далеко за полночь, и выражение его лица в тот момент, когда он не видел наблюдающего, было странным – сосредоточенным и отстраненным? Пугающе отстраненным. — Он замкнут, — осторожно продолжила Минерва. — Друзей у него мало. Вернее, есть Лестрейндж или Эйвери, но все остальные не так близки. Есть скорее те кто им восхищается. Мальчишки вроде Малфоя или Ориона Блэка, которые смотрят на него как на лидера. Они его побаиваются, но тянутся к его силе. — Она произнесла последнее слово неохотно. — Он умеет заставить себя слушать. Хоть сам из магловского приюта. — Сила, — повторила Жданова, наконец отводя взгляд и медленно проводя пальцем по пыльной поверхности парты. — Интересно. А слабости? У всех есть слабости, Минерва. Даже у идеальных префектов.       Минерва задумалась. Слабости Реддла? Он казался лишенным их. — Не припомню, чтобы у него были слабости, — Минерва покачала головой, ее голос звучал отстраненно. — Мы не близки. Общаемся лишь по делам старост или школьным вопросам. Его мир... отгорожен. — Понятно, — кивнула Мария, ее взгляд скользнул вниз. — Сколько времени?       Минерва автоматически взглянула на наручные часы. — Через пятнадцать минут завтрак. Идем? — Она кивнула в сторону двери, уже поднимаясь со стула. — Идем.       Две волшебницы вышли из пыльного склепа класса в оживленный коридор. Пока они шли, обсуждая расписание, атмосфера была почти обыденной. На повороте они столкнулись с Рубеусом Хагридом. Гигантский гриффиндорец сиял, демонстрируя карман, из которого выглядывал любопытный нос крошечной, блестящей жужелицы. — ...и вот она вернулась! — радостно бубнил он. — Просто обожаю их, магических тварей! Мечтаю изучать «Уход» профессионально, может, стану хранителем ключей или...       Его восторженный монолог растворился в общем гуле студентов, спешащих в Большой Зал. И вдруг – как ледяная струя в теплый поток – прозвучал гладкий, язвительный голос: — Жданова! Уже таскаешься с этим выродком? — Абраксас Малфой выступил вперед из группы слизеринцев, его бледное лицо искривилось в презрительной усмешке. Улыбка мгновенно соскользнула с лица Рубеуса, сменившись болезненной краской стыда и страха. Он съежился, пытаясь стать невидимым.       Мария замерла. Плечи ее напряглись, как у пантеры перед прыжком. Она медленно повернулась к Малфою, ее глаза, еще секунду назад спокойные, стали узкими, холодными щелями. — Повтори, — произнесла она тихо, но так отчетливо, что ближайшие студенты замолчали. Ее голос был низким, обволакивающе опасным. Она сделала шаг навстречу.       Малфой фыркнул, но невольно отступил на сантиметр. — Вздумала угрожать? Смешно! Жалкая коммунистка, поджав хвост, сбежала со своей разваленной страны, а теперь корчит из себя грозу? — Он ядовито рассмеялся, оглядываясь на свою свиту – Ориона Блэка, Эйвери и других, которые подхватили смешок, кивая с глумливым одобрением. — Не могу понять только одного: как ты смеешь орать о величии и преданности своих совдеповских колдунов, отсиживаясь тут, в другой стране? В этом и есть весь твой псевдопатриотизм? Насколько же ты ничтожна и смешна! — Он выпятил подбородок, жадно ловя взглядом любую тень гнева или боли на лице Марии, ожидая срыва, истерики, чего угодно, что подтвердило бы его власть.       Тишина вокруг сгустилась. Даже Хагрид перестал дышать. Минерва Макгонагалл вскинула голову, готовая вмешаться, но замерла, увидев лицо Ждановой.       Мария не дернулась, не закричала. Она стояла абсолютно прямо. Лишь уголки её губ дрогнули, но не в улыбке – в выражении такого ледяного, бездонного презрения. — Хватит, Малфой! — резко встряла Минерва, ее голос прозвучал как удар хлыста. — Ты городишь чепуху, а твоя храбрость – лишь в оскорблениях тех, кто сильнее тебя духом! — Ох, и кто мне это говорит? – язвительно фыркнул Абраксас, поворачиваясь к ней. — Полукровка, которая… — Его речь вдруг захлебнулась, утонув в оглушительном грохоте. Не смех – настоящий раскатистый гул, подхваченный десятками голосов, покатился по каменным сводам коридора! Стены Хогвартса буквально дрожали от хохота студентов, внезапно увидевших нечто невероятное.       Его "верные" слизеринцы – Розье, Эйвери, Нотт – сохраняли каменные маски. Но уголки их губ предательски дергались, а в глазах читалось нескрываемое злорадство и откровенное веселье от того, как ловко когтевранка опустила их надменного лидера. – Что происходит, Альберт?! – взревел Малфой, багровея от ярости и полного непонимания. Всё внимание – на нем! Над ним – чистокровным из великого рода – смеялись?! Грязнокровки, полукровки и даже… его взгляд дикой звериной ненависти метнулся на Хагрида. Даже этот дрожащий раньше полувеликан стоял и тихонько хихикал, прикрывая рот ладонью! — Посмотри… посмотри в зеркало, Абраксас! – едва сдерживая хохот, выкрикнул кто-то из толпы. Кто-то услужливо протянул ему маленькое карманное зеркальце.       Малфой рванул его из рук. И замер. В отражении, вместо привычных льняных волос, его голову украшали… нет, позорили! Ярко-розовые пряди! Не просто розовые – фуксии! И с каждой секундой цвет становился все интенсивнее, ядовитее, превращая его в живой, ходячий конфетти-позор! А эта Жданова? Она стояла чуть поодаль, все так же невозмутимая, лишь легкая, едва уловимая искорка торжества мелькнула в ее глазах. Она ударила в самое больное – в его непомерное, хрупкое самолюбие! — Что ты сделала, коммуняцкая крыса?! — заголосил Малфой, его голос сорвался на визг от унижения. Рука сжимала палочку так, что костяшки побелели. — Верни как было! Сейчас же! Или я… — Или что, Малфой? — Мария перебила его, голос звучал подчеркнуто спокойно, почти невинно. — Пожалуешься директору Диппету на эту… маленькую шалость? Расскажешь, как твои волосы вдруг возжелали стать розовыми? — Внутренне она ликовала – фокус с незаметным "Колорама Максима" удался на славу! — Я… — он задыхался от ярости. — Я убью тебя! — Это была не подростковая угроза. Это был ледяной, лишённый всякой жалости приговор, вынесенный сквозь стиснутые зубы. В его глазах горел настоящий, первобытный мрак.       В этот миг его палочка взметнулась вверх, направленная прямо в грудь Марии. Кончик её затрещал, высекая злобные алые искры. Мозг Малфоя, затуманенный бешенством, лихорадочно перебирал заклятия. "Легкое" наказание? Слишком мелко! Всплывали только два образа: мучительные конвульсии под "Круцио" и зелёная вспышка "Авады Кедавра". То, что они тайно отрабатывали в прошлом году в Выручай-комнате пусть только в теории. Его губы уже начали складываться в первое, страшное слово…       И Мария почувствовала. Не увидела – пронзила интуиция ветерана подполья. Не гнев, а холод смерти. Она не раздумывала. Резко рванувшись, она бросилась вперёд – не прочь от опасности, а навстречу толпе, против её течения! Её движения были стремительны и неожиданны, как у лани, сорвавшейся с места под выстрел. Она нырнула в самую гущу ошеломлённых студентов, растворяясь в них, пока Малфой, ослеплённый яростью и розовым позором, только начинал выкрикивать начало запретного заклинания…       Несясь сквозь толпу, оглушаемую дикими воплями Малфоя, Мария чувствовала, как адреналин жжет кровь раскаленным металлом. Вот он – спасительный поворот в Большой Зал! Там, под взглядами преподавателей, он не посмеет! Или... посмеет? Внезапно в поле зрения мелькнула высокая, невозмутимая фигура – Реддл. Ледяной расчет сменил панику: он – ее спасение.       Молниеносно рванувшись за его спину, она прижималась как можно ближе. И вовремя! Из толпы вырвался Малфой, лицо его пылало яростью и розовым позором, палочка – точеная кость смерти – была направлена прямо на нее! С его губ сорвалось заклинание – не детское, а что-то гортанное, зловещее...       Она рухнула на холодный каменный пол, Реддл тяжело, как мешок, придавил ее.       Его плечо заслонило обзор, но сквозь просвет она увидела лицо Малфоя. Смертельная бледность сменила розовый фарс, глаза – круглые от ужаса и осознания содеянного. Вид его немой паники принес Марии дикую, животную радость – слаще мести!       Но эйфория умерла, едва родившись. Ее взгляд скользнул вверх и встретился с лицом Реддла. Оно было ближе, чем когда-либо. Холодное. Абсолютно бесстрастное. Ни боли, ни гнева, ни даже удивления. Лишь пара темных прядей упала на безупречный лоб. А глаза... Глаза были как щели во льду – в них не читалось ничего, кроме пристального, аналитического наблюдения. За ней. Как можно быть такой... безжизненной глыбой?! Мысли спутались от этого леденящего взгляда. — Э-это... Я не виноват, Том! Она первая начала! — донесся визгливый голос Малфоя, полный паники.       Это вернуло Марию к реальности. "Убирайся!" – тихо прошипела себе под нос Жданова, резко высвобождаясь из-под недвижной "туши" старосты. Его кожа под рукой была холодной, как мрамор. — Благодарю, Реддл, что спас меня от погибели руками Малфоя! — бросила она на бегу, уже отпрыгивая в сторону и растворяясь в потоке студентов, устремившихся в Большой Зал, оставив за спиной каменного Реддла, бледного Малфоя и гул нарастающего скандала.       Ворвавшись в Большой зал после инцидента с Малфоем, Мария прислонилась к холодной каменной колонне, пытаясь заглушить огненное жжение в легких и поймать предательски сбившееся дыхание. «Черт возьми, доктор-Жданов и его зловещие предсказания о "будущем курильщицы" могут оказаться пророческими», — язвительно подумала она, чувствуя, как колотится сердце, готовое вырваться из груди.       Ее встревоженный взгляд скользнул по залу: столпившиеся первокурсники, парочка болтливых девчонок, с которыми у Марии сложились вполне сносные отношения, и… неизменный, ледяной взгляд Коха. Казалось, один лишь этот взгляд мог превратить ее в мелкую пыль – злоба в глазах преподавательницы была осязаемой.       А вот и Георг. Он вклинился в шепчущуюся толпу, обсуждавшую утренний скандал с розоволосым Малфоем. Его лицо было мрачнее тучи, а горящий взгляд буквально кричал: «Еще один шаг – и я придушу тебя собственными руками за это безрассудство!» Ну что ж… Стол Гриффиндора казался единственным островком относительного спокойствия. Хотя бы на время завтрака…       И тут, словно подстегнутая внезапным порывом дерзости или просто желанием досадить Георгу, Мария резко развернулась на каблуках, будто танцуя, и уверенной походкой двинулась прямо в противоположном направлении – к самому дальнему, пустому концу стола Когтеврана. — Жданова! Немедленно остановись! — прорвался сквозь гул зала гневный, металлический голос Георга.       Мария лишь чуть выпрямила спину, подняв подбородок выше. Она выбрала тактику идеального, ледяного игнорирования. Не слышу. Не вижу. Просто иду. Легкая, едва уловимая улыбка тронула ее губы. Пусть себе орет. Сегодня она уже получила свою порцию адреналина и маленькую победу. Пусть попробует ее догнать.       Присев на край Гриффиндорского стола, Жданова только вздохнула с облегчением, как тут же почувствовала пристальный взгляд. Рядом опустилась волшебница в роскошной, дорогой мантии и принялась разглядывать ее с нескрываемым любопытством, будто редкую диковинку в зверинце. — Ну, это было зрелище! — неожиданно расхохоталась она громко и заразительно, заставив несколько голов за соседними столами обернуться. — Что именно? — сделала наигранно-невинные глаза Жданова, хотя уже прекрасно догадывалась, о чем речь. — Да это же шедевр! — захлебываясь от смеха, воскликнула гриффиндорка. — Наложить заклятие на волосы самого Абраксаса Малфоя! Он же боготворил свой "аристократический" блонд, трещал о нем на каждом углу! — Она бросила ядовитый взгляд в сторону Слизеринского стола, где сидел все еще розововолосый и багровый от ярости Малфой, и залилась смехом еще громче. — Так что за чудо-заклинание ты применила, а? — Пустяковое, бытовое, — пожала плечами Мария, но в глазах светилась ехидная искорка. —Окрашивает волосы примерно на неделю... хотя иногда, — она многозначительно прищурилась, — задерживается... намного дольше. Мария Жданова, — протянула она руку все еще ухмыляющейся волшебнице. — Августа Энслер, — пожала руку гриффиндорка, но тут же ее взгляд стал жестче, заметив приближающуюся фигуру. — О, а вот и Моррисон... Раскричался, бедняга? — голос ее стал гладким, как шелк. — Неужели из-за этой... мелкой шалости с Малфоем? — Она кивнула в сторону приближающегося когтевранского старосты, чье лицо было темнее грозовой тучи. — Ага, — тяжело вздохнула Жданова, съеживаясь. — Решила затеряться здесь, но от зоркого взгляда старосты Когтеврана, видимо, никуда не спрячешься.       Августа Энслер встала, блокируя путь Моррисону своей внушительной фигурой в дорогой мантии. Ее лицо стало непроницаемо вежливым. — Моррисон! — воскликнула она с легкой, но холодной улыбкой. — Каким ветром занесло тебя к нашему, так сказать, веселому столу?       Староста Когтеврана, Георг Моррисон, остановился, его лицо оставалось каменным, лишь губы плотно сжались. Его гневный взгляд, словно ледяное копье, пронзил Жданову сквозь плечо Августы. — Доброе утро, Августа, — его голос звучал как скрежет камней. — Мне срочно нужно поговорить с мисс Ждановой. — Ударение на "срочно" было таким, что у Марии похолодело внутри. — Очень. Срочно.       Августа не моргнула. — И этот разговор, — она мягко, но настойчиво жестом указала на шумный зал, — действительно нельзя перенести на чуть более спокойное время? После завтрака, например? Видишь ли, мы как раз обсуждаем важные цветовые решения.       Моррисон фыркнул, его терпение лопнуло. — Никак нельзя, — прорычал он, игнорируя ее сарказм. Его палец резко ткнул в сторону Марии. — Никто в этой школе не может безнаказанно нарушать устав и устраивать цирковые представления! — его голос прогремел, приглушив на мгновение гул зала. — Что за клоунаду ты устроила в коридоре, Жданова?! Объяснись! Сейчас же!       Тишина вокруг их группы сгустилась. Даже Августа Энслер на мгновение потеряла дар речи, пораженная такой яростью. Мария почувствовала, как все взгляды в их части зала устремились на нее. — Маленькая шалость в отместку того как Малфой посмел оскорбить меня, Рубеуса и Минерву — серьезно перечислила Мария — Кто то должен был поставить на место этого уродца. Да вот только вопрос почему же старосты факультетов не пытаются востановить справедливость в стенах этой школы и позволяют «аристократам» оскорбительные высказывания в сторону других учеников? — Потому что бороться с ними – всё равно что биться головой о каменную стену, — с горечью выдохнул Моррисон, его глаза потускнели, будто он снова видел унижения своего первого курса. — У них есть связи, деньги, влияние. Отец Малфоя заседает в попечительском совете и каждый год вываливает мешок золота, чтобы некоторые... — он язвительно подчеркнул слово, — ...зажмуривались на выходки его драгоценного отпрыска. — И никто?! — Жданова вскинула голову, её голос звенел от возмущения. — Никто из преподавателей не пытался остановить эту травлю? Позорное издевательство над студентами, а все просто закрывают глаза?! — Она сжала кулаки, представляя униженного Хагрида. — Почему же? — вступила Августа, её голос звучал сухо и устало. — Дамблдор пытается вставлять палки в колеса. Данкуорт не дает слизеринцам расслабиться на своих уроках. Но каждый их выговор... — она горько усмехнулась, — ...оборачивается гневным совиным письмом от какого-нибудь "благородного" родителя. И золото, Жданова, золото звенит громче принципов. Присаживайся, Моррисон, — кивнула она на соседнее место, её жест был скорее приказом, чем просьбой. — Благодарю, Августа, я лучше постою, — отрезал Моррисон, выпрямляясь. Его поза говорила о готовности немедленно уйти от этого неприятного разговора. — Ох, да садись уже! — неожиданно бросила Жданова, её тон был легким, но в нем чувствовалась стальная нотка. — В ногах правды нет, дорогой Георг. — Она лукаво подмигнула Августе.       Моррисон замер. Словно автомат, он резко опустился на указанный стул. Сидел он на самом краешке, выпрямив спину в струнку, всем видом показывая, что это временное и крайне нежелательное положение дел. Его пальцы нервно барабанили по колену. — Ставлю на то, что Спикл – их главная защитница! — прошипела Жданова, ее глаза метнули ядовитую стрелу в сторону Слизеринского стола. Там Альфард Блэк и Саша, головы согнув, что-то горячо шептали, украдкой поглядывая на Малфоя. А Вальбурга Блэк, склонившись к самому уху Абраксаса, шептала что-то ядовитое. Лицо "розового принца" багровело с каждой секундой, превращаясь в маску чистой ненависти. — Спикл? — Августа Энслер фыркнула с таким презрением, что Моррисон невольно кивнул в унисон. — Она не защищает, она ползает перед ними! Старается угодить каждому чистокровному каблуку, лишь бы изящные ножки не занеслись пнуть ее саму и не прилетело гневное письмецо от мамочки-папочки. — Ее голос понизился до ледяного шепота, налитого старой болью: — В прошлом году... некоторые "джентльмены" из змеиного логова возомнили, что им всё дозволено. Избили второкурсника-пуффендуйца в пустом коридоре. На бедняге... живого места не было. Синяки, сломанная палочка... Слезы. — Она резко сжала кулак. — Я... решила этот вопрос. — Так это была ты!? — Георг вскинул голову, глаза его округлились от шока. Слухи о той таинственной расправе над обидчиками ходили по школе целый месяц!       Августа лишь гордо подняла подбородок, и на ее губах расцвела самоуверенная, почти хищная ухмылка. — А кто же еще, Моррисон? Кто осмелится? — И что же ты натворила? — Мария придвинулась ближе, глаза ее горели азартным любопытством. В этой гриффиндорке чувствовался родственный дух. — Самую малость, – небрежно махнула рукой Августа, но в ее глазах сверкали искры триумфа. — Под конец года они устроили "прощальную" вечеринку в пустом классе. Я пронюхала. И в каждый их бокал с сидром... — она многозначительно прищурилась, — ...подмешала по капельке фирменного "веселящего" зелья. Сильнейшего слабительного. Так и не выяснила, кто именно бил того мальчика... — пожала она плечами с наигранным сожалением, — ...зато уверена: все причастные были на той вечеринке. — Она бросила быстрый взгляд на Георга, чье лицо выражало смесь ужаса и восхищения. — И не смотри на меня так, Моррисон! Ты же потом сам смеялся, когда они, бедолаги, как умалишённые, метались между аудиторией и туалетом весь день! Их важные рожи... — она не сдержала тихого смешка при воспоминании. — Ох, это было зрелище!       Георг покраснел, но уголки его губ все же дрогнули в смущенной улыбке. Да, он смеялся. Тайком. Потому что вид "неприкасаемых" слизеринцев, униженных, был слишком сладкой местью за все их высокомерие. — Выражаю истинное и ничем не прикрытое уважение, Августа, — кивнула Жданова, но ее взгляд стал острым. — Но я слышала, что Минерва все же Малфоя… — Нашу всеми любимую и железобетонно принципиальную старосту, — Августа перебила, ее голос внезапно стал суровым, как гранит, — которая всегда готова была решать проблемы переговорами и правилами до последнего… допекли. Довели так, что она применила волшебство. — Ее слова повисли в воздухе, как приговор, не терпящий возражений. — Но знаешь что? Они слушают только Реддл! — Она с гневом закатила глаза, полные презрения. — На остальных они плюют с высоты Астрономической башни! — Но ведь он… из приюта? — брови Марии сошлись на переносице в глубокомысленной складке. — Как эти спесивые аристократы вообще начали его слушать? Вернее… как они его впустили в свой священный круг, а уж потом и подчинились? Сомневаюсь, что они бы слушали даже своего слизеринского старосту, если слова профессоров для них – пустой звук.       Августа развела руками, ее лицо выражало искреннее недоумение. — Без понятия, честное слово! Первый год… Малфой, Нотт – они пытались травить его, как и всех "недостойных". Но почему-то их пыл очень быстро остывал. Ко второму курсу – тишина. Многие старшекурсники просто не замечали Реддла: он не лез, не скандалил, просто приносил факультету горы баллов. А потом… — она сделала паузу, ее голос стал тише, задумчивее, — …на третьем курсе вдруг – бац! – все резко начали к нему прислушиваться. Словно… — она поискала слово, — …словно он их околдовал. Невидимыми нитями дергал. — Она снова вспомнила тот странный сдвиг. — Потом он стал любимчиком Слизнорта и других профессоров. И вот – староста школы. Да, он пытается утихомирить своих… — она кивнула в сторону Слизерина, — …но либо не может контролировать всех, либо предпочитает смотреть сквозь пальцы на "мелочи". Так или иначе, для всех нас – загадка: как мальчишка без роду, без племени стал богом и царем на факультете «чистейшей крови». — Но разве не на четвертом курсе к нему начали относиться с таким… уважением, Августа? — осторожно вставил Георг Моррисон, приподняв бровь с легким сомнением.       Августа резко повернулась к нему, ее взгляд сверкнул. — Моррисон! — воскликнула она с укоризной, но и с долей превосходства. — Общайся больше с волшебниками с других факультетов, а не только со старостами на советах! Я тебе говорю то, что знаю от весьма достоверного источника. — Она горделиво выпрямила спину. — Как-никак, моя чистокровная кровь, — она подчеркнула это слово с горьковатой иронией, — дает кое-какие преимущества в получении информации в этом… избранном обществе. Даже с учетом того, что я нахожусь на этом "недостойном" красно-золотом факультете. — Ее улыбка стала кривой, но в глазах светилась уверенность в своей правоте. — И что это за источник, можешь сказать? — Мария придвинулась к Августе почти вплотную, ее глаза горели азартом охотника за информацией. — Лестрейндж, — невозмутимо бросила Августа, наливая себе чай с видом человека, сообщающего о погоде. Ложка звенела о фарфор. — Серьезно?! — Жданова откинулась назад, пораженная. — Рейналф Лестрейндж? Лучший друг Реддла? И он... сплетничает с тобой? — Она изучала собранное лицо гриффиндорки, ища следы розыгрыша. — Да, он тот еще болтун под маской важности, — усмехнулась Августа, помешивая чай. — Конечно, он не бежит ко мне с докладами по первому зову. Но поговорить можно. Главное, — она многозначительно подняла палец, — он не брезгует общаться со мной. В отличие от тех же Малфоя или Эйвери, которые только и делают, что кричат о чистоте крови и плюют свысока на всех "недостойных своего внимания". — Она допила глоток и вдруг лукаво улыбнулась, глядя куда-то позади Марии: — А, Минерва! Рубеус! Доброе утро! — Доброе, Августа. И тебе, Георг, — сухо кивнула Макгонагалл, поправляя очки. Ее взгляд скользнул по Ждановой и Моррисону. — Вам бы стоило направиться к профессору Спикл. Она сейчас... — Минерва слегка поморщилась, — ...рвёт и мечет, жаждет узреть вас обоих. Лично. — Ага! — Хагрид, стоявший за ее спиной, ежась от неприятных воспоминаний, зашептал: — Такого дикого крика давно не слышал! Орала: «Как эти... эти коммунисты смеют портить жизнь благородным родам?!» И всё в таком духе... – Он понизил голос: – Профессор Данкуорт мимо шла, пыталась ее успокоить, ну знаешь, вроде: «Успокойтесь, Спикл!»... Только хуже стало! — А что именно говорила Данкуорт? — не удержалась Жданова, ее интерес подстегивало упоминание «коммунистов». — Данкуорт? — Минерва скрестила руки на груди. — Она сказала: «Чистокровных волшебников, позабывших правила воспитания, которым учит как раз ваш предмет, профессор Спикл, неплохо бы самим вспомнить, как следует себя вести с другими волшебниками». — Минерва почти дословно воспроизвела колкий комментарий. — Ох... – Георг Моррисон издал стон, похожий на пиранью. Он опустил голову прямо на стол, укрывшись сложенными руками. — За что мне это все?! — его отчаянный шепот был едва слышен сквозь дерево стола. — Я же просто староста... — За все твои самые лучшие поступки в жизни, дорогой Георг! — Августа похлопала его по плечу с преувеличенным сочувствием, в котором явно читалась ирония. — Ну, и когда же нас ждет эта радостная встреча? И почему именно она? Разве не заместитель директора должен разбирать? — О, тебя ждет не просто встреча, Мария, — Минерва повернулась к Ждановой, ее взгляд был красноречивее слов. — Как раз на «Домоводстве», которое у вас завтра. Она будет вести урок. И могу заметить, – голос Макгонагалл стал суше, – ждет она тебя очень рьяно. Приготовься. Это будет... – она поискала слово, – ...интересный урок.       Над столом повисло тягостное молчание, нарушаемое лишь тихим стуком ложек да подавленным вздохом Моррисона, все еще прячущего лицо. Мысль о предстоящем «уроке» домоводства под руководством разъяренной Спикл казалась Марии куда менее привлекательной, чем прямое столкновение с Малфоем. — Сегодня мы не пойдем к Спикл, — отрезала Мария, вставая так резко, что скамья скрипнула. Ее голос звучал стально, не оставляя места для дискуссий. — Как?! — Георг Моррисон вскочил, лицо его побелело от ужаса. — Она же ждет нас обоих! Лично! — Он задыхался, представляя гнев профессора домоводства. — Она тебе официальную повестку вручила? – холодно парировала Жданова, поправляя мантию. — Вот когда скажет она лично – тогда и пойдем. А сейчас... — ее взгляд метнулся к часам на стене, — ...у тебя что? Зельеварение? — Д-да... – выдавил из себя Георг. — А у меня – История Магии. — Она кивнула в сторону дверей. — Вот и пойдем на свои предметы. — Ее тон не допускал возражений. Не оглядываясь, она двинулась к выходу из Большого Зала. — Еще увидимся, ребята! — бросила она через плечо Августе, Рубеусу, Минерве, оставив Моррисона стоять в оцепенении посреди гулкого зала.       А со слизеринского стола за ними пристально следил взгляд. Холодный, аналитический, как скальпель. Взгляд Тома Реддла. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине черных глаз клокотала ярость. Он уже мысленно представлял, что скажет и что сделает сегодня вечером с Малфоем. За розовый позор. За длинный язык. За то, что этот идиот опозорил весь факультет, опозорил его как старосту школы, подорвал его влияние одним глупым конфликтом с этой... советской выскочкой.       Но вдруг шестеренки его безупречного ума зацепились за новую мысль. Слабое место. Жданова. Она действительно бежала? Сбежала со своей "любимой" Родины? И теперь размахивает лозунгами коммунистов здесь? Предала свои же убеждения? Или... его тонкие губы тронула едва заметная, ледяная тень улыбки, ...пытается оправдать свое бегство громкими словами? Это... Это можно использовать. Очень даже можно. Двойственность. Слабость. Разрыв между словом и делом. Идеальная точка давления. Мысль закрутилась, строя изощренные планы, пока его взгляд, как щупальце, провожал исчезающую в дверях фигуру Марии Ждановой.

***

      Жалящее заклятие, невидимое для глаз и не оставляющее следов на коже, впилось в Абраксаса Малфоя. Снова. Тихий, сдавленный стон вырвался у него, тело непроизвольно дернулось. На глазах у всех собравшихся рыцарей, он уже получил сполна за свой длинный язык, но Тома Реддла это не удовлетворило. Его гнев был холоден, методичен, и он не собирался останавливаться. Шестое заклятие... И тут Реддл заметил: лицо Малфоя стало не просто бледным – оно приобрело призрачную, мертвенную белизну. Глаза закатились, губы посинели, мелкая дрожь била по всему телу. Еще один удар – и он мог потерять сознание или... хуже. Рисковать ценной пешкой, пусть и глупой, было неразумно. Палочка Реддла опустилась. — Друзья мои, — его голос, низкий и властный, разлился по залу, заставляя вздрагивать даже самых стойких. Он медленно прошелся вдоль шеренги стоящих по струнке юных волшебников, его взгляд – тяжелый, оценивающий – скользил по каждому лицу. — Никогда не равняйтесь на мистера Малфоя. — Он кивнул в сторону полубесчувственной, пошатывающейся фигуры. — Волшебник, неспособный удержать собственные мысли в голове, считающий обязательным выплескивать их прямо в лицо противнику – не аристократ. Он – полнейший идиот. — В словах звучало ледяное презрение. — Кичиться чистотой крови и при этом не уметь пользоваться преимуществами, дарованными правом рождения – верх глупости. — Он почувствовал, как власть пульсирует в его жилах, как они ловят каждое его слово, каждое движение. — Но вернемся к главному. Присаживайтесь.       Он легким взмахом палочки – элегантным, почти небрежным – коснулся пустого пространства. Воздух задрожал, загудел низким басовым тоном. И из ничего, как кошмарный сон, материализовался длинный, тяжелый стол из черного дерева, окруженный высокими резными креслами. Через мгновение десять юных волшебников в роскошных, дорогих мантиях заняли свои места – быстро, почтительно, безмолвно. Те самые чистокровные отпрыски древних родов, что пытались сломить его, "выскочку из приюта", на первом курсе. Теперь они покорно следовали его воле, его приказам.       Реддл занял место во главе стола. Его взгляд скользил по лицам: Нотт, Эйвери, Блэк, Розье... Каждый – результат кропотливой работы. Одним он методично промыл мозги, вложив нужные страхи и восхищение. Другими манипулировал, играя на их собственных темных амбициях и слабостях. Некоторые... некоторые пришли сами, почуяв силу, которую он излучал. Но лишь один человек сидел с абсолютной, непоколебимой уверенностью в глазах – Рейналф Лестрейндж. Его правая рука. Единственный, кто знал о его планах во всей их устрашающей полноте. Его истинный друг... и продолжение его собственной воли. Разглядывая собравшихся, Том Реддл строил будущее. И каждый сидящий за этим столом был лишь инструментом в его великой игре. Тень удовлетворения скользнула по его лицу, прежде чем он заговорил, погружая своих "рыцарей" в пучину новых планов. — Что ж, — начал Том Реддл, его голос, низкий и властный, резал тишину, как нож. — Всеми любимый Альбус Дамблдор, по совместительству наш преподаватель трансфигурации... Он проявил нездоровый интерес. Очень уж ему захотелось узнать, — Реддл сделал паузу, его черные глаза, холодные как бездонные колодцы, медленно скользнули по каждому лицу за столом, — о чем же я размышляю посреди бела дня. Поэтому, — его голос стал жестче, металлическим, — каждый из вас, начиная с сегодняшнего вечера, будет изучать Окклюменцию. Я лично буду тренировать вас. Ежедневно. — Он ударил костяшками пальцев по черному дереву стола, подчеркивая каждое слово. — Вы должны уметь защищаться не только физически – чего мы, благодаря упорной работе в прошлом году, достигли с немалым успехом, – но и на ментальном уровне. Защищать свои мысли как неприступную крепость. А теперь... — Он окинул собравшихся своим пронзительным, аналитическим взглядом, заставляя их невольно выпрямиться. — Ждановы. Вернее, старшая. Мария. Она таит уж слишком много загадок для девчонки. Младшего, Александра, — Том слегка мотнул головой, — мы попытаемся переманить. Мальчишка не глуп, но, кажется, пока не владеет занятной для нас информацией или лукавит. Поэтому настоятельно требую обращаться с ним, — он подчеркнул слово, — снисходительно. Что касается старшей... — Том повернулся к концу стола, где сидел Орион Блэк. — Да-да, Орион, я помню твой рассказ о той нелепой ситуации в коридоре. – Увидев самодовольную ухмылку самого юного волшебника в комнате, Реддл чуть заметно кивнул. — Обещаю, в ближайшие дни я разберусь с этим вопросом. — В его тоне не было гнева, лишь холодная уверенность хищника, наметившего добычу. — И еще раз вернемся к Дамблдору. Рейналф. — Он кивнул своему верному соратнику.       Лестрейндж встал. Его поза была почтительной, но в глазах горел азарт. — Один... доверенный друг моего отца, — начал он тихо, заставляя всех наклониться вперед, чтобы услышать, — ...поделился весьма деликатной информацией. Пропала папка с документами. Казалось бы, мелочь? — Рейналд усмехнулся, но в его смехе не было веселья. — Но наш профессор... он теперь каждую свободную минуту только и делает, что носится в Министерство! Выспрашивает, требует, давит – как идут поиски этой "ценной" информации. И вот загвоздка... — Он сделал драматическую паузу. — Никто не знает, что было в той папке. Все инвентарные списки, все упоминания о ее содержимом... исчезли в ноябре прошлого года . А те немногие чиновники, кто работал с ней или хотя бы знал о ее существовании... — Голос Рейналда понизился до зловещего шепота. — ...погибли при весьма... интересных обстоятельствах. Остановка сердца у здорового мужчины. Перелом позвоночника от "неудачного" падения с лестницы в две ступеньки. "Внезапная" старость. — Он развел руками. — Совпадение? Не думаю.       Том Реддл медленно обвел взглядом стол. В зале повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим постукиванием его пальцев по дереву. — Что вы думаете по этому поводу, друзья мои? — спросил он мягко, но в его тоне звучал приказ высказаться.       Первым поднялся Филипп Розье. Он поправил безупречный рукав мантии, его движение было исполнено аристократической небрежности. — По информации, — он слегка кивнул, намекая на высокопоставленных родителей, — которой со мной делились после одного из приемов в Министерстве, можно предположить, что в той папке содержались данные о том, как некие волшебники передавали стратегическую информацию о британских локациях людям в Германию. И не самым благородным, стоит заметить. —Его взгляд стал жестким. — Ходят слухи, довольно громкие среди чистокровных кланов и высших чинов, что среди этих предателей мог быть наш уважаемый профессор. Неспроста же он так лихорадочно ищет пропажу.       Розье изящно пожал плечами, но в его глазах читалась уверенность.       Реддл внимательно наблюдал за ним. Уголки его губ чуть дрогнули – подобие одобрения. — Слухи… Интригующе, Филипп, — произнес он, подчеркивая имя. — Сможешь ли ты через своих родителей добыть больше? Что конкретно было в папке? И главное, — Том прищурился, его голос стал еще тише, еще опаснее, — с какой истинной целью наш профессор уделяет ей такое истеричное внимание? Нам нужны факты, Филипп. Не слухи. Факты.       Он дал понять, что ожидает результата. Игра с Дамблдором вступала в новую, смертельно опасную фазу. Тень удовлетворения скользнула по лицу Тома Реддла.